Шейн Холландер

═════════

Шейн Холландер. Когда Илья впервые, наедине с собой, проговорил это имя вслух, оно прокатилось по языку идеальным, гладким леденцом, который так и захотелось разгрызть — с хрустом, с риском поранить нёбо осколками, — чтобы добраться до скрытой начинки. Леденцом слишком скользким, сладким и, сука, вкусным: как редкий заграничный деликатес, что пробуют лишь однажды и запоминают навсегда. Конечно, Илья знал, как зовут канадца — ещё до того, как тот представился. К декабрю 2008 года в хоккейном мире его имя («Холландер это, Холландер то») уже вызвало достаточно большой ажиотаж, чтобы ему надоело слышать его из чужих ртов. Он даже не имел понятия, как выглядит этот «семнадцатилетний канадский феномен», но уже был полон решимости разъебать его на льду. Естественно, после того, как увидит рожу этого грёбаного вундеркинда. В какой-то момент это превратилось в потребность. Описаний, услышанных от других, ему не хватало, чтобы нарисовать в голове портрет Шейна Холландера. Настоящий смысл даже самого прямого вопроса «Как он выглядит?», конечно, никто не понимал. Все ограничивались скучными «талантливый парень», «юная звезда», «слишком милый для хоккея» — всё это было пересказом того, что Илье и так было известно. Его интересовали не спортивные выжимки из газет, пересказанные сухими ртами. Его интересовало, как, блядь, Шейн Холландер выглядит! Лицо. Волосы. Глаза. На вопрос внутренних журналистов, почему это было так для него важно, Илья ответил не сразу. Он стал искать сам. В газетах, которые попадались в отелях или в раздевалках. В журналах вроде “The Hockey News” с рейтингами перспективных игроков, где Холландер чаще всего упоминался в списках со своими статами, ростом и весом. В ТВ-новостях, в репортажах на каком-нибудь “EuroSport” или «Спорт». Илья переключал каналы по кругу в надежде выцепить плашку с именем своего названого соперника. Казалось бы: что, блядь, сложного в том, чтобы напечатать фотографию этого «невъебенно крутого» канадца, упомянуть внешность или засветить крупняком? Нихуя сложного. Но Илья максимум довольствовался общими планами, толпой фанатов и рожами репортёров на весь экран, хоть и искал так дотошно, будто от этого зависела его жизнь. Всё это дерьмо он изучал больше, чем требовалось. Нахуй его тренировкам и его карьере не нужно было то, что он там искал, но… Но он продолжал перебирать спортивные интервью, послематчевые комментарии в газетах и радиовыпуски о юниорском хоккее. Когда одержимость «Шейном Холландером» затянула его в какой-то непонятный водоворот, Илья снова вышел к своим личным журналистам. Не потому, что хотел. Чувствовал: надо. Он объяснил это тем, что испытывает дискомфорт от неполноты картины. В его восприятии конкурент намеренно прятался и не давал себя изучить, из-за чего Илья оказался в крайне невыгодном положении. Илья Розанов любит читать людей, знать их слабости и предугадывать шаги. Когда все вокруг трепались об этом охуенном хоккеисте, который мог обойти его, занять его место, а он даже не знал, как тот выглядит, Илья терял контроль. Это злило его на уровне инстинкта: тот лидировал, просто существуя невидимым. «Почему меня так волнует, какой у него рот?» — переспросил он тех самых внутренних журналистов, что вечно требуют объяснений. «Это же важно для игры. Разве нет?» Позже Илья понял, что то, чем он занимался, в пизду не впёрлось его игре. Как он это понял? Илья захотел знать, как пахнет Шейн Холландер.

· — — — ·

С трудом, с помощью словаря и переводчика, Илья высматривал хоть что-то, что удовлетворило бы его скрытого художника, но не находил ничего, кроме попыток Холландера ответить небанально на банальные вопросы журналистов. Ни лица. Ни намёка на внешность. Нихера. Бесило. Приходилось самому представлять этого ублюдка. Все описания, стереотипы и клише смешались в какой-то молочный коктейль. Со вкусом банана. Он рисовал себе Холландера как грёбаного ангела-хоккеиста: светлые кудри, падающие на лоб, голубые глаза, которые наверняка блестят, когда он забивает, и долбаные розовые губы, улыбающиеся на камеры местных телеканалов (да и вообще всем подряд). Илья знал, что врёт себе: не все канадцы блондины, но получался именно такой принц. Шейн Холландер был где-то там. По Шейну Холландеру все вокруг ссались от восторга и пророчили ему первый номер. Илья не привык полагаться на чужое мнение. Ему нужно было подтверждение — реальное, осязаемое, на льду, — но пока он мог только ждать и пережёвывать чужие слова. Картинка не уходила. Только с каждым разом становилась всё чётче. Навязчивее. Илья стискивал зубы, продолжая дрочить, даже когда мысли о ёбаном Холландере возвращались — будто тот специально лез то в его голову, то в постель, желая победить и здесь. И побеждал, нахуй стирая фантазийные лица девушек, пытающихся развлечь своего кумира перед сном. Член наливался до отказа, когда обозлённый Илья грезил победой в первом матче с канадцем. Пользуясь привилегией победителя, ебал его перед фанатами, впечатывая в борт, пока тот, обессилев, не падал на колени. Тогда Илья наклонялся, снимал его шлем, хватал за мокрые волосы и лизал шею. Горячую. Потную. Солёную. С запахом льда, адреналина и поражения. На холодном многолюдном стадионе Илья слушал, как побеждённый Холландер превращает его имя в стоны — под губами чужая шея дрожала с каждым вздохом, — и сам звал соперника по имени, ощущая, как оно вибрирует на языке, подстёгивая возбуждение. Часть зрителей в этот момент орала в голове, срываясь на жалкий визг. “NO-O-O, HOLLANDER!” “WHAT THE FUCK, HOLLANDER?!” Но их голоса тонули — как тонуло и имя Холландера — в криках большинства, скандирующего фамилию Ильи. “RO-ZA-NOV!” “RO-ZA-NOV!” “RO-ZA-NOV!” Этот сюжет не надоедал. Под рёв трибун Илья кончал. В фантазиях — на дрожащего от обиды противника. Раз за разом. Густыми брызгами — прямо на лицо, губы; на высунутый, жадно ловящий воздух, язык. Мощно, долго. С таким рыком, который сдержать было невозможно. Блядь, как же охуенно он кончал… «Шейн Холландер» в дрочке становилось мантрой. «Шейн Холландер… Шейн Холландер… Шейн Холландер…» Илья ебал это имя. Казалось, это единственное настоящее, что у него было. Он выговаривал «Шейн» по буквам, будто вбиваясь в него по сантиметру. «Холландер» — уже медленнее, с придыханием растягивая первый слог, с резкими рывками руки у головки члена. Повторял вслух снова и снова — до мучения оттягивая разрядку, — смакуя каждый звук этого имени своим голосом, пока он не начинал дрожать от напряжения. Было кайфово настолько, что казалось: он трахает ёбаного принца хоккея прямо сейчас. В реальности Илья раз за разом то кончал в раковину, то взрывался в кулак. С «Шейном Холландером» на языке. Вдоль позвоночника прокатывалась судорога, выгибающая дугой, а пальцы на члене сжимались сильнее, натягивая крайнюю плоть, выдавливая всё, что хотелось спустить на лицо «соперника». После Илья открывал воду или лениво протирал сперму из пупка уголком одеяла. Уже не злился. Остывая в постели, по обыкновению смотрел в потолок и думал. «Это пройдёт. Как только увижу его вживую и разъебу на льду». Но в глубине души он знал: после этого будет только хуже. Илья Розанов хорошо себя знал.

· — — — ·

Так и продолжалось. Пока однажды, незадолго до поездки в Саскачеван, в «Спорт-Экспрессе» (который любил переводить всё про будущих звёзд НХЛ) не засветилась идеальная мать Шейна Холландера. «— Мы очень гордимся нашим сыном, — делится Юна Холландер. — Я японка по происхождению, мой муж — канадец. Мы очень любим хоккей, и с самого детства Шейна мы видели, сколько он вкладывает в эту игру: бесконечные тренировки, дисциплина, отказ от многого ради льда. Он живёт хоккеем: это началось ещё в три года, когда он впервые взял в руки клюшку. Мы всегда говорили ему: «Работай усердно, будь собой — и всё получится». Шейн — наш единственный сын, и для нас он уже победитель». Илья почувствовал неожиданный хит в борт, хоть и лежал на кровати. Из лёгких выбило весь воздух. Перечитал пять раз: японка. Значит, в его фантазиях этот голубоглазый «ангел-хоккеист» со светлыми кудрями — полная херня. Он нашёл тот ключ, что искал. Воображаемая картинка перестраивалась на лету. Чёрные прямые волосы. Тёмные глаза с лёгким прищуром. Фарфоровая зеркальная кожа, как у всех японцев. Полуазиат. Экзотический, скромный, с этой восточной гладкостью, делающей «слишком милый для хоккея» не просто клише, а реальностью. Член в спортивках дёрнулся. Илья вслух выругался и отшвырнул журнал. Шейн Холландер не просто талант — он продукт японской дисциплины и канадской выдержки. Это открытие разожгло конкурентный огонь сильнее, и Илья решил разъебать его так, чтобы этот полуазиатский Голден Бой забыл, как дышать, не пропустив его имя через себя; чтобы даже его собственное тело не могло получить заветный глоток воздуха, не вспомнив Илью Розанова. Захотелось как можно скорее воплотить фантазии в реальность. Илья встал, прошёлся по комнате, пытаясь усмирить возбуждение. Но новая чёткая картинка не уходила. Он снова покатал на языке это имя. «Шейн Холландер». Удивительно, но в нём не появилось ничего азиатского. Ничего острого, перечного или хоть сколько-нибудь пряного. Оно стало ярче. Ещё… вкуснее. Илья тут же рванул в ванную комнату. «Шейн» теперь ощущалось слишком нежно, мягко. Коротко. Недостаточно. «Холландер» следом — и эта продолговатая фамилия сделала леденец крупнее, полноценнее, позволяя смаковать достаточно долго, чтобы распробовать все ноты карамельного молочного вкуса с ореховым оттенком. Илья яростно дрочил в раковину, представляя обновлённого соперника. Во рту ощущался привкус сливок. Кончил слишком быстро. Остановиться на одной разрядке не смог и снова дёрнул рукой, усиливая волны оргазма. В зеркале напротив увидел себя: член в кулаке, напряжённые мышцы живота, открытый рот. И охуел от своего взгляда. Он не задавался вопросом, почему это имя так его заводит. Это было так же глупо, как терпеть голод, когда перед ним благоухал стейк, съесть который в его строгой диете наконец стало возможным… До чемпионата мира по хоккею среди юниоров в Саскачеване оставалось меньше месяца.

· — — — ·

На тренировочный каток Илья вылетел, готовый искать «Шейна Холландера» среди лиц, спортивных маек и окликов. Но Шейн Холландер нашёл его первым. Сначала привлёк его внимание в середине тренировки, а часом позже предстал перед ним на улице собственной персоной. «Ебать». Убогая фантазия Ильи столкнулась с реальностью и проиграла. Илья не считал своё воображение убогим, но из-за того, что личико канадца оказалось катастрофически охуенным, его прошлые попытки «нарисовать» соперника казались теперь совершенно жалкими. Порозовевшие щёки на возмутительно безупречной коже. Губы — такие пухлые, будто он только что сосался. Веснушки — как нарисованные, ненастоящие, — отчего возникло желание прижать к ним большой палец, чтобы стереть. Всё это делало Шейна Холландера слишком реальным. Когда веснушчатый парень представился, Илья нахмурился. Изо рта чуть не выпала сигарета, и он стиснул зубы, прикусив самый кончик фильтра. Сжал протянутую руку слишком сильно. Она оказалась необычайно тёплой. «Шейн Холландер», тысячи раз произнесённое Розановым, сказанное самим канадцем, прозвучало по-девственному чисто. Слишком скромно, слишком красиво для соперника, которого Илья уже ненавидел. И неоднократно ебал. Илья привык к другому. Захотелось ударить его и попросить повторить. Во рту ощутимо прибавилось слюны, словно леденец, который он всё это время смаковал, вдруг стал кислым. Илья сглотнул. Теперь тянуло проглотить эту конфету целиком. Всё, что говорил вежливый канадский мальчик, растворялось в воздухе, не достигая сознания. В тот момент Илья про себя повторил его имя и с ужасом обнаружил, что отныне оно отдаётся эхом не своего собственного голоса. Ощущения, последовавшие вслед за этим, мало чем отличались от того, как если бы его бросили в кипяток. Низ живота скрутило тёплым спазмом. Наверное, из-за ярости. Сорвавшееся в бешеный ритм сердцебиение, пот в подмышках — всё это показалось Илье чересчур неправильным для простого перекура на морозе. Он нахмурился ещё сильнее. Когда парень протянул руку во второй раз, Илья пожал её уже намеренно крепко. Холландер снова выиграл. Просто назвав своё имя первым. Позже Розанову стало на это похуй. Он разъебал ублюдка на юниорском чемпионате, забрав золотую медаль в его родной стране, и стал первым номером драфта НХЛ, как и мечтал. В тот же вечер, после финальной игры турнира, он подрочил с «Шейном Холландером» на языке так охуенно, как никогда раньше. Конечно, о том, что Илья надеялся это прекратить, он и не вспомнил.

· — — — ·

За одной одержимостью пришла другая. Ему приспичило произнести «Шейн Холландер» прямо в веснушчатое лицо — увидеть, как розовые губы дрогнут, услышав своё имя от соперника. Но оказалось проще сунуть Холландеру в рот свой член, чем его же собственное имя. Илья думал, что, возможно, раздувает из этого слишком большое событие. Если точнее, то занимается какой-то хуйнёй, высматривая нужную ему возможность, собираясь с духом и анализируя причины этого желания. Но когда во время первого совместного матча в рамках НХЛ Илья увидел, как от его слов дрогнул кадык Холландера — словно тот физически заглотил своё же имя, — Илья убедился, что в этом жесте не было ничего простого. Ни для кого из них. — Шейн Холландер. Русский акцент сделал его грубее, чем оно звучало в голове голосом иностранца. С языка Ильи оно сошло с мелодичной, вибрирующей глубиной, с тягучей, почти плотской «е» в начале и с хрипотцой на «Х». Он хотел, чтобы Холландер ощутил каждую букву как зубы на своей коже. Паузу между «Шейн» и «Холландер» Илья выдержал специально, чтобы «Шейн» прозвучало обманчиво-весомее — так, будто за ним больше ничего не последует. Интервала оказалось достаточно для того, чтобы канадец успел прищуриться, проверяя, не ослышался ли. На резком выдохе, превратившемся в облачко пара, его губы дрогнули и приоткрылись шире. Следом мягко сомкнулись, и язык мелькнул между ними, смачивая, как перед поцелуем. Илья видел в реальном времени, как румянец соперника растекается далеко за пределы щёк. Холландер насупился, буркнул что-то в ответ и покачал головой, словно спорил сам с собой. Его зрачки на мгновение сместились в сторону, а потом он снова уставился на Илью — с тем голодом, что Илья видел в зеркале в своих собственных глазах. От взгляда над этими блядскими коричневыми звёздочками у Ильи внутри всё взорвалось. Казалось, грёбаный Холландер уже знал, что Илья видел его тысячи раз во снах. Знал, как Илья заставлял его губы, перемазанные ярко-розовой помадой, давиться членом, как водил слюнявой головкой по его веснушкам, как кончал на них и смотрел на белёсый звездопад. Знал, как Илья ебал его на катке, топя лёд под красивой спиной, и как прокручивал ту самую сцену из воображаемого первого матча: с захватом за волосы и своим именем на губах. И теперь Холландер просто ждал, что будет дальше. Илья сказал ему что-то ещё, чтобы отвлечься, но пиздецки твёрдый член под хоккейной формой не позволял забыть об этом переглядывании всю игру.

· — — — ·

Со временем, глядя на лицо Холландера или произнося его имя, Илья злился всё больше. Возможность не только дрочить на него, но и трахать только усугубляла положение своим наличием и тем, что от неё, казалось бы, было невозможно избавиться. Им обоим. Холландер хотел его, и в своих желаниях был напористым до такой степени, что Илья нахуй забывал все слова на английском. Из-за этого парня он терял контроль над тем, что говорил, что делал, о чём думал. Илья ненавидел собственное бессилие — когда он не мог держать себя в руках, — но его пиздец как засасывало. Грёбаный Холландер так сильно — как долбоёб — радовался их встречам, но при этом пытался скрывать это на своём лице, в глазах и в голосе, что Илья даже не знал, что из этого доставляло ему большее удовольствие. Удовольствие Илья любил и с детства считал, что ему доставалось его куда меньше, чем другим. Лишиться этого кайфа он, конечно, не мог, хоть и подозревал, что вся эта забавная хуйня лепила из него недалёкого наркомана. В лучшем случае. Но в один момент до него дошло, что Шейна ёбаного Холландера стало слишком много в его жизни. Больше, чем следовало. В какой момент до него это дошло? Когда Илья поймал себя на мысли, что его желания больше не соответствуют простому плану потрахаться.

· — — — ·

Из этого ебучего водоворота каждый из них старался вырваться по-своему. «Не знаю, зачем мы снова это сделали…» по мнению Ильи срывалось с губ Холландера слишком тихо, чтобы разобрать в этих вздохах вопрос или утверждение. Его попыток соскочить Илья даже не замечал. Тот, в свою очередь, тоже слышал только то, что было удобно ему. И Илья ждал. Ждал той самой возможности, в которой он не окажется проигравшим. Он ждал долго и считал себя достаточно здравомыслящим и сдержанным, чтобы не уподобляться этому долбоёбу. Но, увидев своё отражение в зеркале напротив — как он сидит на пуфе в прихожей бостонского номера в ожидании Холландера, дёргает ногой и катает золотое распятие на цепочке, как на ёбаных американских горках, — понял, что вот он — настоящий долбоёб.

· — — — ·

Илья смотрит на экран телефона. Оказывается, прошло всего четыре минуты. Медленно кладёт распятие на грудь, проводит по нему подушечками пальцев и снова смотрит в зеркало. Блядь. Как собака, ждущая хозяина у порога. Подскочив, он шагает в сторону — от ёбаного зеркала, двери и пуфа — к мини-бару. В горле пересыхает с каждой потерянной минутой всё больше. В дверце холодильника звякает алкогольное изобилие миниатюрных бутылочек. Осмотрев содержимое, Илья берёт воду в стекле. Залпом выпивает, но вместо утоления жажды отчётливо чувствует отвращение. Он ведь даже не пытался по-настоящему… Чтобы в очередной раз так унизительно не бежать из своего дома в отель, куда заселилась команда «Монреаль Метрос», чтобы не рисковать своей карьерой и будущим, чтобы не сходить с ума по миловидному канадскому мальчику со вкусным именем и ещё более вкусным телом, — Илья даже не пытался сделать что-то, что помогло бы мистеру Большая Ошибка от него отказаться. Пустая бутылка летит в мусорное ведро. Звон удара стеклянной тары о металлическое дно он не слышит. По пути до кресла Илья по привычке стягивает футболку. Он никогда не мог лишить себя удовольствия спровоцировать Холландера стонать только от одного взгляда на его обнажённое тело. Наслаждаясь производимым собой эффектом, Илья всегда с усмешкой наблюдает, как тот забывает дышать и давится слюной, рассматривая его мышцы, проступающие под смуглой кожей сексуальным рельефом. Прямо на глазах Ильи дрожь исправно пробегает по телу канадца, когда тот разглядывает его кудрявые завитки на груди и сетку вен на предплечьях, — несомненно предвкушая, как оставит на его теле красные, переходящие со временем в лиловые, следы зубов… Илья трясёт головой, возвращая себя в реальность. Наверное, для начала ему самому необходимо прекратить делать то, что мешает Холландеру с ним порвать… Упав в кресло, Илья надрывно вздыхает. Думает. Теперь ему кажется, что время бежит слишком быстро. Тихий стук в дверь вырывает его из воспоминаний. Он смотрит на светящиеся красным цифры часов у кровати и сознаёт, что прошло всего шестнадцать минут с тех пор, как он отправил сообщение с номером своей комнаты несколькими этажами выше той, где остановился Холландер. Охуеть, это их новый рекорд! Илья быстро пересекает номер, старательно избегая отражения в зеркале, и открывает дверь, запуская Шейна Холландера.

· — — — ·

Дверь закрывается за спиной канадца с неожиданно громким щелчком. Губы Ильи разъезжаются сами, обнажая зубы в такой радостной лыбе, что самому становится тошно. Холландер впадает в ступор. Моргает один раз, второй. В глазах замешательство: такой приём для него в новинку. Ещё бы: Илья Розанов так улыбается только на льду, когда сдёргивает перчатки, перед тем как разъебать кому-то нос. Его улыбка — это оружие, и капитан «Монреаля» это знает. Гость не двигается с места, считывая обстановку. Едва заметно принюхивается, как всегда пытаясь уловить в воздухе запах сигаретного дыма. Даже сейчас, прискакав на заветный трах — первый за три месяца, — Холландер не может удержаться от того, чтобы не проконтролировать, не курил ли его главный соперник. Илья разводит руки в стороны и хлопает в ладоши. Один раз. — Поздравляю! — вырывается бодро, как у тренера, и канадец нервно оглядывается на дверь, очевидно ожидая, что сейчас ворвутся фанаты, журналисты с камерами и вся его, нахуй, команда. Илье это нравится: такой щенячий рефлекс. Он мысленно отправляет его в карман: пригодится позже, когда этот Голден Бой снова начнёт вести себя вызывающе-равнодушно (что до опизденения бесит). Но он признаёт: звук действительно получился слишком громким для ситуации, где один звёздный игрок в хоккей тайно пришёл в номер к другому поебаться. Быстрым шагом Илья проходит вглубь комнаты и возвращается в прихожую с двумя стаканами рокс и бутылкой виски. Этот односолодовый он терпеть не может — слишком приторный и спиртуозный, — хотя его активно рекламируют по всему миру. Но сегодня он чувствует себя победителем: Холландер пришёл за шестнадцать минут, побив прошлый рекорд Ильи в двадцать с небольшим. Почему бы за это не выпить? За рекорд, который никто никогда не узнает. Наливает неаккуратно. Рука, сжимающая горлышко бутылки, дрожит. Виски плещется через край первого стакана, оставляя янтарные следы на полировке комода. Второй наполняет более сдержанно, но всё равно на два пальца выше нормы. Илья хватает оба рокса и суёт один канадцу. Тот не успевает отказаться; пялится то на виски, то на Илью. Взгляд — абсолютно потерянный. Как у человека, которому всучили гранату и сказали, что это конфета. — С чем? — в его вопросе растерянность, он держит спиртное, но к губам не подносит. — С сегодняшней победой? Чужое напряжение стекает по груди Ильи растопленным шоколадом, собираясь где-то внизу живота. Он поднимает свой стакан, наклоняет его в сторону другого. Стекло встречается со стеклом с музыкальным звоном, намеренно громким. — С самым быстрым прибытием на мой хуй, Холландер! — слова выходят с долей траурной торжественности, отточенной Ильёй в четырнадцать лет перед зеркалом за репетицией тоста для похорон отца. Он отпивает. Дрянной алкоголь обжигает горло, оставляя такое гадкое послевкусие, что хочется вырвать себе язык. Илья морщится — непроизвольно, не играя, — и смотрит на полуазиатского мальчика сверху вниз, хотя тот почти одного с ним роста. И прикладывается к пойлу ещё. Поморщившись во второй раз, Илья спрашивает себя: что он, блядь, вытворяет? — Да пошёл ты, — фыркает Холландер. Так и не отпив, ставит стакан на комод. Стекло касается дерева с раздражённым стуком. Виски поднимается беспокойной волной, но не проливается. — Долбоёб. Канадский акцент делает ругательство почти ласковым. — Я… — он проводит рукой по задней поверхности шеи. — Я просто был внизу, в лобби. Думал взять… пива. — Его взгляд скользит по стене с триптихом. Зрачки следуют за изображёнными на левой панели нитями — золотой и серебряной, — которые вьются параллельно по спирали сквозь чёрное как ночь пространство; каждая по своей траектории, но неизменно сближаясь друг с другом на очередном витке. Он смотрит на эту композицию слишком долго, пока наконец не переключается на текстуру светло-серого ковролина, а затем на собственные кроссовки. Словно только сейчас до него дошло, что следовало бы разуться, и он принимается скрупулёзно развязывать шнурки. Дрожащими пальцами. — И твоё сообщение пришло как раз вовремя, так что я… — на последней фразе его голос становится выше на полтона. Илья замечает это всегда — этот микроскопический сдвиг вранья (ещё он постоянно бывает в моменты приколов на тему того, что Холландер исправно ждёт хуй соперника, а не перебивается чьим-то чужим на стороне). — …И вообще — я даже не бежал. Я шёл нормальным шагом. Просто лифт быстро приехал… Илья не слушает. Он знает каждое слово в этой лжи наизусть, потому что сам использовал такие же, оправдываясь перед собой за прошлый рекорд. Рекорд по добиранию до задницы Шейна Холландера. «Я шёл нормальным шагом. Просто лифт быстро приехал». Дальнейшие слова Холландера проскальзывают мимо ушей, как конча сквозь пальцы. Илья даже не пытается их разобрать, потому что всё, что ему нужно знать, он уже видит. Чёрная бейсболка. Нависает над глазами так, что от веснушек остаётся только тень. Конспиративная хуйня. Будто это поможет остаться неузнанным. Будто кто-то, увидев эту линию челюсти, эти розовые губы, эту карту созвездий на скулах и рельефные плечи, не узнает в нём Шейна грёбаного Холландера со второй строчки драфта 2009 года. Белая футболка. Тонкая настолько, что даже просвечивает — там, где ткань натягивается на груди. Чётко, как на ладони, проступают лиловые островки ареол, которые Илья в прошлый раз лизал, кусал и мял, пока они не распухли, а Холландер не выплеснулся себе на живот. Под языком мгновенно собирается слюна. Илья сглатывает, но это не помогает: слюноотделение увеличилось как у изголодавшейся дворняги, учуявшей еду. «Он специально это надел?» Скорее всего, нет. Но член в спортивках Ильи всё равно встаёт колом, потому что и разницы нет. Эффект тот же. Пальцы Холландера с аккуратно подпиленными ногтями до сих пор копаются со шнурками. Старается не торопиться. Илья замечает всё. Слышит его тяжёлое дыхание, даже не приближаясь: грудная клетка под белой футболкой ходит ходуном, как в ситуации катастрофической нехватки воздуха. Предвкушение настолько сильное, что лёгкие отказываются нормально работать? Или это из-за бега до члена, что подарит ему сказочные оргазмы?.. Да похуй (скорее от всего сразу). Стоит этой канадской заднице только оказаться в постели, Илья тотчас сорвёт с неё джинсы, как это делал уже сотню раз в фантазиях и добрый десяток — в реальности. И тогда Холландер начнёт задыхаться по полной. Где-то в запотолочном пространстве работает вентиляция — размеренный гул смешивается с их сбивчивым дыханием. Таким, каким оно бывает, когда знают, что сейчас один поставит раком другого и жёстко выебет. Наконец Холландер распрямляется и снимает кепку. Влажные чёрные волосы прилипли ко лбу, вискам, шее — успел принять душ. Капли застыли на кончиках прядей милыми иголочками. Илья перестаёт пялиться, чтобы в конце концов отставить свой стакан. На лице появляется холодный изгиб, недружелюбно открывающий зубы; голос делается вкрадчивым, проникающим в самое нутро: — Знаешь, что бывает с теми, кто приходит слишком быстро? Рот напротив открывается. Чтобы ответить или чтобы спросить. Но Илья не даёт. Он набрасывается. Не целует, не обнимает. Это чистой воды нападение. Илья стремительно влетает в чужой рот, как в ворота соперника на завершающей секунде третьего периода. Спина канадца ударяется о стену, и он как-то чересчур болезненно мычит. Илья видит его глаза в последний момент перед смыканием век и успевает поймать решительный, согласный взгляд — Илья, блядь, без ума от него! Язык штурмует полость, сдобренную мятой, с горьковатым фармацевтическим привкусом зубной пасты. Чистил зубы — как всегда перед их встречами. Более того, наверняка не обошлось без дурацкого скребка для языка, который лично у Ильи вызывает только отвращение (какая-то хуйня для тех, кто боится собственного запаха). От одной мысли о том, как этот кусок пластика скребётся во рту, у Ильи передёргивает плечи, но канадец стопудово им пользуется, потому что он же, блядь, идеальный. Илья улыбается. Кусает его нижнюю губу — пиздецки сладкую, — тянет на себя, натягивая кожу. Поочерёдно захватывает зубами эти грёбаные, до охуения лакомые дольки — мясистые, мягкие, гламурные. До одури съедобные. В такие моменты невозможно сдержаться, и Илья срывается на русский, отстранившись — чтобы просто смотреть на них: — Господи, какие же у тебя вкусные губы. Всегда мечтал их выебать. Раскосый взгляд Холландера доказывает, что он, конечно же, нихуя не понял. Но Илья всё равно ненавидит себя за эти слова. Он вонзается в розовую мякоть и отпускает, чтобы вцепиться снова — уже ближе к уголку рта. Под его напором губы окрашиваются в откровенно-малиновый; от трения, от слюны, от укусов становятся горячими, влажными, более пухлыми и ещё более блядскими. Их хозяин стонет Илье в рот, инстинктивно тянется следом, не в силах вынести даже секунды без этого грубого внимания, и его руки взлетают к усеянной родинками спине. Ладони оказываются на голой коже. Сначала подушечки просто тискают. А потом Холландер перестаёт себя контролировать. Пальцы растопыриваются, захватывая как можно больше поверхности, шарят по мощному торсу. Жадно — как и полагается при первой встрече за целых три месяца. Короткие ногти вдавливаются, желая оставить отпечатки на коже. Тонут в ней. Рисуют дорожки, которые превратятся в алые следы под хоккейной формой. Илья любит знать, что у него под джерси «Бостона» — метки капитана «Монреаль Метрос», в порыве страсти превращающегося в зверя. Он обожает их носить. Но никогда в этом не признается. Сжимая лицо соперника в ладонях, он по-собственнически больно кусает его верхнюю губу, и тот отвечает царапинами, наказывая за жгучий укус. Воздух кончается — Илья отрывается от истерзанной плоти и утыкается лицом в изгиб шеи. Туда, где пахнет кожей, распаренной для него, спортивным гелем для душа и животными феромонами. Хочется вдыхать всё это до головокружения, пока лёгкие не начнут гореть в эндорфиновом тумане. Он фанатично вбирает в себя этот запах, вытесняя засевшие ноты тесной прихожей номера: хлорку, чужие сигареты и навязчивый лимонно-сосновый дезинфектант, каким горничные щедро поливают всё вокруг в попытке создать иллюзию стерильности. Язык находит мокрые кончики волос — припадает к ним, пробует, собирает влагу, оставшуюся после душа. Нос вжимается в ямку за ухом — туда, где двумя миллиметрами ниже бьётся пульс. Илья глубоко вдыхает, жаждая забрать этот миг с собой на следующие месяцы разлуки, на все те ночи, когда он будет дрочить, шепча имя соперника. Холландер всхлипывает. Балдеет, что пиздец. Его трепет ощущается губами, подбородком, каждой клеткой лица, утопленного в чужой шее. Илья задирает полупрозрачную футболку: руки скользят по гладкой коже живота, по рёбрам, по горячим бокам, по ляжкам. В моменте Холландер напрягается, втянув воздух сквозь стиснутые зубы с таким специфичным свистом, будто Илья провёл по открытой ране; дёргается, пытаясь уйти от прикосновения, но тут же замирает, вжимается спиной в стену — и его мышцы вновь расслабляются. «Шестнадцать минут», — думает Илья, смещая ладони на податливый изгиб спины, на пот. Особенная, сладкая испарина проступила на пояснице Холландера не иначе как от неуёмного волнения. В такие моменты сердце колотится так, что сосуды расширяются, а мозг выбрасывает столько адреналина, что тело не справляется и начинает течь. «Грёбаных шестнадцать минут от моего сообщения до стука в дверь», — Илья продолжает смаковать эту мысль и плотнее льнёт к телу другого. Он не надел трусы, и вставший член болезненно упирается в стояк Холландера через дурацкие слои ткани, что только добавляет остроты. Просунув своё колено между его ног, Илья слышит новый придушенный болезненный стон, от которого у него в животе будто рванула граната — всё нутро взорвалось и осыпалось раскалёнными осколками прямо в пах. Он не задумывается, почему канадец так странно ахает. Только чувствует, как от этих рваных вздохов его собственные штаны на головке промокли от предсеменной жидкости насквозь. Илья снова вгрызается в его рот — жадно, грязно, без намёка на технику. Язык толкается в язык, зубы стучат о зубы, слюна течёт по подбородку — и похуй. Где-то между поцелуями на лицо Холландера выползает улыбка. На периферии сознания всплывают три долбаных месяца разлуки. Илья заражается и тоже начинает улыбаться. Лицо превращается в тупую, уродливую маску радости, которую он не заказывал. Но он не может иначе — лицо живёт своей жизнью. Это всегда происходит с ним помимо воли: как чихание, зевок или эрекция от встречи с блядским канадским мальчиком с аппетитными сосками в обтягивающей футболке. На секунду они отрываются друг от друга. — Розанов… — тёмные глаза смотрят на него снизу вверх. В полумраке прихожей они кажутся огромными, с расширенными искрящимися зрачками, занимающими почти всю радужку. Напомаженные слюной губы растянуты в счастливом изломе, нос слегка морщится. Живот сводит от одной только этой картины. Илья лыбится в ответ. Как идиоты… Как долбоёбы, не видевшиеся три месяца и готовые разрыдаться в вонючей прихожей из-за того, как сильно они соскучились. С голодным взглядом, с влажными ресницами, с этим дурацким румянцем, растёкшимся от скул до самых ключиц, — Холландер сияет как ребёнок, получивший в подарок долгожданного щенка. Блядь. — Не мне одному этого хотелось, да? Эта его фраза ударяет под дых так, что любой силовой показался бы лаской. Ухмылка Холландера становится шире. Наглее. Увереннее. Улыбка самого Ильи сползает с лица. По ощущениям он словно оказался в эпицентре ёбаной катастрофы. Губы смыкаются в тонкую линию, глаза сужаются. Взгляд колючий — как на пресс-конференциях, когда журналисты лезут не в своё дело. Где-то внутри звучит холодный, рациональный голос, всегда напоминающий ему, что он не должен зависеть от канадского члена во рту. Это слишком похоже на… В голове проносится план. Вспышка. Вспышка. Вспышка. Набор картинок, которые он сотни раз прокручивал в фантазиях, но так и не решался воплотить в реальность. Слишком гадкие были… даже для него. Но сейчас — в самый раз. Только вот что: Холландеру нравится, когда Илья с ним груб. Укус — стон глубже. Шлепок — стон откровеннее. «Шлюха» — и тот уже рычит… Придётся постараться. Соперник теперь лыбится нервно, явно не вдупляя, почему изменилось выражение лица Розанова, а воздух между ними стал холоднее. — Что с тобой? — Холландер напоминает киношного персонажа, ставшего свидетелем чьей-то одержимости. Рука, неизвестно когда оказавшаяся у Ильи в штанах, до этого тёплой ладонью обхватывающая его стояк, выныривает обратно. — Я в порядке. — Илья смотрит на часы. Дешёвая пластиковая коробочка с ярко-красным таймером на прикроватной тумбе — подарок персонала для тех, кто не пользуется телефоном. — Сколько у тебя времени, Холландер? — Два часа. У нас два часа. «Сто двадцать минут… Семь тысяч двести секунд». — Иди в комнату. Раздевайся. Я сейчас, — он кивает в сторону проёма, где виднеется край кровати, разобранной заранее. Белоснежная хлопковая простынь сбита в такой хаос, словно на ней уже трахались, хотя Илья просто не мог усидеть на месте. Обнажённый торс ловит движение воздуха — Холландер проходит мимо него в комнату. Его всклокоченные волосы уже высохли. Лопатки играют под футболкой — в такт шагам. Илья смотрит на перекатывающиеся под тонкой тканью мышцы и думает о том, как сильно он ненавидит его красивую спину. Илья ступает в ванную, не глядя под ноги. Плечом задевает косяк. Не сразу находит выключатель. Сколько они целовались? Три минуты? Пять?.. Десять? Свет заливает помещение, и Илья поднимает глаза к зеркалу. Небольшой пучок из отросших волос растрепался. Щёки по-уебански порозовели. Стояк прижат к животу резинкой спортивок — влажный сливовый кончик выглядывает за границу ткани. Илья машинально поправляет его, пачкая пальцы предэякулятом. Течёт, блядь, как грёбаный смеситель, который сломался. Открывает кран. Холод отрезвляюще бьёт в ладони. Набирает полные пригоршни и швыряет воду в лицо. «После такого он точно не захочет меня видеть». Воспитанный маменькин сынок, непревзойдённый спортсмен с вежливыми ответами на пресс-конференциях оденется и уйдёт, хлопнув дверью так, что картины посыпятся со стен. И в следующий раз, когда Илья напишет: «1110», он ответит: «Fuck that shit, Rozanov». Капли воды застревают между ресниц. Илья моргает, и они стекают по щекам солёными дорожками. Он грубо трёт лицо, пока кожа не начинает гореть. Ему больше не придётся считать дни до следующей встречи. Илья почти верит в это.

· — — — ·

Когда Илья возвращается в комнату, Холландер уже сидит голый на краю кровати. Рядом с ним предусмотрительно разложены смазка и презервативы. Снятые джинсы, футболка и трусы-боксёры как всегда показательно-правильно лежат аккуратной стопкой на кресле. Но белые носки всё ещё остаются на ногах. Ссутулившись как статуя — как какой-то «Мыслитель», — Холландер держится за край левого носка, очевидно, не решаясь его снять. Янтарный свет от канделябров над кроватью маслянисто разливается по комнате, пробиваясь сквозь тканевые абажуры. Он ложится на его обнажённое тело медовыми бликами, подсвечивая образцовую атлетическую форму, и Илья замечает на внутренней стороне его правого бедра огромную гематому. Большое тёмно-фиолетовое пятно с багровым центром расползлось по нежной коже: там, где бедро переходит в пах и где нет защиты. Штаны не предусматривают накладку в этом месте из-за того, что туда не ждут удара, но шайба всегда находит наименее защищённые части тела. Пазл в голове Ильи собирается за долю секунды: почему Холландер болезненно всхлипывал в коридоре и почему он был таким медленным на сегодняшней игре (хотя это всё равно не помешало ему выиграть со счётом 3:2). Проблемная зона. Одно из самых уязвимых мест. Илья по себе знает, каково это: каждый шаг — удар, каждое движение на льду — трение штанов, раздражающих и без того воспалённое место. Каждый поворот — яркая вспышка, от которой перехватывает дыхание и темнеет в глазах. Не в первый раз он видит следы от ушибов на этом теле. Бывало и раньше: желтушные разводы на бёдрах, лиловые пятна на плечах, россыпь мелких отметин на руках — там, где плоть встречается с клюшками, шайбами, бортами. «Профессиональный окрас» каждого, кто выходит на лёд. Илья и сам постоянно сталкивается с этим. В конце сезона его тело напоминает карту Вселенной с её множеством галактик. Но в прошлые их встречи кровоподтёки уже почти проходили или их не было вовсе — везло. Сейчас же синяк свежий, крупный, с чёткими границами, ещё не успевшими размыться в жёлто-зелёную муть заживления. Холландер, отвечая на его взгляд, торопится успокоить: — Не обращай внимания, я в порядке. — Ещё бы, — хмыкает Илья. — Пара-тройка охуенных оргазмов важнее, чем боль от ушибов. — Очевидно. Илья развил бы эту тему и продолжил прикалываться, но, глядя на это мрачное пятно на лоснящейся коже, он вспоминает, как канадец дёргался в коридоре. Как замирал, проглатывая боль, чтобы не жаловаться, не показывать слабость. Как возбуждающе скулил. И теперь Илья не может перестать думать о том, как этот синяк будет болеть под его пальцами… Предощущение жжёт где-то в паху и ползёт выше — к животу, к груди, стискивает горло. Дыхание сбивается, выдох застревает в глотке, и Илье хочется вырвать его, выпустить с рыком. Он сглатывает с трудом, ладони становятся липкими от пота. Всё тело превращается в один сплошной оголённый нерв, разделяющий чужую боль до того, как он начнёт её причинять. Сняв спортивки и отбросив их в сторону, Илья остаётся полностью голым. Он оглядывает Холландера так, как мясник — кусок парной говядины на разделочной доске, и прикидывает, с чего начать: с нежного бёдрышка со спелой гематомой или сразу вгрызться в самое ценное? Холландер, в свою очередь, осматривает его — алчно и откровенно. Когда взор касается тяжёлого члена, Илья максимально равнодушно бросает: — Хочу попробовать кое-что новенькое, а то уже как-то… — он крутит кистью в воздухе, имитируя поиск подходящего слова, — ну, ты понимаешь. Надоело. Не правда. — О. Вот как. — В глазах Холландера мелькает тень тревоги. Он напрягается всем телом, плечи слегка поднимаются, пальцы впиваются в край матраса. — И что же это? Эта маленькая трещина в его похвальной выдержке отзывается в Илье с той же порывистостью, с какой мошонка сжимается от холодной ладони. По низу живота разливается голодное покалывание. — Холландер, не нужно так нервничать, — Илья насмешливо кривит губы. — Я по-прежнему собираюсь тебя трахнуть. Жёстко. Как ты любишь. — Я не-кхм… Я не нервничаю. — Тогда тебе лучше полностью раздеться, — Илья кивает на носки. Канадец сначала смещает на них фокус, смотрит пару секунд, будто проверяет, действительно ли они там есть, потом медленно наклоняется и начинает аккуратно их стягивать, не поднимая головы. Пока он возится с носками, Илья берёт из мини-бара пластиковую бутылочку воды и кидает её ему через всю комнату. Руки ловят рефлекторно. — Пей. Холландер смотрит на него с лёгким потрясением. — Я не хочу. Я недавно пил. Илья не сомневается в этом — он давно уже разобрался в тонкостях для принимающих партнёров: с целью оставить прямую кишку максимально чистой, нижние не едят за несколько часов до. Зато воду пьют вёдрами, чтобы притупить голод и заглушить урчание. — Я жду, — спокойно, но требовательно говорит Илья. Растерянность Холландера сменяется любопытством. Он открывает бутылку и делает первый глоток. Затем второй. Кадык гипнотически вздрагивает. С третьим глотком желудок наполняется уже лучше, но всё ещё недостаточно. — Ещё, — командует Илья прежде, чем тот оторвётся от бутылки. — Выпей всё. Холландер глубоко вдыхает носом и пьёт. Глоток за глотком, без пауз, как по инструкции. Вода в него льётся, и Илья буквально видит, как его живот слегка округляется. Допив до последней капли, этот феноменальный чистоплюй поднимается с кровати, выбрасывает пустую бутылку в мусорное ведро и возвращается ровно на то же место. Ладонь ложится под пупок — там, где теперь плещется не меньше полулитра воды. — Ради чего это? — ворчит он, но смотрит с явным интересом. Пытается принять непринуждённую позу, сидя в этой огромной постели — будто он не нервничает чертовски, гадая о том, что задумал Розанов, — но она выходит слишком продуманной. Илья пожимает плечами. — Чтобы ты запомнил этот раз надолго, — он снимает со своих волос резинку и подходит к кровати. — Раздвинь ноги. Холландер мгновение медлит, смотрит настороженно, и только потом раскрывает промежность. Его член стоит, вздыбленный как жало, украшенный блестящей бусиной предсемени на губках уретры. Ниже красуются аккуратные, ровные — сродни близняшкам — яйца в редкой тёмной поросли. Облизываясь, Илья опускается на колени между его ног. Мошонка, свисающая беззащитным кожистым мешочком, подпрыгивает прямо на его глазах. Запах чистого тела с примесью свежего пота и возбуждения шибает в нос. — Ты сегодня прибежал за шестнадцать минут, — мурлычет Илья. — Значит, будешь принимать как шлюха, которая соскучилась по хую. Воздух вылетает из Холландера одним судорожным порывом. Пальцы на его ногах поджимаются, суставы выступают острыми углами под тонкой кожей, ступни выгибаются. По телу пробегают мурашки, предательски выдающие, как сильно его вставило. Гематома притягивает взгляд Ильи. Синюшное пятно выглядит неподобающе-красиво на этой почти безволосой коже. Кровоподтёк слегка припухший, горячий на вид, с белёсым слоем подсохшей мази, очевидно, нанесённой Холландером после душа. Илья ясно понимает, что вежливому канадскому мальчику не понравится ничего из того, что он собирается с ним сделать. Именно на это и был расчёт. Но где-то глубоко внутри, под слоем злости и привычного самообмана, прорастает другое понимание. Это не то, чего он на самом деле хочет. И от этой мысли становится гадко, потому что это значит, что он снова проигрывает. Снова не может себя контролировать. Чтобы заткнуть эту предательскую часть мозга, Илья спешно обхватывает прохладную бархатистую мошонку. Холландер вздрагивает и приглушённо стонет. Маленькие яички податливо перекатываются в ладони. Илья оттягивает их вниз и ловко продевает в резинку. Холландер перехватывает его за запястье: — Что ты делаешь? — Перетягиваю твои шары, — спокойно отвечает Илья. — Что?! — тот поспешно отодвигается назад и сдвигает ноги. Резинка так и остаётся болтаться на мошонке. Илья вздыхает и садится на пятки. — Холландер, я же говорил: хочу… Его обрывают на полуслове, прищурившись: — Я помню, что ты говорил. Меня всё устраивает и так. Без… этого. — Без этого? Ты серьёзно? Прибегаешь за шестнадцать ёбаных минут, как последняя блядь, а теперь строишь из себя скромного мальчика?.. Я хочу, чтобы твои шары не давали тебе забыть, как сильно тебе хочется обкончаться, пока я буду долбить твою жопу, Холландер. Илья выплёвывает это на одном дыхании, не подбирая слова, и уже готовится к тому, что канадец встанет и скажет своё фирменное «Fuck you, Rozanov», но тот лишь выдыхает: — О боже. Твой английский пиздецки грязный. Илья откидывается на руки за спиной, предлагая пространство для отступления. — Не хочешь? — Я не знаю. — Решай, твою мать. Если не хочешь — одевайся и вали. Я не собираюсь тебя уговаривать, — он поднимает глаза к потолку, изображая безразличие. Холландер молчит восемнадцать секунд. Илья отсчитывает время и в глубине души надеется, что парень сейчас подскочит и свалит. Но тот не встаёт. Только лишь опускает взгляд на свой стояк, исходящий смазкой. Видно, как правильный мальчик борется с личностью, желающей заполучить большой русский хуй во что бы то ни стало. — Это не опасно? — наконец спрашивает он тихо. На лице — смесь смущения и какого-то детского интереса. Илья не верит своим ушам. Снаружи он всё ещё сохраняет непроницаемое выражение лица, но внутри ликует как ребёнок. Он подаётся вперёд всем корпусом, не в силах сдержать это движение, будто его дёрнули за поводок. — Нет! Если не… затягивать сильно и не… оставлять надолго, то нет. Холландер молчит ещё пять секунд, разглядывая комнату, и медленно кивает. — Ладно, — он возвращается на край матраса и вновь раздвигает ноги. Шире, чем до этого. Его щёки по-блядски пылают, отчего веснушки почти скрылись. Илья не ожидал открытого согласия. Внезапный прилив жара, прокатившийся по телу, выдаёт то, что такая реакция Холландера заводит его сильнее, чем он рассчитывал… Пальцы находят мошонку, уверенно оттягивают яйца вниз и без излишней аккуратности делают второй, более тугой виток резинкой. Плоть натягивается — становится гладкой, блестящей, как кожица у перезревшего, готового лопнуть, плода. Близняшки плотно прижимаются друг к другу, отчётливо проступают тонкие бордовые венки. — Су-ука… — Холландер шипит сквозь зубы. Но для Ильи это звучит как комплимент. Он щёлкает ногтем по надутому лиловому мячику. Колени Холландера дёргаются, и он издаёт короткий звонкий стон, в котором помимо боли угадывается неожиданно острое удовольствие. Илья поднимается с пола, наслаждаясь видом соперника, сидящего перед ним с широко раздвинутыми ногами. Натянутая кожа его самого уязвимого места лоснится, а выставленные напоказ яйца выглядят потрясающе-беспомощными, но выражение лица остаётся таким же жаждущим — с приоткрытым в ожидании хуя ртом. — Ну что, Холландер, — Илья наклоняет голову, рассматривая его как добычу. — Пришло время притворяться, что ты не балдеешь, когда я делаю с тобой грязные вещи. Канадец не ведётся на провокацию и непринуждённо облизывает губы, делая их такими же блестящими, как его фонтанирующий предсеменем член — пиздецки развратный вид. Илья уже было хочет бросить его на пол, но тот вскакивает и увлекает его в страстный мокрый поцелуй. Потрахав с минуту осмелевший рот своим языком, Илья отворачивает Холландера лицом от себя; припадает горячим телом к его спине и кладёт ладони над рёбрами. Голова запрокидывается, открывая шею для укуса, оставляющего на шелковистой коже озерцо слюны, окружённое следами зубов. Горячий член Ильи утопает во влажной от возбуждения межъягодичной ложбинке. Он берёт себя в руку и подводит склизкую головку к морщинистому входу, скользит вверх-вниз, разнося смазку. Второй ловит Холландера за нижнюю челюсть, крепче прижимая к себе, стирая малейший намёк на дистанцию, и тот хрипит: — Н-н, твою мать… Розанов! Его пульсирующий, смазанный предсеменной жидкостью анус раскрывается, вбирая в себя упругий кончик. Он хватается за чужие бёдра, не иначе как подсказывая, что примет прямо так, без резинки, но Илья, прошипев по-русски «Сука!» отталкивает его от себя. — На колени! — Ладонь ложится между лопаток Холландера и сильно давит по направлению к полу. Тот опускается немного неуклюже. Колени мягко стукаются о дешёвый ковролин, лежащий во всех номерах этой сети отелей. Повинуясь давлению руки, Холландер наклоняется вперёд и встаёт на четвереньки — в свою любимую позу, лучше любой другой расслабляющую очко для первого раунда. Илья знает, что резкая смена положения отзывается болью в огромной гематоме, но старательно гонит эту мысль прочь. Он сразу пристраивается сзади, тянется к кровати за смазкой и презервативом. Быстро раскатывает латекс, морщась от нетерпения, и роняет щедрую порцию прохладной скользкой жидкости на копчик. Вязкая капля медленно стекает вниз по расщелине, нагреваясь от тепла тела, пока сам Илья заканчивает подготовку. Только после этого он размазывает лубрикант меж ягодиц, проталкивая его двумя пальцами в вычищенный канадский зад вплоть до внутреннего сфинктера. — Готов к моему хую? — рычит Илья, приставляя широкую головку к чувствительной дырке. Он слегка надавливает, но не входит — дразнит, оставляя Холландера с обещанием чего-то большего. Тот пялится в пол, затылок проседает ниже плеч, натягивая кожу на позвонках. Зажатые семенники ноют, а полный мочевой наверняка уже даёт о себе знать. Его сглатывание невозможно не уловить — гордый, правильный Шейн Холландер пытается сохранить остатки достоинства, борется с желанием взмолиться вслух о хуе соперника, хотя тело уже предало его с потрохами. — Ты готов? Илья медленно водит головкой по отверстию. Латексная пупырка на кончике презерватива щекочет нежные складочки, разносит лубрикант. Он методично нажимает и отстраняется, бросая дырку с ощущением пустоты вновь и вновь. То закрываясь в тугой бутон, в попытке удержать то, чего нет, то расслабляясь и приоткрываясь снова, показывая внутреннюю слизистую, серое колечко мышц трепещет, самостоятельно зовя член обратно. — М-мнх… — Холландер не выдерживает и толкается назад. Задница выпячивается, эрегированный хуй качается между ног. Он гнездится на месте, пытаясь вернуть контакт с налитой плотью. Илья ухмыляется и кладёт руку ему на талию, лишая возможности сдвинуться. — Не слышу, чтобы ты был к нему готов, Холландер, — произносит он властно с нескрываемой насмешкой. И с размаху бьёт наотмашь по правой ягодице. Холландер подскакивает и давится мычанием. Плоть в месте удара наливается алым — на бледной коже проступает отпечаток ладони с чёткими следами пальцев. — Я!.. — хрипит он. — Готов… — Не слышу, мать твою! — Илья отвешивает второй шлепок — уже по левой ягодице, чуть сильнее. Звук получается ещё более мясным. Сочным. Как и стон Холландера. «Откровенное блядство», — думает Илья, нежно поглаживая «наказанное» место и осознавая, что даже болезненные отголоски в гематоме не глушат желание Холландера. Левое полушарие тоже вспыхивает яркими красками, почти симметрично правому. Теперь обе половинки горят красивым, вызывающим румянцем. Илья не может отвести взгляд: вид раскрасневшейся, пышущей жаром задницы Шейна Холландера действует на него как наркотик. Охуительно. Тело под ним извивается из стороны в сторону, ногти царапают ковролин. — Я готов, блядь! — переведя дыхание, выкрикивает капитан «Монреаль Метрос», резко забывший про свою команду несколькими этажами ниже. — К чему-у-у ты готов? — издевательски тянет Илья, положив ладонь на разогретые поркой булки. Медлит, наслаждаясь моментом. Холландер тоже не торопится. Видно, как ему тяжело решиться проговорить это вслух — образцовый, порядочный скромняга внутри него до сих пор сопротивляется. В само́м Илье тоже борются два желания: одно — чтобы Шейн Холландер наконец сломался и сказал эти грязные слова, второе — чтобы он возмутился и ушёл. Не дождавшись отклика, Илья снова его стегает — теперь поочерёдно по обеим ягодицам, быстро и жёстко. Шлёп, шлёп! Холландер порывается вперёд, но рука Ильи крепко держит его, на давая рухнуть. Видно, как его колечко сморщивается, реагируя на ноющую тяжесть в мочевом. Отпечатки пятерни сливаются в сплошные пунцовые пятна — на левой и правой булках. — Я… — задыхается Холландер. Илья не даёт договорить, отсыпает ему ещё серию плюх, пока тот чуть ли не вслух скрипит зубами. — Я готов к хую! Готов к хую! — последние слова он выкрикивает отчаянно, но с явным голодом. Илья пропадает в его желании: как же охуенно… Вид отбитой задницы, дрожащих бёдер и униженно выгнутой спины соперника ударяет в самое животное, в то, что лишено контроля. Он наклоняется ближе, прижимаясь грудью к покрытой тонким слоем пота спине — головка сама собой вдавливается в податливый вход, — и его лобок встречается с жаром выпоротой плоти. Делает интонацию бархатной и в то же время злой: — Шлюха. Не слышу, чтобы ты был готов к моему хую. И поднимает ладонь. Удар, вмещающий больше силы, чем до этого, настигает зад капитана «Монреаля», и он роняет голову на предплечья, припадая к полу с криком, выдающим своей глубиной его настоящие чувства. Возбуждение до подкашивающихся коленей. Стремление продолжать. Получать. Холландер содрогается, его лопатки расходятся, а позвоночник красиво прогибается. Очко под залупой Ильи трепещет перистальтикой, целуя тонкий слой латекса, скрывающий разбухший орган. Каждое его движение и каждая реакция выдают, как сильно он течёт от порки и унижения. Сам Илья горит не меньше. Член стоит так, что, кажется, он вот-вот спустит в презерватив. Сердце припадочно колотится. — Я готов к твоему хую! — как по команде выкрикивает Холландер, который уже вчистую не догоняет, где и при каких обстоятельствах он находится. И это самая любимая часть Ильи. — Я готов к твоему хую… Трахни меня… — просит уже тише, не оглядываясь. — Хороший мальчик. Теперь я слышу, — воркует Илья, проводя ладонью по пылающей коже. — Уёбок. Илья стучит тяжёлой головкой по оголодавшему колечку. — А ты шлюха, которую сейчас жёстко выебут. В ответ Холландер чересчур охотно выставляет задницу и насаживается самостоятельно. Его дырка алчно втягивает кончик, и, к удивлению Ильи, тот и сейчас не огрызается, хотя обычно после «шлюхи» без промедления следует нарочито возмущённое «заткнись» (вместе с экстатическим рыком). — Вот так, сука… — выдыхает Илья, сантиметр за сантиметром растягивая стенки прямой кишки, проталкиваясь плавно, но непрерывно. — Как же ты любишь, когда тебя ставят раком и заставляют просить хуй. Холландер издаёт протяжный стон, сплетённый из боли, облегчения и дикого удовольствия, и сжимает кулаки — должно быть, сдерживая желание обложить Илью матом. Окутывая жаром внутренностей, очко взахлёб обхватывает член. Илья доводит его почти до самого основания — и резко погружается целиком, упираясь курчавым лобком в раскалённую кожу ягодиц. Пока Холландер сипит, проникаясь размером, Илья переживает всё сразу: жаркую тесноту, давление полного мочевого пузыря, делающее простату выпуклой, и необычный контакт своих яиц с пережатыми шарами. Не шевелясь, полностью поглощённый телом соперника, утратившим всякую гибкость из-за влияния резинки и свежего кровоподтёка, он проводит ладонью по его позвоночнику — от шеи до копчика. Оглаживает круговыми движениями ямочки на пояснице, растирает кожу между лопатками. Чередуя тепло ладоней, создаёт ритм, подчиняющий чужое тело. Холландер заметно расслабляется, подаётся навстречу его рукам и начинает более-менее ровно дышать в ожидании первого настоящего толчка. — Скажи, как сильно ты хотел мой хуй все три месяца. — Я не хотел. Розанов, блядь. Заткнись. Хуёвая брехня. От канадского члена до светлого ворса тянется тончайшая прозрачная нить — красноречивый ответ того самого места, которое никогда не лжёт. Под их одновременные ругательства — английское и русское — Илья медленно выходит почти до головки. Следом тремя полными погружениями проверяет, насколько Холландер уже готов к долгожданному траху. — Из-за резинки… — вдруг подаёт голос тот, — тянет. Пиздец как неприятно. Лицо Ильи оживает улыбкой, а глаза загораются торжествующим огнём. — Да, и будет ещё неприятнее. Больнее, — спокойно отвечает он, меняя угол, чтобы при следующем толчке вдавиться в простату. — Но не волнуйся, Холландер: я сниму её, как только ты поссышь. — Что?! — канадец резко оборачивается, распахнув глаза так широко, что виднеется белок вокруг радужки. В ту же секунду мышцы его ануса сжимаются: видимо, от заветной фразы желание облегчиться накатило с удвоенной силой. Илья мысленно хихикает на бурную реакцию, но вслух только взрыкивает, начав двигаться, — жёстко, глубоко, сразу вскользь задевая мясистый узелок внутри. — А-а-ах!.. Еба-ать… — Холландер запрокидывает голову и упирается руками сильнее, сохраняя равновесие. Он даже не пытается дрочить: все силы уходят на то, чтобы удержаться в позе под запредельной долбёжкой. При каждом ударе таза об отшлёпанную задницу вода в животе отчётливо булькает — непристойными, дикими звуками заполняя комнату наряду с хлопками кожи о кожу. Илья трахает грубо, безо всякой нежности — именно так, как оба любят, когда долго не виделись. Жёсткий ритм заставляет прижатые резинкой друг к другу яички дёргаться, создавая постоянное ноющее давление, а тянущая полнота в мочевом пузыре гарантированно тревожит Холландера мыслями нассать под себя. — Подожди. Слишком глубоко. Мне нужно… — Ты поссышь, — перебивает Илья, тяжело дыша, — и я сниму эту хуйню с твоих шаров. — Ты серьёзно?! Рука ныряет под его пупок и надавливает — туда, где прощупывается плотная округлость. Холландер вскрикивает, чем напоминает детскую игрушку, что пищит, сто́ит только на неё нажать. Илья останавливается, давая ему время осознать. Воспользоваться шансом уйти. Соскочить. Под пальцами сквозь брюшную стенку ощущается кончик его собственного члена, смещающийся при прикосновении. От этой тактильной обратной связи фантазия Ильи подкидывает извращённую картинку: Шейн Холландер, раздувшийся от его семени, подобно беременной женщине с ворочающимся в утробе плодом. Обрюхаченный. Этот образ — больной и охуенно горячий — взрывается колючими искрами под веками, застревает занозой в мозге и разгоняет кровь по венам. Он почти оргазмирует от одной только мысли. О беременном Шейне Холландере. Спасибо дерьмовому виски за то, что тот притупил его чувствительность… — Розанов, я не буду этого делать! — противится жертва его фантазий, выворачивая голову. Шальные глаза блестят, а лицо — сплошное красное месиво стыда. — Иначе она остаётся. Надолго. А это уже опасно, Холландер. Вместо ответа и вместо того, чтобы съебаться, тот тянется к своей промежности, судя по всему, намереваясь освободиться самостоятельно. Илья мгновенно шлёпает его по заднице. — Руку на место, сука! Хочешь, чтобы я снял резинку — сначала обоссысь! Илья ждёт такую картину: Холландер отталкивает его, быстро одевается, уходит. Потом игнорирует его сообщения. И Илья наконец становится свободным от этой зависимости. — О боже. Ты, нахер, больной, — его голова вжимается в плечи, пряча уши, но руку он убирает. И остаётся на месте. Он явно в смятении: дикое желание и стеснение смешались в одну кашу. Воспитанный Шейн Холландер не может просто взять и помочиться на пол гостиничного номера. Илья прекрасно понимает, что сейчас с ним происходит, и видит, что говорит его тело: секрет простаты течёт непрерывно, хуй стоит без какой-либо стимуляции, а стоны совершенно бесконтрольные, словно во всём мире вмиг исчезла и хоккейная лига, и родители, и фанаты с их ебучим мнением. А значит, ещё немного — и скромник сломается. Илья возобновляет долбёжку, не обращая внимания на стёртые к хуям о жёсткое покрытие колени. Безумной сладостью скручивает пах от того, что Шейн Холландер — этот брезгливый, примерный, всегда контролирующий себя парень — всё ещё здесь. Принимает. Хочет. Одна рука снова давит над лобком. — Нахуй это… не дави, — кряхтит Холландер. — Расслабься и сделай это! Представь, как ты охуенно кончишь! — Не могу… Илья азартно приподнимает брови, отметив, как «не буду» сменилось на «не могу», и замедляется, дотягиваясь до лубриканта. Холландер открыто матерится и в ту же секунду принимается подмахивать, сохраняя заданный темп. Щёлкнув крышкой, Илья щедро выдавливает гель на место их слияния. Веснушчатый скромняга не прекращает выписывать задом спирали, и прозрачная плёнка медленно покрывает смачно чавкающее кольцо, натянутое на толстый член. Илья восхищается этим парнем и, вместе с тем, забавляется: тот мог уже сто раз сорвать резинку. Встать. Оттолкнуть. Послать нахер. Уйти. Но он остаётся: стоит на четвереньках, постанывает и неебически кайфует. Это охуеть как заводит. — Попробуем ещё раз? — Я не могу, — ломается Холландер, перекатываясь на коленях в поисках устойчивого положения. — Не здесь… чёрт… Просто дай мне… — отмазки Илья слушать не намерен и хлестает его по правой, самой истерзанной, ягодице. — Ах! — Дать тебе поссать? — Обеими руками он обвивает талию канадца и надавливает пальцами на живот. Тот громко всхлипывает и сжимается, пытаясь сдерживаться, но давление уже слишком сильное — и от члена, и от воды, и от резинки. Внушительные порции прозрачного секрета простаты сочатся на светло-серое покрытие пола. — Скоро ты будешь умолять меня позволить тебе поссать! Холландер часто кивает, потом как в бреду мотает головой. Его голос дрожит, но в нём слышится откровенное желание: — Пожалуйста! Пожалуйста! Шейн Холландер вопит от ужаса при мысли описаться. — Давай, Холландер, — цедит Илья, наклоняясь к его затылку. — Мочись! Пока я ебу тебя. Ты же хочешь. Я чувствую это… А ты чувствуешь, как этого хочу я? — Иди нахуй, Розанов! — Он рвётся вперёд, за что получает в награду тройную дозу шлепков. — Мой хуй уже плавает в этой воде! — рявкает Илья. — Не заставляй меня! Это… отвратительно… Мне нужно в туалет. Если бы я знал… — пытаясь отвлечь болтовнёй, Холландер делает ещё две вялые, совершенно неубедительные попытки отползти. Илья видит его насквозь. Такие жалкие, никуда не ведущие потуги — чистой воды театр. За эту игру в сопротивление он наказывает: стопорится, полностью утонув в горячем нутре. — Я думал, ты можешь быть хорошей грязной шлюшкой для меня. Или я ошибаюсь? — Я не… такой… — Ты стоишь раком в моём номере. И тебе это нравится, — скалится Илья, смакуя момент. Холландер ударяет кулаком по полу, неразборчиво выругавшись. И продолжает покорно висеть на хуе, как какая-то проплаченная шалава. — Ладно, — голос Ильи падает до абсолютно ледяного тона, приправленного разочарованием и презрением. — Я понял. Ты не можешь. Я тебя переоценил. — Сукин сын. Ненавижу тебя! — огрызается мистер Хуёвая Брехня так эмоционально, что сомнений не остаётся: он задет за живое. Илья вдавливает ладонь в низ живота, направляя полный пузырь к простате, и завершает особенно глубоким толчком. Холландер впивается ногтями в его бедро до белых полумесяцев на коже. Ещё ряд вбиваний с сильным давлением на мочевой — и «хороший мальчик» с глубоким стоном ломается. Сфинктер чуть-чуть расслабляется. Шейн Холландер собирается обоссаться, нанизанный на хуй. Но в последний момент всё-таки останавливается. — Перестань… пожалуйста… — пыхтит он. — Я не могу… это же… блядь… ковролин… Илья почти смеётся. Левая рука взлетает к лицу Холландера и грубо заталкивает в рот два пальца — до упора, до самой ладони. Они распирают его изнутри, уткнувшись в мягкое нёбо, и язык самопроизвольно силится их изгнать. Правой рукой Илья смещает хват с талии на бедро и безжалостно вминается в гематому. Канадец подпрыгивает, прошибленный болью, и смыкает зубы на фалангах, сдерживая крик. — Мочись, Холландер! Просто сделай это — и я сниму резинку. Будет неебически охуенно — ты кончишь как никогда раньше! Тот нахуй отлетает. Играет с его кистью так, будто кроме неё больше ничего не имеет значения: сосёт, наматывает слюни; то прикусывает в ритме толчков, от которых бесстыже булькает вода, то глубоко заглатывает, вызывая рвотный рефлекс. Тащится от этого орального унижения ничуть не меньше, чем от всего остального. — Да-а, Холландер. Вот так… Илья напирает: давит ладонью на живот, потом спускается ниже и стискивает синяк. Каждый раз, когда он прикладывается, Любитель Пососать жалобно блеет в пальцы, сжимается вокруг члена и течёт ещё сильнее. Илья охуеть как впечатлён: оказывается, боль и стыд действуют на монреальского скромника как афродизиак. Ему даже приходится сильнее упереться в пол, отводя кровь в ноги, чтобы оттянуть собственный оргазм. — Эта вода внутри тебя… она хочет выйти… Холландер выплёвывает пальцы, задыхаясь. — Пошёл ты! Отпусти-и-н-нх!.. И вот оно. Грань между желанием поссать и кончить стирается, сливая их в одно звериное, первобытное безумие. Холландер сдавленно поскуливает, мышцы его тазового дна ощутимо расслабляются, анус становится заметно пластичнее — тело словно даёт разрешение на то, что должно случиться. Илья почти выходит, и в этот момент первая неуверенная струйка вырывается из канадского члена. Горячая моча брызгает им в ноги. Она стекает по резинке, по натянутой мошонке, по ляжкам Холландера и по руке Ильи, накрывающей ушиб; льётся на ковролин, смешиваясь там с другими соками. Резкий, животный запах ударяет в нос. — О, господи! — по-русски кричит Илья, вгоняя член и не прекращая с обеих сторон атаковать многострадальный мочевой пузырь. Под ногами становится тепло и мокро, а яйца сводит от подкатывающего кайфа. — Да, мочись, потаскушка! Тело под ним неразборчиво матерится и сдаётся окончательно. Обильные, брызжущие во все стороны ручейки вырываются с каждой фрикцией, когда Илья оставляет внутри только головку. Пятно под ними расползается всё больше и больше — тёмное, аммиачное, до охуения непристойное. Происходящее сводит с ума. Холландер кряхтит, не в силах прервать мочеиспускание, и трясётся, почти роняя себя на пол. Рука Ильи вновь оказывается у него меж губ — уже три пальца. Мистер Дайте-в-Рот присасывается к чужой кисти как одержимый — так, будто это единственное, что держит его на белом свете. Он прикусывает, заглатывает сильнее, давится. Снова всасывает. Кусает. Зализывает. И чавкает. Чавкает. Чавкает. Щёки вваливаются, язык оборачивается вокруг суставов, забирается в межпальцевые промежутки, сдабривая их склизким слоем. Челюсти превращаются в голодную пасть, живущую своей отдельной жизнью. Глотка сокращается вокруг вторгшихся фаланг, вызывая специфичные звуки — не подходящие для того секса, который хотелось бы назвать нормальным. Холландер самозабвенно трахается ртом о конечность. И вместе с тем продолжает ссать. Боль от зубов переваливает за грань терпимой, и, несмотря на то, что она только сильнее распаляет желание — фактом, что он использует этот рот как ещё одну дырку, — Илья выдёргивает руку и с чувством шлёпает слюнявой ладонью по округлой ягодице. — Роз-! Поток ослабевает, и Илья ускоряется, вбивая свою плоть глубоко и яростно. Он видит, как обмочившийся золотой мальчик Канады сгорает от стыда, полностью скрыв лицо, — и как этот стыд неимоверно его заводит. Холландер протяжно рычит. Оргазм с резинкой на яйцах разъёбывает его сразу же после того, как вся жидкость покидает мочевик. Разбухшая простата бьётся о ствол Ильи, пока сперма бежит вдоль семявыносящих каналов и хлещет наружу фонтаном. Холландер всхлипывает, прикусив собственный кулак, дрыгается от резких сокращений мышц — совсем как танцор паппинга — и добавляет к смеси флюидов на полу ещё и кончу. Его тело конвульсирует дольше, чем обычно. Колени разъезжаются по мокрому ворсу, и он падает лбом на предплечья. Илья молниеносно выходит — дырка с влажным пуканьем смыкается за головкой — и просовывает трясущиеся руки к его промежности. — Ты кончил, Холландер! Невероятно… Моя хорошая грязная блядь! Нащупав мокрую резинку, Илья аккуратно снимает её с набухших шаров. Финалист этого «заплыва» выдаёт стон чистейшего облегчения и сразу же принимается их разминать. Илья даёт ему на это ничтожные секунды: быстро поднимается на ноги, стягивая с себя презерватив, и грубо хватает его за волосы, обнажая лицо. Холландер бездумно усаживается в вязкий коктейль из собственных телесных жидкостей. От ощущения липкой влаги, пачкающей кожу, морщится и сжимает кулаки. — Чувствуешь, какой ты грязный, Шейн Холландер? — наклоняясь к нему, довольно произносит Илья со своей особенной интонацией, растекающейся по позвоночнику соперника парализующим токсином. — Тебе понравилось. Всё это. Лицо Холландера безгранично пунцовое. По подбородку текут слюни, бёдра и голени блестят от урины. Остаточные спазмы истомы, острый стыд и облегчение замиксовались в одну дрожь, от которой даже пальцы подёргиваются. Гладкий член всё ещё пульсирует и слегка подтекает. Илья конечно же знает, какой Холландер брезгливый. Этот чистюля обычно кривится от вида своей же спермы на животе и незамедлительно бежит в душ после ебли, и Илья отнюдь не случайно усадил его в эту лужу. Но вызывает удивление то, что сейчас он как ни в чём не бывало сидит в сырой смеси всего того, что из него вытекло, и даже не пытается встать. Наоборот: в его глазах сквозь муки совести горит воодушевление. — Не говори так… Звучит совсем неубедительно. Звучит как «продолжай». — Ты такой послушный, Холландер… Всё выссал для меня. Я так горжусь тобой! — искренне хвалит Илья, направляя лоснящийся смазкой член в задыхающийся рот. Илья убеждает себя, что всё так же придерживается плана. Что вот сейчас после того, как он накормит пай-мальчика кончой через не хочу, — тот сломается и уйдёт. Но глаза с поволокой смотрят на него с таким голодным обожанием, что у Ильи безвозвратно сносит крышу. Пухлые губы покорно размыкаются, однако в посторгазменной неге Холландер нихуя не видит и поначалу промахивается. Илья бьёт его по щеке, приводя в чувства, и со второго раза тот жадно присасывается к толстому стволу. — Бери глубже! — гаркает Илья, пробивая головкой дорогу в тесное горло. — М-м… Н-н-нх… — слова тонут в глотке, заглушённые заполняющей её плотью. Скребясь о слизистую, Илья загоняет член до самого основания. Холландер мгновенно давится. Удушающая полнота стирает всё остальное. Слёзы лишают зрения, превращая комнату в размытые, расплывающиеся пятна, не позволяя сфокусироваться ни на чём, кроме пульсации у самого нёба. Всасывающие, захлёбывающиеся звуки занимают всё пространство, вытесняя другие шумы. Его рот смыкается кольцом у самого корня, где курчавые лобковые волосы блестят после ебли смешением лубриканта и секрета из ануса. Это месиво пачкает губы капитана «Монреаль Метрос», так высокомерно ухмылявшегося сегодня по окончании матча, и Илья не в силах — во всех отношениях — сдержать победный смешок. Он крепче перехватывает его за волосы, фиксируя голову, а второй рукой зажимает нос, полностью перекрывая дыхание. Рвотные позывы выгибают спину Холландера дугой, глаза слезоточат: в них шок, паника и… что-то ещё. То, что стирает личность, сопротивление и всё, кроме плотского контакта. Он полностью теряет себя, остаётся только этим: ртом, горлом, принимающим телом. Илья скармливает ему член рублеными толчками — раз, другой, третий. Ему до одури приятно: в горловом минете резкие спазмы жамкают хуй внутри горячего узкого пространства. Английский вырубается к чертям. — Старайся, блядь! Покажи, как ты любишь, когда я использую тебя по полной, в последний, сука, раз! Слёзы текут по щекам Холландера, а слюни — по подбородку и шее. Его глаза расширяются от слияния удушья и дикого возбуждения, лёгкие горят от нехватки воздуха. Он хрипит, булькает с живой плотью во рту, но не пытается вырваться — лишь сильнее обхватывает Илью за бёдра и тянет к себе, попёрхиваясь от глубокого удержания ствола. Даже в этом состоянии — в этой асфиксии, — он требует большего, чёрт подери! — Ты лучший. Идеальный. М-м-м… Илья остаётся глубоко за мягким нёбом и кончает, не жалея децибел, с русским: — Бля-я-ядь! Холландер давится, задыхается, пытается как можно скорее проглотить мощные струи семени, чтобы не дать вкусу осесть на языке, но чужой контроль над верхними дыхательными путями этого не позволяет. Не найдя другого выхода, жидкость бьёт в нос, в пазухи. Илья так и держит его, наслаждаясь видом, пока не минуют финальные толчки. — Вот так. Принимай всё. Ты заслужил! Тёмные глаза закатываются — зрачки уходят под дрожащие веки, оставляя только узкую полоску белка. Эякулят вырывается носом — ровно в тот момент, когда Илья освобождает горло и нос. Белые сопли льются из обеих ноздрей. Сначала — крупными брызгами, которые разлетаются по лицу, забиваются в уголки рта. Потом — плавными дорожками, обволакивающими кожу липкой плёнкой. Они стекают по верхней губе, заползают в открытый рот, капают с подбородка на грудь и заполняют яремную ямку перламутром. Красиво. Илья никогда не видел его таким. Никогда не спускал ему на лицо: тот всегда отворачивался, зажмуривался, подставлял грудь, руку, но только не лицо. В рот — по великому исключению, и то с условием: как можно глубже. Холландер заходится в мокром надсадном кашле, судорожно глотая воздух. Конча так и бьёт из носа — он сморкается, отхаркивается — и так по кругу. Пытается дышать через чужую сперму. Это зрелище — то, чего Илья никогда не видел, то, о чём мечтал, — врезается в память, оседает в нём сладким трепетом победы и, между тем, горьким привкусом потери, портящим послевкусие: это не повторится. С раскрасневшимся лицом, робко вытираясь тыльной стороной ладони, Холландер выглядит абсолютно разъёбанным, но в мутных отрешённых зрачках, которые никак не могут вернуться в реальность, наравне с шоком узнаётся… восторженное пьяное удивление. — Нахуя это всё… Ты ёбаный псих, — наконец заключает он сипло. — Да, — просто отвечает Илья, потянувшись огрубевшими пальцами к испачканным семенем губам. Но Холландер бьёт его по запястью, отталкивая, и вызывающе-равнодушно встаёт: — Отъебись. Шмыгая взахлёб, он яростно трёт лицо, но только усугубляет: выделения развозятся по щекам, подбородку и веснушкам, выглядящим теперь особенно порочно. Он стоит весь в каком-то животном беспорядке: гладкая до блеска грудь переливается по́том, мышцы вздулись, словно он только что выжал себя до предела на силовой тренировке; отбитые ягодицы пылают ровным насыщенным румянцем от крови, прилившей к коже, а ниже, между ног — мокрое безобразие: капельки мочи застряли в редкой тёмной поросли. Багрово-синяя гематома на правом бедре налилась ещё темнее, впитав в себя отпечатки Ильи. Такой сексуальный и одновременно жалкий вид. Илья отходит на шаг, плюхается на край кровати и откидывается назад, опираясь на локти. Сердце до сих пор колотится как бешеное. Он отворачивается от Холландера, продолжая следить только краем глаза, и молчит в ожидании. Хотя хочется сказать тысячу вещей. Канадец хмурится, сканирует огромное тёмное пятно на ковролине, свои мокрые бёдра, комнату. На лице появляется знакомое выражение: микс брезгливости, вины и полнейшей растерянности. Бегущая строка его мыслей видна как на ладони. Типичный Холландер: уже думает, как бы убрать за собой, что сказать горничной и как вообще жить после того, что только что произошло. — Забей, Холландер, — говорит Илья тихо, но твёрдо, не глядя на него. — Не надо ничего делать. Это не твоя проблема. И тот замирает. Потом ещё раз шмыгает носом и мило насупливается — как всегда, когда разрешил себе разнуздаться и теперь пытается возродить прежнего сдержанного Шейна Холландера. — Псих русский, — бормочет он себе под нос и мокрый, как котёнок, удаляется в ванную. Дверь закрывается, но звука затвора не раздаётся. Уже после доносится приглушённое: — Совсем больной на голову… Илья падает спиной на белый хлопок, даже не заботясь о том, чтобы сдвинуться с влажного пятна, оставленного им самим. Проводит пальцами по лбу, размазывая испарину, и протяжно, с присвистом вздыхает. Красноречивое доказательство того, насколько далеко они зашли, стынет под его ногами. На часах слепящие цифры показывают, что у них остался всего-навсего один час. Один ебучий час до того, как Шейну Холландеру нужно будет возвращаться на свою половину поля. В свою новую жизнь: чистую, правильную, без русского психа. В ноздри льётся наваристый запах секса, мочи и пота. Будет ли у них этот час? Нет. После душа, смыв с себя всю эту грязь, его любимая игрушка вернёт себе маску капитана «Монреаль Метрос» — только теперь уже с ледяными, отстранёнными слоями — и уйдёт без еле слышного фирменного «Не стоило нам…» Илья ждёт этого. «Это был последний раз, Розанов». И какой-то частью мозга Илья искренне хочет, чтобы так и произошло. Но другая часть — та, которую он ненавидит больше всего, — знает правду. Илья сглатывает. В груди неприятно теснит. Закрыв глаза, он представляет, как Холландер сейчас стоит под душем — смывает с себя всё это безобразие. Атласная кожа, алые следы, синяк, усугублённый Ильёй. Хочется встать, зайти следом, прижаться к его мокрой спине и… попросить прощения. Без очередной порции грязи. Без игры в «я-тебя-ненавижу». Импульс настолько сильный, что Илья уже почти поднимается. Но заставляет себя остаться на месте. Белая гладь на потолке не позволяет взгляду зацепиться ни за трещины, ни за пятна, ни за узоры. Илья чешет полоску волос на животе, большим пальцем неосознанно проводит по головке члена, собирая выступившую каплю эякулята на подушечку. Влага блестит, мысли застревают в этой тонкой плёнке. Он подносит палец к губам и небрежно его облизывает. На языке остаётся знакомая терпкая горечь. Ярко-красные цифры моргают, съев минуту. «У нас остался один час…» Илья резко садится. Смотрит на закрытую дверь, слышит шипение лейки и понимает, что ноги уже несут его к ванной. Он замирает перед дверью, затем толкает её — беззвучно, с опаской. Внутри уже стоит лёгкий пар и пахнет въевшимся в кафель за сотни других постояльцев гостиничным гелем. Холландер стоит к нему спиной, подставив лицо и грудь под воду, и умывается. На высеченной заднице отпечатки ладоней проступают чётко даже сквозь дымку, а ушиб на бедре выглядит ещё ярче благодаря игре света. Илья шагает вперёд. Пар липнет к коже, журчание шумит громче. Холодный кафель под его ногами контрастирует с влажным теплом, идущим от душа. Лампа над раковиной горит тусклым жёлтым светом. Конденсат медленно собирается на плитке цвета слоновой кости и на зеркале. Боковым зрением он ловит собственное отражение. Картина получается почти такой же, как в тех давних гостиничных номерах, где Илья стоял один перед зеркалом после очередной маниакальной дрочки на имя «Шейн Холландер», ещё не зная даже, как тот выглядит. В мутном стекле сейчас всё так же он: растрёпанный, с мокрыми от пота висками, с опавшим членом и одержимым взглядом. Но сейчас за его плечом, под тропическим душем — Шейн Холландер. Реальный. Не тот выдуманный от безысходности ангел-хоккеист, а настоящий, живой, осязаемый человек с его следами от пальцев на теле и с тем самым лицом, которое Илья сейчас имеет возможность держать в руках, а не просто представлять в моменты онанизма. — Холландер… — Илья говорит это нежнее, чем планировал. Тот вздрагивает, будто до него неожиданно дотронулись. Вытирает капли с лица и оборачивается. — В чём дело? Илья не отвечает. Только подходит ближе и прислоняется грудью к его спине. Тёплая вода обрушивается на них обоих. Холландер напрягается всем телом — первое за эту встречу нежное прикосновение явно бьёт по нервам. Их отражение над раковиной превращается в одно размытое, парно́е пятно. — Один час, — полушёпотом говорит Илья. Голос трещит. — У нас остался один час. Он косится на зеркало: на то, как его пальцы лежат на тазовых косточках, как канадец слегка выгибается, принимая прикосновение, как их тела идеально сходятся в этой безнадёжной позе. Чутьё подсказывает ему, что Холландер обо всём догадывается. Это выдаёт его податливость, открытость, доступность после всего. То, как тот всматривается в него и как жмётся ближе, принимая эту странную, больную игру. Эта догадка проходит между ними без слов — через пристальный, понимающий взгляд в отражении. — Знаю, — его затылок ложится на надплечье Ильи, а зад прижимается к паху. Ониксовые глаза пытаются поймать его ореховые. Илья быстро отворачивается, прячась за рассеянными брызгами, и целует его в надключичную ямку. Покусывает шею. Холландер тает — это его эрогенная зона, слабое место — и поднимает руку, запуская пятерню в мокрые отросшие кудри. Слегка тянет, прислоняя ближе, не давая отстраниться. Прижавшись плотнее к его спине, Илья устраивает свой тяжелеющий ствол в межъягодичной ложбинке. Медленно потирается, фроттируя себя, и, чмокая Холландера в плечо, лениво ласкает его обрезанный член под струями. Большой палец очерчивает венчик, надавливает на уздечку, выжимая из уретры остатки эякулята, тут же смывающегося в сток. Вторая рука скользит по рельефной груди, по животу; обводит ногтем пупок, мнёт бок. Ладонь ложится на лобок чуть выше корня члена, и Холландер содрогается от приятной тянущей волны — прикосновение отдаётся в растянутые стенки мочевого пузыря, особенно восприимчивого после недавнего опорожнения. Илья сводит его ляжки вплотную, создавая тугую горячую впадину. И одновременно со взмахом кулака на чужом стволе толкается в неё своим мокрым членом, проходясь по синяку. — Ебать! — выпускает канадец один из тех честных откликов, которые он являл, когда отхватывал по жопе, когда ссался, когда захлёбывался кончой и всё равно тянул Илью к себе. Когда смотрел мокрыми, пьяными от восторга глазами. Мысль, что крутилась в голове Ильи всё это время, наконец обретает чёткость, встаёт на место как пазл. Шейн Холландер беспредельно тащится от этой жести. Наверняка мистер Скромняга даже и не представлял, что такие фетиши вообще существуют. И уж точно не ожидал от себя, что будет получать от всего этого нового грязного опыта такой сокрушительный кайф. Илья гортанно стонет и делает несколько фрикций между плотно сжатых бёдер, выёбывая тугую ложбинку. Ощущения нелепые: использовать чужие ноги таким образом, словно он не может не запихнуть куда-нибудь свой хуй. Каждый толчок выбивает изо рта Холландера полузадушенные, но блаженные вздохи. Вода льётся на них сплошным рассеянным потоком, заливает глаза, нос, рот, из-за чего приходится отфыркиваться и жмуриться. Оживающий орган грубо ходит по ушибу, ныряя в болезненное тепло и выныривая, становится толще, тяжелее, более уверенно врезается в синяк. Шероховатость волосков дразнит, рассеивая по телу приятные разряды. Холландер трусится, как сучка в течке, упираясь ладонями в кафель, и подаётся бёдрами то вперёд, в кулак, то назад, по твёрдой плоти, подводя Илью близко к беспамятству. — Дерьмо… Розанов… — сипит канадец в какой-то момент и чуть отстраняется. Прогибается в пояснице, выставляя мускулистую задницу: мокрые ягодицы расходятся, открывая замечательный вид на растраханный, припухлый вход. Толкнувшись назад, он почти погружает в себя головку, но, меняя хват на душевой стойке, случайно задевает вентиль, и сверху обрушивается ледяная вода. Оба вздрагивают и ойкают, покрываются мурашками. Руки одновременно устремляются к регуляторам, перекрывая поток. Журчание стихает — остаётся только шелест дыхания и звон редких капель, падающих с лейки и их тел. Илья берёт свой член в кулак и дразняще щекочет складочки сфинктера. Из расслабленной дырки подтекает скользкая субстанция — смесь лубриканта и ректальной слизи. — Хочешь его? — низко рычит он, смачивая конец этой мешаниной. — Тебе всегда мало моего хуя, да, Холландер? Даже после того, как я заставил тебя обоссаться. — Срань господня… — с дрожью выдыхает тот, ёрзая задом. — Смотри, как течёт твоя дырка. Чувствуешь? — Да… — кивает Холландер, потираясь о головку, и та погружается на сантиметр — всего на сантиметр, но этого достаточно, чтобы Илья узнал, с каким аппетитом его принимает шелковистая оболочка. Без барьера. Впервые — кожа к коже. — Давай уже… — Без рези-инки? Прямо та-ак? — Илья наигранно тянет слова. — Грязный мальчик. — Боже. Да… Пожалуйста… Илья дольше не выдерживает: нагие стенки и отсутствие слоя латекса манят, пробуждая в нём совершенно первобытные инстинкты. Мысль о том, что сейчас он войдёт в Шейна Холландера голым, без презерватива, пьянит. Никакой преграды. Ничего между его горячим членом и нежными мокрыми внутренностями. Он почувствует всё: складочки слизистой, сокращения мышц, естественную смазку. И спустит прямо в простор его прямой кишки, накачав её до самого края. Полное слияние. Это будет грязно. Безответственно. И — невыносимо возбуждающе. Предвкушение превращается в настоящее безумие. — Возьми его сам! Сожри своей задницей! — выплёвывает Илья и пускается в абсолютно беспорядочную болтовню, потому что Шейн Холландер, которому глубоко плевать на всё, лишь бы заиметь его русский хуй, вмиг заглатывает его своей развязной дыркой. Чавканье отверстия, раздвигаемого головкой, без шума воды слышно особенно чётко. — О-о, блядь… Вот так… Умница… — нашёптывает Илья на русском, а потом переходит на английский — и так по кругу: — Хороший мальчик… Возьми его весь… Вот так, сука, да-а… Пенетрация получается тугой — большинство смазки осталось внутри, — но Холландер, тихо поскуливая и рассыпаясь от желания, упорно вбирает в себя. Лёгкое сопротивление плотных сфинктеров сменяется гостеприимством горячих стенок. Илья сплёвывает на копчик — и настоящее, живое тепло охотнее обволакивает его голый член. Без барьера в полной мере ощущается температура чужого тела, и это слияние отдаётся в нём хищным триумфом: Шейн Холландер принимает его ближе, чем когда-либо. Прожорливо насаживаясь на ствол, уплетая его жопой как добавку праздничного блюда, тот выворачивает руку назад, слепо шарит по бедру Ильи, в конце концов схватившись за его ягодицу. Сдавливает сильно — требуя глубже, ближе, ещё, — и Илья почти признаётся себе, что успел даже пристраститься к этому собственническому жесту. Насадившись, Холландер ловит его взгляд: — Н-нх… Ве-есь?.. Эта его отчаянная потребность — заработать похвалу, услышать подтверждение, что он справился, что он хороший, — попадает Илье точно в слабое место. Приходится врезаться ногтями в ладони до отрезвляющей боли, чтобы не начать долбить сразу. — Да, весь взял. Молодец. Такая хорошая дырочка, — отвечает он и находит губами маленький шрам на левом плече (замеченный ещё в их первый перепихон), на что Холландер — и это просто невероятно — облегчённо выдыхает и, разомлев, поводит тазом, пробуя, как в нём лежит Илья. Закрыв глаза, сам он наслаждается впечатлениями. Запретными. Грязными. Чрезвычайно интимными. Проносится мысль, что он только что нарушил одно из своих главных правил… и что Холландер сам этого желал. — Ебать, как же ты меня хочешь… — еле слышно произносит Илья на родном языке. Холландер только ахает, упираясь лбом в кафель, и мелко качается на стволе — вверх-вниз, вверх-вниз, но Илья отлепляет его от стенки, затягивает в плотный узел из своих рук и притормаживает в глубине, упиваясь этим единением. Сытое удовлетворение расползается по каждому нерву. Это не просто секс. Это присвоение. Он трахает Шейна Холландера по-настоящему, фарширует своей плотью безо всякой преграды, впитывает каждую реакцию и каждую каплю выделений. И Холландер тоже этого хочет. Просит ещё, несмотря на всё, что Илья с ним проделывает. Это открытие окончательно сносит крышу. Илья перехватывает его за бёдра и начинает двигаться — медленно, глубоко, смакуя каждый миг этого сырого, неприкрытого слияния. Они постоянно сбиваются с ритма. Душная, скользкая теснота не даёт нормально развернуться: ноги дрожат и подгибаются, ступни разъезжаются по влажному полу — и каждый раз, когда один подаётся вперёд, второго слегка сносит в сторону, но остановиться невозможно. — Да-а-а… — сыто тянет Холландер и тут же вслепую, с закрытыми глазами ищет чужой рот, топя дальнейшие звуки ликования в склизком хаосе. Язык наворачивает круги по верхнему нёбу, грубо проходит по внутренней стороне щёк, растягивая. Слюна стекает по подбородкам, и Холландер попутно её слизывает, не прерывая поцелуя (мистер Много Секса всегда залезает языком как можно глубже, видимо, считая, что так будет лучше). Губы ласкают губы, пока задница наседает на голую плоть с влажными звуками. Илья не оттягивает свой финал — рьяно долбит сзади, пропуская через себя вибрирующие выдохи соперника, и сам постанывает без малейшей попытки сдержаться. Кусает его за мочку уха, в плечо, в шею, на похуях оставляя засосы. Акустика пиздатая: вскрики мечутся по ванной, бьют по ушам вдвойне. В один момент Холландер бессовестно просит «Глубже!», и Илья приподнимает его правую ногу под колено, закидывая на свою руку, и открывает его ещё шире. Тот с тягучим «А-а-а-ах!..» выгибается, вцепившись до вздувшихся вен в душевую стойку. Его член стоит твёрдо, раздавшись в размерах, но всё его внимание там, сзади, где дырка принимает бешеные, акцентированные толчки. — Красиво стонешь! Тебе нравится? — Илья не прекращает ебать. Головка мастерски бьёт по простате — он знает, как удовлетворять это тело, он его выучил. — Это делает тебя счастливым, Холландер?! Блядский скромник опускает подбородок к груди: — Да… Чёрт подери, да… — голос срывается на каждом рывке. Илья вгоняет себя особенно глубоко, до сплющивания мошонки, и, оставаясь там, вращает бёдрами, растирая предстательную железу. — Тогда тебе нужно поблагодарить меня. Скажи «спасибо» за то, что я так качественно тебя ебу! Холландер тычет его локтем в бок: — Поблагодарить? Иди нахер. Это не то, что Илья хотел услышать, и поэтому в отместку берёт его за горло, придушивая. Под пальцами лихорадочно бьётся пульс. Холландер палится: первое робкое «спасибо» раздаётся почти сразу же — отчётливо блаженным, сытым тоном. Но тихо — словно он пытается сказать это так, чтобы не услышать самого себя. — Я не слышу! Громче! — требует Илья в мокрый затылок, крепче сжимая руку на горле. Влага с тёмного ёжика стекает ему на лицо, и он подцепляет прядь губами, посасывает, медленно вытягивая воду и вкус другого человека. — Ну же… — шепчет, не выпуская волосы изо рта. — Спасибо, блядь!.. Спасибо! — благодарит мистер Не-Стоило-Нам, стоя на одной ноге. Шейн Холландер — его идеальный ангел-хоккеист из Канады — стоит, раздвинутый, с его хуем глубоко внутри, безо всякой защиты, и самозабвенно благодарит за то, что Илья его трахает. Это лучше любого фантазийного сценария. — Правильно. Послушный мальчик. Илья ослабляет хватку и нежно проводит по его шее, оглаживая кадык и сонную артерию, где часто бьётся пульс, всё ещё не придя в норму после удушья. Опустив поднятую ногу на пол, полностью выходит — морщинистое кольцо неохотно провожает ствол наружу и остаётся чуток приоткрытым. Илья приседает позади него, оказываясь лицом к лицу с этой распахнутой дырой. — Руками раздвинь, — велит он. — Открой свою жопу. Холландер оглядывается, встречает его угрожающий взгляд и беззвучно, одними губами матерится. Его руки накрывают окатистые ягодицы и сильно разводят их в стороны. Очко раскрывается перед Ильёй, сродни бутону — осли́злое, распалённое, с дымчато-бордовыми складками, которые расходятся веером, впуская в себя тёплый воздух. Илья смотрит на него с неким художественным интересом, просыпающимся в нём в такие моменты. Собрав во рту слюну, он смачно плюёт прямо в темноту прямой кишки. Пенный сгусток попадает точно в цель и исчезает внутри. Холландер ругается уже вслух, рефлекторно сжав мышцы отверстия. Илья вдогонку впивается челюстями в сладкое полушарие, пробует сопротивление тканей под игривое шипение канадца. Выпрямившись, с размаху стегает поверх оттиска зубов, оставляя быстро краснеющий отпечаток ладони, и вновь заполняет его собой, сразу ускорившись. Во время особенно удачного толчка, вжимающего в кафель, Холландер почти бессознательно стонет во весь голос: — Розанов! Розанов! А следом ещё: — Розанов!.. Господи. У-у... Розанов... Илья застывает на месте. — Нет-нет, не так… Ты должен стонать своё имя. — Чего?.. — как какой-то болванчик тот в который раз поворачивает голову. — Зачем? — Потому что я так хочу, — грубо обрывает Илья без намёка на компромисс и ловит его руки. Он выпрямляет их, заводит ему за спину и вверх, вынуждая плечи разворачиваться, грудь выпячиваться, спину прогибаться. Холландер податлив как пластилин в тёплых ладонях и послушно наклоняется вперёд. — Ты будешь стонать своё имя — «Шейн Холландер», — пока я тебя трахаю. Веснушчатый канадец пыхтит сквозь стиснутые зубы и отрицательно качает головой, показывая видимость сопротивления очередному капризу Ильи. В этот момент он наверняка считает его избалованным, наглым ребёнком — как, впрочем, и всегда, — но под напором болезненной хватки и собственного возбуждения быстро ломается. Кашлянув, он неуверенно выдаёт: — Шейн… Холландер… — Громче! — командует Илья, резко погрузившись и тем самым награждая набухшую простату скольжением хуя. — Ах! Шейн Холландер! Второй раз имя вылетает громче — с оттенком удивления и едва ли не с испугом. На середине фамилии тон ломается, превращая «Холландер» в лающее подвывание, повисающее в воздухе. В голове взрываются салюты. То, как Холландер простонал своё имя дрожащим от удовольствия голосом, отличается от всего услышанного ранее. Илья ебал это имя. Обсасывал со всех сторон. Неоднократно ловил его из чужих ртов (что он ненавидел, потому что оно звучало так, словно идеальный, чистый леденец обваляли в грязи и вынудили его сосать), и только сейчас до него дошло, что он трахает не просто имя. Он трахает человека, который это имя носит. Илья Розанов трахает Шейна Холландера. Это прозрение оказалось настолько резким, что у него потемнело в глазах. «Шейн Холландер» с канадским акцентом, однажды заставившим Илью захлебнуться слюной, и распутными нотками — уже не просто звук. Оно стало плотью. Застряло в нём навсегда, став частью его физиологии. С низким рыком Илья уходит в агрессивные, почти злые толчки, вколачивающие это осознание в тело другого. — Продолжай! — Ах! Шейн! Холландер! Шейн! Холландер! Произнесённое им собственное имя звучит стыдливо, по-живому мокро, исповедально и притом до ужаса порочно. Имя, с которого всё началось, которое когда-то прокатилось у Ильи на языке — сладкое, скользкое, карамельное — и которое он выдыхал сам, наедине с собой, теперь возвращается к нему искажённым, переплавленным в гортани самого Шейна Холландера. И отдаётся оно, чёрт подери, так, будто Илья наконец-то раскусил этот леденец и добрался до сокровенной начинки: мускусной, солоноватой, малость горькой — как слёзы, как пот, как сперма на языке — как всё то, что нельзя подделать. — Ещё, Холландер! Н-нгх!.. Ещё!.. — Шейн Холландер! Шейн Холландер! Шейн Холландер! — повторяет тот как заведённый, тяжело дыша. Быстрее. Отчаяннее. Вода давно перестала литься, но по их телам по-прежнему стекают редкие капли вместе с потом. Они спускаются к ложбинке между ягодиц, обтекают место их соединения, создавая неприличную, хлюпающую мелодию, и капают вниз — к секрету простаты, сочащемуся им в ноги. — Шейн Холл-ах!.. — Шейн Холландер! — вылетает из Ильи само собой. Годы одержимости. Сотни фантазий. Замкнутый круг определённой последовательности букв. — Шейн Холландер! — повторяет он, отпуская его запястья и крепко прижимая к себе. — Шейн Холландер! — охотно подхватывает второй. — Шейн Холландер! — имя пробирается сквозь сбитое дыхание Ильи и накладывается на ритмичные шлепки их тел, вбивается с каждым входом, проникает вместе с плотью. — Шейн Холландер! — тут же вторит тот, желая не уступать, желая перекричать и его и, очевидно, собственное смущение. Илья чувствует этот вызов. Он вибрирует в каждой мышце его честолюбивого соперника, передаётся ему знакомой искоркой. Вот он — Шейн Холландер, по которому вожделеет Илья — дерзкий, борющийся до последнего. Даже сейчас, когда они ебутся в кишку, они продолжают соревноваться. Шейн Холландер! Шейн Холландер! Шейн Холландер! Шейн Холландер! Один пытается заглушить возглас другого своим, перебить, подразумевая, что от того, чей именно раздастся последним, зависит исход этой битвы. — Шейн Холландер! — эхом отзывается Илья, теряясь в этом водовороте зацикленного имени. — Шейн Холландер! Как же охуенно это звучит. — Я кончу в тебя, Холландер! Ох, блядь, я сейчас кончу прямо в тебя! — Подожди! — Холландер хватает его за бедро. Илья горячо дышит в ухо с милой родинкой на завитке, тело пробирает дрожь. Яйца подтянулись, готовые заправить полный бак, и этот рефлекс уже практически неконтролируем. — Не может быть… Да! — вне себя от радости добавляет тот и остервенело долбится сочной задницей в лобок, из-за давления на который Илья уже и сам готов обоссаться вперёд семяизвержения. — Можешь кончить в меня, Розанов! Ах… кончай… — Да-а, Холландер!.. Тебе это понравится! Не выпуская его из рук — не давая ему никуда деться за эти обжигающие секунды до взрыва, — Илья задерживает дыхание. Мышцы тазового дна сжимаются в тугой, болезненно-сладкий узел, тело каменеет, и в этой крошечной паузе его член твердеет ещё сильнее. А потом узел рвётся. Илья опустошает себя внутрь Шейна Холландера. Его сознание взмывает вверх, распадается на отдельные ощущения — звон в ушах, ватную онемелость в конечностях, эхо собственного сердцебиения в висках, — а потом с размаху рушится вниз, разлетаясь на мириады пульсирующих капель, что вливаются в Холландера, собирая самого Илью заново уже в глубине его. Зная, что частица его сейчас растекается по пылающим внутренностям соперника, Илья кричит. Обычно он так не рвёт глотку. Обычно сдерживается, властвуя над собой. А сейчас, блядь, заорал, сорвавшись, — как какой-то мальчишка, у которого это впервые. От этой неожиданной потери контроля щёки против воли загорелись ненавистным румянцем. Преодолев пик, Илья остаётся глубоко внутри и надавливает пальцами на свою промежность под яйцами, выталкивая остатки эякулята из канала. — Вот так, — приговаривает он удовлетворённо, роняя свой лоб на мокрое плечо Холландера, — до последней капли. Ты же этого хотел? Тот, не раздумывая, часто кивает и дрочит себе, сдавливая обострённый член очком, не иначе как стараясь выдоить досуха. Илья остаётся в нём с полминуты. За это время выравнивает дыхание и заключает его в объятия — их взмокшие тела плотно слипаются. А потом Илья сознательно расслабляет наружный сфинктер уретры. Его моча проходит по протоку и вливается в Холландера. Прямо в глубину прямой кишки. Он заполнит его целиком. Без остатка. — Что ты… Какого хера! — канадец дёргается, отреагировав на еле слышное кряхтение Ильи. Поняв, что именно происходит, он брыкается, но Илья держит крепко. — Что ты делаешь, мать твою?! — истерит Холландер, пытаясь вывернуться из живого капкана. — Не дёргайся, — нарочито убаюкивающе сипит Илья и мочится ещё интенсивнее. — Успокойся, я ещё не закончил. Хочу в тебя. — Безумие какое-то… — бормочет Холландер, а следом вздрагивает, резко втянув ртом воздух. Урина разливается по стенкам его заднего прохода, объединяясь с семенной жидкостью, — натиск нарастает, внутренности тяжелеют. Эта субстанция давит, создавая непривычное, но невыносимо интенсивное ощущение полноты. — Целиком меня почувствуешь… Помочившись, Илья без промедления качает тазом. Вся накопившаяся объёмная смесь смещается от удара, и Холландер заливисто ахает, закатывая глаза. Взбалтывая свои выделения, Илья двигается коротко, почти не выходя. Жидкость плотно, тяжело воздействует всей массой сразу, без единой конкретной точки соприкосновения — и даже от самого слабого толчка это море перекатывается, массируя стенки со всех сторон одновременно. — Сука! Сука! Сука! — ругается Холландер, несомненно, матеря самого себя, и остервенело дрочит, подбираясь к самому краю. Пальцы мечутся по венчику, по набухшим венам, взбивая воду и секрет простаты в одну склизкую пену. Он всхлипывает с каким-то беспомощным надрывом, ёрзает и насаживается, проникаясь охуительной заполненностью. Каждое движение — и внутрь, и наружу — отзывается плотным накатом, распирающим его изнутри. Гладящие фрикции в сочетании с весом и объёмом того, что в нём плещется, влияют так всеобъемлюще, что обычный массаж простаты кажется теперь жалкой имитацией. Оргазм пробивает его за секунды. — А-а-ах! Бл- Нгх! Мышцы внутри него схватываются волнообразными спазмами. Он сжимается и дрожит, изливаясь в крепких объятиях Ильи на кафель и на душ. То, что подтекает из задницы, струится по бёдрам. Холландер прячет лицо, но Илья готов поклясться, что тот рыдает от переизбытка ощущений — это один из самых мощных оргазмов, который он когда-либо у него видел. Илья не останавливается — терзает нутро, продлевая экстаз и доводя его до той грани, где удовольствие переходит в боль, где нервные окончания уже не знают, как интерпретировать эти сигналы — как наслаждение или пытку. Холландер мычит, подрагивает в послеоргазменной агонии, пытается вырваться и одновременно льнёт, не в силах решить, чего хочет больше — освобождения или продолжения. — Роз-… слишком… ах!.. а-а-а! — он уже откровенно хнычет, брызжа слюной — чистейшая реакция перегруженного тела. — Хорошо? Хорошо, да? Дрочи ещё. Я держу, — Илья целует его в затылок. — Нет. Больше не… не могу. Хватит. Хватит. Илья послушно замирает. Холландер обессилено повисает на его руках — на секунду даже кажется, что он отключился, — но потом резко втягивает воздух, словно вынырнул из-под воды. — Не могу поверить, что тебе это понравилось, Холландер! — изумляется Илья, искренне восхищаясь той бездной, что он только что увидел. Внутри него происходит что-то странное. То, что он задумывал как оружие — как способ заставить Шейна Холландера возненавидеть себя и его настолько, чтобы остановиться, — теперь воспринимается совершенно иначе. Единственно правильным. — Тогда тебе понравится и это… Илья покидает его тело. Расслабленный сфинктер не успевает сомкнуться — жидкая смесь с пошлым плеском стреляет по ногам Ильи и стекает до ступней. Холландер в панике съёживается. Не обращая на это внимания, Илья толкает его вниз. Тот смиренно, хотя и тяжело, опускается на колени в содержимое собственной задницы, не успевшее стечь в слив. Лицо оказывается на уровне члена, который только что его ебал, — уже потерявшего твёрдость, но всё ещё налитого. — Открой свой рот, — приказывает Илья, одной рукой направляя головку к его губам. — Вычисти мой хуй. Холландер резко вскидывает взгляд. Правильный канадский мальчик в ужасе. Сейчас он скажет, что это перебор. — Это грязно! — он упирается ладонями в бёдра Ильи. — Именно поэтому ты должен его вычистить. Это же ты сделал его грязным — теперь убери за собой, — Илья поигрывает у его носа блестящим от соков членом. На полуазиатском личике в реальном времени разворачивается целая война. Сначала Холландер впадает в ступор: брови взлетают, глаза расширяются, дыхание просто исчезает — будто его никогда и не было. Мистер Идеал внутри него истошно орёт, что это уже слишком, что это омерзительно, что порядочные люди так не делают. Потом с головой накрывает стыд: взгляд опускается, плечи сникают, губы подрагивают. Он явно представляет, как будет выглядеть со стороны: показательный капитан «Монреаль Метрос», любимый сын, образец для подражания молодого поколения вытворяет со своим заклятым соперником такое, о чём нормальному человеку даже подумать страшно. Отвращение, гордость, воспитание — всё это в нём топочет и верещит, но сквозь тревожный шум пробивается другое. Интригующее. Ненасытное. Покорное. И вот уже зрачки поглощают радужку, язык благодарно мелькает меж губ, смачивая их слюной. Он втягивает запах перед собой, после чего делает выдох наслаждения. Илья прямо-таки видит момент, когда часть Шейна Холландера, которую тот так тщательно прятал, вырывается наружу и берёт верх; когда стыд перестаёт быть препятствием и становится топливом; когда желание быть униженным, использованным, полностью отданным — побеждает. — Возьми. Его. В рот. Холландер. Последняя капля. Похоть сожрала Шейна Холландера заживо. Точно загипнотизированный, он тянется вперёд, покрываясь мурашками, и сам надвигается ртом на плоть. Глаза закрываются, брови любострастно сбиваются в кучу над переносицей. Он морщится на долю секунды, прислушиваясь к отклику изнутри, — естественная реакция на странность происходящего, — и наконец сосательным движением проглатывает все девять дюймов, ни миллиметра не оставляя без внимания. Доносится его довольный, хотя и пристыженный, стон. — Ох, сука… — Илья в ахуе. Конкретном. Даже для него это было слишком. Холландер, ещё недавно оцепеневший от мысли всего лишь перетянуть свои яйца, сейчас стоит на коленях в луже биологических жидкостей и полирует елду, вынутую из задницы. Сосёт с обожанием в глазах, что аж щёки вваливаются от усилий, и принимает каждую каплю, которую Илья в него вливает. — Чувствуешь, какой ты горячий внутри? Вкусно? Соси. Вылижи всё, что я тебе дал… — Илья вычёсывает шелковистые пряди, собирая их в горсть и пропуская сквозь пальцы. — Вот так… замечательно. Поднырнув кончиком языка под крайнюю плоть, проходясь под венчиком, по уздечке и по всей длине, Холландер старательно собирает дичайшую композицию их траха — остатки смазки, сперму, мочу, свой собственный вкус — и проглатывает. Немыслимо, блядь. — Ты такой послушный сегодня. Мне это нравится, Холландер… У канадца крайней плоти нет, и поэтому каждый раз, когда он берёт в рот, он залипает на ней дольше, чем нужно. У Ильи она чувствительная, и Холландер это знает: специально растягивает её губами, пряча размякшую головку, посасывает, работает языком внутри этого нежнейшего кармашка; мычит утвердительно, несколько раз подлезает под венчик, выгребая из складок кишечные соки и солоноватую урину. Снова натягивает кожицу, осторожно закусывая её зубами, и перекатывает меж них, пробуя текстуру и увлечённо играя с тем, как поддаётся эластичный лоскуток. Из залитого до краёв очка самопроизвольно выходят остатки желтоватого содержимого с короткими влажными звуками. Холландер это слышит — краснеет, плечи подпрыгивают — и причмокивает громче. Заглатывает мягкий хер так, будто действительно хочет вычистить его до блеска. Так, будто хочет что-то доказать. Илья смотрит вниз — и цепочка замыкается: он в тотальной заднице. — Достаточно. Теперь он чистый, — он гладит Холландера по щеке и смотрит в глаза. Там — полный раздрай. — Молодец. Хорошо постарался. Слова падают в тишину комнаты, и на лице Холландера мелькает что-то похожее на удовлетворение, на какую-то детскую гордость за хорошо выполненную работу. Он мельком оценивает результат своих трудов. Илья подхватывает его под мышки и поднимает на ноги. Без единого слова обнимает и целует. Тот вздрагивает, недвусмысленно демонстрируя, что не ожидал, что к его «грязным» губам захотят прикоснуться. Упирается ладонями в грудь, отталкивая, помогая Илье не нарушить закон, который Холландер сам же для себя и установил, но уже секунды спустя расслабляется. Напряжение, сковавшее его тело, уходит, и он жадно, но уже без отчаяния предыдущих минут отвечает на поцелуй — слишком нежный на фоне всего того, что было до этого. На адреналине языки проворно перекатывают комбинацию их безбашенной близости — всё смешивается в один сокровенный, интимный вкус, который невозможно повторить с кем-то другим. Илья чувствует, как сердце Холландера бьётся о его грудь, как оно постепенно успокаивается, замедляется, входит в ритм, задаваемый его собственным сердцем. По светлой стене лениво ползут опалесцирующие потёки. Капля за каплей они набухают у края плитки, задерживаются на мгновение, остывая, а затем срываются вниз, оставляя на кафеле полупрозрачный влажный отпечаток. — Иди сюда, — ласково просит Илья, потянувшись, чтобы настроить лейку. Их вновь окутывает тёплая вода, заставляя жмуриться и отворачивать лица от струй. — Давай я тебя вымою. — Илья выдавливает из настенного диспенсера щедрую порцию геля и растирает его в руках, согревая. Холландер заторможенно следит за его движениями, будто до сих пор не веря, что Илья просто собирается его намылить. — Повернёшься ко мне спиной? — Ох. Да… — не сразу отвечает он, неторопливо подставляя спину и опуская голову, давая воде стекать по затылку, шее и изгибу плеч. Ладони, полные пены, скользят по мокрым бугоркам мышц, обводят каждый позвонок; оглаживают плечи, забираются в подмышечные впадины. Илья не пропускает ни одного участка: пальцы скользят по бёдрам, осторожно огибая тёмный кровоподтёк, а потом мягко ныряют меж ягодиц, бережно протирая жаркий припухший анус — и всё, что оставалось внутри, сбегает с мыльными пузырьками по ногам. Холландер время от времени поводит тазом, извиваясь точно змея, но стоит спокойно, слегка раздвинув ноги. — Вот так, — Илья целует его в шрам на плече и разворачивает лицом к себе. Холландер смотрит на него из-под полуопущенных ресниц и молчит. Всё его тело излучает смиренное согласие, принимая заботу как нечто само собой разумеющееся. Но это же молчание и тревожит Илью больше всего. Перемежая невесомые поцелуи с намыливанием ладоней, он тщательно обмывает грудь и живот Холландера, его член и яйца, ноги и даже ступни, стирая остатки их безумия. Закончив, Илья на миг задерживает дыхание, а потом его щёки надуваются и он резко, с тихим выдохом выпускает воздух. — Хорошо? — Да… Спасибо, — Холландер сдержанно кивает и ищет глазами полотенце. Время на исходе: скоро зазвенит будильник на его телефоне, и он уже заметно нервничает. — Мне пора уходить. — Окей. Обтёршись второпях, канадец вылетает за дверь. Илья остаётся под душем ещё пару минут, домываясь и силясь не думать ни о чём. Когда он выходит из ванной с полотенцем, обёрнутым низко на поясе, Холландер уже завязывает шнурки. Он не поднимает головы, но Илья примечает, как его движения на долю секунды замедляются — знает, что за ним наблюдают. Илья смотрит на него и с удивлением чувствует, как губы слегка дрожат. Сейчас Холландер подберёт слова и пошлёт его. Скажет, что Илья перешёл все границы. Твою мать. Выпрямившись, его гость подбирает бейсболку и бросает виноватый взгляд в комнату — на дурнопахнущее пятно, не высохшее до сих пор. Затем надевает головной убор, низко надвигая его козырьком вперёд, и хмурится. Пьяный восторг в глазах сменяется серьёзным блеском, впервые встреченным Ильёй на юниорском чемпионате. Губы, опухшие от поцелуев и минета, поджимаются, и вместе с ними вся карта веснушек на его лице приходит в движение. Корично-медовые пятнышки, щедро рассыпанные по переносице и скулам, — самая яркая его черта, — оживают, слегка сдвигаясь и собираясь в маленькие созвездия. Он выглядит невероятно милым и при этом начисто разъёбанным. Идеальное сочетание. Илья никогда не сможет от этого отказаться. — Хочу, чтобы ты знал, — прерывает молчание мистер Веснушки, зацепив большими пальцами карманы джинс, что придаёт ему ещё более очаровательный вид, — ты конченый долбоёб. — Я знаю, — буднично отвечает Илья и закусывает губу. Холландер хмурится ещё сильнее — между бровями прорезается морщинка. Смотрит на Илью пару секунд, потом отводит взгляд, упираясь им в триптих. Глаза смещены вправо — на третью панель, где теперь сдвоенная спираль, расширяясь, уходит вперёд, в крошечную точку света. Он пристально отслеживает золотисто-серебряный путь и, кажется, даже считает витки, проверяя, не обрывается ли нить. — То, что было… — осторожно начинает Холландер, явно подбирая слова, — я не хочу повторять. Илья с ходу всё понимает. Речь не об извращённом сексе. Он отмечает в Холландере неожиданную перемену. Что-то изменилось в нём за эти два часа, что-то перестроилось, стало другим. Удивительно, но после этого чокнутого вечера он не забился в скорлупу, не погряз в стыде. Обычно канадец всегда либо огрызался, пытаясь спрятать за хмурой миной злость на самого себя, либо холодно замыкался, выстраивая стену из вины, на которую Илья хотя бы мог злиться. Но сейчас в нём появилась какая-то тихая внутренняя уверенность: плечи расправлены, взгляд прямой, решительный. Он не убежал молча, а первым заговорил об этом. — Окей, — соглашается Илья, поправляя узел полотенца. Наверное, уже поздно пытаться себя обманывать. К чему бы эта связь ни привела, Илья не хочет её разрушать. Не сможет. Не после того, как увидел, что Шейн Холландер принимает даже такую версию Ильи: грязную, садистскую, потерявшую всякие границы. — Окей, — Холландер кивает, будто услышал нечто невысказанное. — Оставь горничной хорошие чаевые, пожалуйста, — добавляет он с той интонацией, что превращает вежливую просьбу в приказ, и берётся за ручку двери. — Тогда, через две недели. — Что? — Монреаль. Забыл? Илья неловко трёт лоб ладонью, пытаясь собрать мысли, и кивает: — Да… точно. Холландер с конспиративной осторожностью приоткрывает дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть боком. Прислушиваясь к гулу лифта, выглядывает в коридор, проверяя, чист ли путь, и, низко опустив подбородок, скрывая лицо козырьком, чуть ли не на носочках выходит. Слышен только деликатный, глухой щелчок замка — дверь закрылась почти бесшумно. Илья стоит посреди прихожей ещё хуй-пойми-сколько, уставившись на неё, — почему-то ожидая, что та вновь откроется. А потом на его лице сама собой расцветает улыбка. Совершенно идиотская. Из зеркала на него смотрит тот, кто никогда не умел заканчивать отношения. Хотя какие, нахуй, «отношения»? У них даже названия нет для того, что между ними происходит… Возможно, уже полчаса спустя, за те несколько минут езды в такси до своего пентхауса, Илья осознает, что тепло, которое зашевелилось внутри него после всей этой грязи — опасное. Возможно, он поймёт, насколько сильно он встрял от того, что Холландер не просто стерпел, а принял и прожил каждую секунду этого вечера. Возможно, когда-нибудь Илья всё-таки найдёт в себе силы соскочить. Возможно, Шейн Холландер наконец-то увидит в его поведении искреннее желание порвать. Возможно. Но сейчас, встречая в зеркале свою счастливую долбоёбскую улыбку, Илья не ругает себя за неё. «Как собака», — думает он, и впервые это звучит не как оскорбление, а как констатация факта. Они оба — собаки. Просто Шейн Холландер этого не скрывает. Илья проводит ладонью по лицу, всё ещё улыбаясь, и тихо выдыхает в пустой номер: — Блядь…

═════════