Кожа и тьма.

В первый раз, когда они поцеловались, Харли утверждала бы, что это был всего лишь несчастный случай. Они барахтались в грязи: она брыкалась, кричала и кусалась — в общем, делала всё, чтобы вырваться. Вся покрытая грязью, скользкая, как угорь, она всё равно не могла ускользнуть: он крепко её держал. Они боролись, катались и падали друг на друга, словно кучка пьяниц в ночной Готэмской гульбе, которым нечего терять. В какой‑то момент борьбы она попыталась ударить его в пах — и не просто попыталась, а реально попыталась. Да, да, она понимала, что это не самый «дамский» поступок, но, с другой стороны, она и не помнила, когда её в последний раз кто‑то называл дамой, — так что всё честно. К тому же какая бы защита там у Бэтса ни была, она оказалась твёрдой, как камень, и, скорее всего, причинила ей больше боли, чем ему. Тогда она решила боднуть его головой — это обычно срабатывало, — целясь прямо в нос, туда, где, как она знала, были все эти хрупкие хрящи. Но он каким‑то образом это предугадал и с лёгкостью, даже с самодовольством (если она может так сказать) увернулся. Какое‑то там эхолокационное, летуче‑мышиное жульничество! Так несправедливо! Но если Харли и была известна чем‑то, так это тем, что она не сдавалась легко — даже перед лицом подавляющего «бэт‑превосходства». Она выжидала, копила силы, подстерегала идеальный момент — и вот он! Она швырнула грязь ему в глаза — он отпрянул, а она в этот миг бросилась на него во весь опор. Они врезались в мусорный контейнер — и на кратчайший миг, прежде чем хлюпанье от удара головой в грязный контейнер полностью поглотило её, она почувствовала, как его губы прижались к её губам. Всё на мгновение замерло. Мягко. И она имела в виду не масляные контейнеры из‑под еды навынос и вонтоны в чили‑масле, в которых теперь стояла по колено. А его губы. Они были мягкими. Пушистыми. Вроде зефира. Что, конечно, было крайне неожиданным сравнением — особенно для губ Бэтмена, потому что он‑то уж точно не был «мягким». Она моргнула, дважды моргнула на самом деле, и этой секунды замешательства ему хватило — невежливо! — чтобы мир вокруг неё закружился. Яркие огни завертелись, превращаясь в детали в стиле «технокол — Ох. Это не огни проносились мимо. Она осознала это за полсекунды до того, как лужа грязи залепила ей прямо в лицо: это её выдернули из мусорного контейнера, и она шлёпнулась лицом в грязную подворотню, пока Бэтс наконец‑то не схватил её как следует — прижал к земле и крепко защелкнул наручники на руках за спиной. Ай‑ай‑ой. Лежа в грязи, уже не сопротивляясь, она не могла не подумать: это совсем не похоже на то, как она целовалась со своим пудингом. С Бэтсом не было ни видимых фейерверков, ни громких взрывов, ни бабочек в животе или где‑то пониже… Ну, если уж быть до конца честной, она всё‑таки почувствовала кое‑что старое‑доброе, когда он прижал её к земле, — но это, определённо, больше зависело от неё, чем от него. Она облизнула губы и очень‑очень напряжённо задумалась о том, каков был вкус того поцелуя. «Кожа и тьма», — подумала она, хотя не стоит путать это с тем случаем, когда она целовалась с доминатрикс, которая оплакивала недавно умершего от старости пса (там уж точно был другой сорт кожи и тьмы). Это было странно и немного противоречиво. Противоречиво не только потому, что она его поцеловала, а потому, что осознала: ей это не показалось совершенно неприятным. Второй раз, когда они поцеловались, она уже какое‑то время об этом думала. Харли, разумеется, не рассказывала об этом своему пудингу. Никому не понравится услышать, что их особенный человек (она, по крайней мере, надеялась, что является особенным человеком для своего пудинга) размышляет о том грязном, покрытом грязью, случившемся у мусорного контейнера случайном чмоке с кем‑то ещё. Ну, возможно, кому‑то такое и нравится. В Готэме полно подобных чудаков. Она не могла не вспомнить тот случай, когда дралась с одним из Робинов (не совсем уверена, с каким именно — их так много!), когда она повалила его на землю, встала сверху, а он издал такой неловкий стон‑всхлип, что они решили просто прекратить драку и разойтись. В любом случае, в Готэме полно таких людей. Но она не осуждала. У неё самой хватало странных пристрастий. «На вкус и цвет товарищей нет», — так, кажется, говорят. Тем не менее она слишком хорошо знала своего пудинга: он всегда был ревнивым, собственническим мужчиной. Что временами она находила невероятно сексуальным, но… если бы он узнал, что она вспоминает тот поцелуй — пусть даже случайный — с другим парнем… скажем так, последствия были бы, и отнюдь не приятные. И всё же эта чёртова история не выходила у неё из головы целую неделю. Словно ноющая боль, которая никак не проходит. Она пыталась отвлечься от этих мыслей, устроив вместе со своим любимчиком настоящий преступный марафон по всему городу — и это было отличное приключение, пока они не оказались загнанными в угол полицией Готэма. Она хотела уйти в облаке блёсток и радужных облаков и, недавно пересмотрев шедевр под названием «Храброе сердце», громко цитировала — пусть и с ужасно исковерканным шотландским акцентом — всё это про шанс сражаться, умирать и свобоооду!, когда пудинг прервал её поцелуем. Он целовал её долго и страстно, его руки были в самых правильных местах, и она никогда не чувствовала себя более похожей на героя боевика, готового пойти на последний бой… пока он не нарушил этот шаблон, толкнув её прямо в группу полицейских, и не убежал в другую сторону. Среди ударов дубинками она осознала, что он использовал её как приманку. А потом, сравнивая свежие синяки со старыми, она поняла, что это не первый раз. Это сильно её разозлило. Но чем больше она об этом думала, тем больше понимала, что не может винить его полностью. У её пудинга были свои недостатки, но она всё равно его любила. Что там было написано на том выцветшем старом плакате, который она обожала в кабинете своего старого дантиста? (Дантиста поймали за непристойное поведение, и ему запретили приближаться к школам ближе чем на сто метров, но это не суть.) Что любить кого‑то — значит принимать все его недостатки тоже? Или что‑то в этом духе? И это включало все саморазрушительные наклонности её пудинга, как бы сильно они её ни ранили. К тому же не каждому удаётся найти свою вторую половинку. Ей повезло её найти, и она не собиралась отпускать, даже если любовь к нему порой ощущалась так, будто она ныряет головой вперёд в чан с кислотой, разъедающей кожу, хех. Но что действительно могло её разозлить и что больше всего разочаровало её сейчас — это то, что он не ждал её в их обычном месте с машиной для побега. Он не пришёл, как обещал, а ночь давно наступила после её побега от парней в синей форме Готэма. Это означало, что ей придётся идти домой самой. Холодной и одинокой в темноте. Так она и пошла — вся в грязи и копоти, тушь потекла по лицу, любимые чулки в сеточку порваны до крови, бейсбольная бита шумно волочится по пустынным дорогам, предупреждая любых монстров, прячущихся в тенях: «Провалите, я не в настроении». Она брела домой, шаг за шагом, измученная. Она была на последнем издыхании. Левая нога ужасно болела, и когда она прижала руку к икре, та оказалась в крови. Ей хотелось остановиться и заплакать или хотя бы издать сдавленный всхлип, но у неё была репутация, которую нужно поддерживать, так что она лишь тихонько шмыгнула носом, вытерла сопли о рубашку и двинулась дальше. Должно быть, прошёл ещё как минимум час медленной ходьбы, когда она услышала знакомый — и совершенно ужасающий — рёв приближающегося двигателя. Сердце у неё упало, и она замерла на месте, слабо сжимая в руке бейсбольную биту, пока Бэтмобиль подъезжал к тому месту, где она стояла, — словно уставший автостопщик, который так сыт по горло пешим ходом, что с радостью залезет в первую же машину, едущую по дороге, ведущей прямиком в ад. Машина — точнее, настоящий танк — остановилась прямо перед ней. Харли уставилась на неё, а эта чудовищная махина словно уставилась в ответ. Окна были полностью затонированы в чёрный, и она не могла разглядеть, кто в салоне, да и есть ли там кто‑то вообще. Она бы не удивилась, если бы этот автомобиль оказался одержим демоном‑летучей мышью — это определённо объяснило бы рёв, с которым он мчался по улице. (Или, может, это просто мужская фишка. Она никогда не понимала парней с их громкими тачками. Разве суть машины для побега не в том, чтобы её не заметила полиция? Хотя, наверное, не все воспринимают свои машины как машины для побега, хотя она‑то именно так и относилась к их тачке.) Обычно в такой момент она отпускала бы какую‑нибудь игривую колкость или, если настроение и смелость позволяли, жуткую каламбурную шутку. Может, даже пару раз замахнулась бы битой по машине — просто чтобы ему пришлось разбираться со страховыми бумажками (эта тачка ведь застрахована, да? Она сама не особо ответственная личность, но не застраховать такую машину было бы чистой финансовой безответственностью с его стороны). Да, у неё была дюжина способов его позлить, но сегодня? Сегодня она просто чертовски устала, измотана, разочарована и сыта по горло всем этим дурацким миром, чтобы делать хоть что‑то ещё. — Ну что? — проворчала она, обращаясь к машине, словно ожидая, что он выскочит, наденет на неё наручники и поволочёт в Аркхэм, как бывало всякий раз, когда он ловил её за бесчинствами вместе с её красавчиком. — Может, Аркхэм и лучше, чем вот так брошенной мёрзнуть на улице из‑за пудинга. По крайней мере, там нормальное отопление (если только её не поселят с Мистером Фризом, который, хоть и довольно крутой в качестве приятеля, в качестве соседа — это, чёрт возьми, военное преступление уровня Женевской конвенции). — Давай уже, заканчивай с этим. Наступило долгое, тягучее молчание. Выл ветер, листья кружились вокруг, и она вздрогнула, с трудом сдерживаясь, чтобы в этот момент не возненавидеть себя чуть‑чуть за все решения, которые привели её сюда. Затем, словно половой орган сумчатого животного, крыша Бэтмобиля начала отъезжать (виновата география страны в таком сравнении, это не её вина, что в Аркхэме не показывают её любимое дрянное реалити‑шоу). Он появился в проёме, и в свете луны выглядел столь же угрожающе, как какое‑то создание из тьмы. Но по какой‑то причине Харли не испугалась. Ни капли. Может, она слишком устала, а может, просто знала — хотя и не понимала, откуда, — просто знала: сегодня он ей не причинит вреда. Его взгляд остановился на ней, и что‑то в нём сегодня было другим — более… мягким. — Садись, — бросил он голосом таким же грубым и жёстким, как в тот первый раз, когда они встретились. Она послушно забралась внутрь, широко раскрыв глаза от изумления при виде множества кнопок и гаджетов в знаменитом Бэтмобиле. Она попыталась дотянуться до ближайшей красной кнопки — просто так, без особой причины, — но он издал неодобрительное хмыканье, а во взгляде читалась угроза немыслимой расправы, если она тронет что‑нибудь лишнее. Так что она не стала. Потому что была гостем. Не потому, что испугалась. Точно не потому, что испугалась. Вместо Аркхэма в ту ночь он отвёз её домой. Ну, не совсем домой — она попросила высадить её у доков, возле одного из своих убежищ. Харли догадывалась, что главная причина, по которой он так заботливо доставил её в безопасное место, заключалась в надежде выйти через неё на её пудинга, — но в ту ночь ей было всё равно. — Выходи, — сказал он, когда машина остановилась, и, кроме этих четырёх слов за весь вечер, больше не произнёс ни слова. Она выпрыгнула на мороз, особенно осторожно опираясь на раненую ногу. Ночь была пронизывающе холодной, и она жалко обхватила себя руками. С тоской посмотрела на него, втайне надеясь, что он предложит ей свою куртку (наверняка у него есть запасная в этом чудо‑поясе — она уже видела, какие только диковинки оттуда не появлялись). В конце концов, он ведь отвёз её домой, а судя по всем этим слащавым романтическим фильмам, которые она так любила, сцена с курткой практически гарантирована. Она уже почти видела сердечки в воздухе — и нет, это не из‑за того, что она ещё не приняла свои лекарства. Однако он остался самим собой — абсолютно молчаливым и невозмутимым, словно один из королевских гвардейцев у Букингемского дворца. Только вот никто не стал бы пытаться рассмешить этого невозмутимого человека и снимать это на видео для YouTube. И она пошла прочь. Пока он не окликнул её по имени. Сначала она подумала, что ослышалась. Затем он повторил её имя, и она радостно повернулась в его сторону, почти ожидая, что он схватит её за руку и закружит в объятиях — может, даже подхватит прямо на отъезжающую крышу этой машины, так напоминающей ей… ну, вы поняли. Но вместо этого он просто стоял там, держа в руках её бейсбольную биту. Она забыла биту в его машине, а он всего лишь возвращал её. Харли подошла и забрала биту, а когда он уже собрался уходить, внезапно потянулась к нему, молясь, чтобы его костюм не ударил её током, как это случалось раньше. Не ударил. Её пальцы мягко обхватили нижний край его маски. Он замер, а она дрожала. Не от боли и не от холода. Затем, собравшись с духом и переполненная горечью из‑за поступков своего пудинга этим вечером, она потянула его к себе, привстала на цыпочки и поцеловала во второй раз. В этом не было ничего впечатляющего, и он не ответил на поцелуй, но этого оказалось более чем достаточно, чтобы на её губах появилась глупая улыбка после такого кошмарного дня. И более чем достаточно, чтобы она забыла про свою биту — та с громким стуком упала на землю. Затем она ушла и, словно её нога уже полностью зажила, вприпрыжку помчалась обратно к своему пудингу. Третий раз они поцеловались, когда она не дышала — и в этом поцелуе было слишком много языка. Это случилось в конце скоростной погони по улицам Готэма. Ярко‑фиолетовая машина сорвалась с моста прямо в реку — оба пассажира всё ещё были внутри, а Бэтмен гнался за ними по пятам. Он нырнул прямо в мутные глубины вслед за ними: дыхательный аппарат обеспечивал его достаточным запасом воздуха для глубокого погружения. Джокер уже давно скрылся — он выбил одно из окон и сбежал вскоре после того, как машина рухнула в воду. Однако его спутница всё ещё оставалась там: без сознания, пристёгнутая на пассажирском сиденье. Бэтмен подплыл к ней, высвободил из искорёженного обломков автомобиля и вытащил на берег. Он положил её на грязный асфальт и проверил пульс: тот ещё был, но слабый, а сама она, похоже, совсем не дышала. Он начал с надавливаний на грудь, затем разжал ей губы и стал вдыхать воздух в рот. Первые несколько попыток не дали результата — ни на пятой, ни на шестой. Но он не сдавался, и на седьмом цикле искусственного дыхания изо рта в рот — внезапно появился язык. Она яростно ответила на поцелуй, а когда он попытался отстраниться, её ноги обхватили его сзади и притянули ближе. Тогда он дотянулся до своего пояса с инструментами, нашёл нужный флакончик и воткнул иглу ей в шею. Спустя несколько мгновений она потеряла сознание. В четвёртый раз они поцеловались — и она думала, что это их последний поцелуй. Они оказались в ловушке в горящем здании, и отчасти это была её вина — отчасти. Её пудинг установил взрывные заряды вокруг здания. Она должна была уйти вместе с ним, но в одном из кабинетов заметила коробку с черепахами — и просто не смогла смириться с мыслью, что эти бедные создания сгорят заживо. Она спасла их как раз в тот момент, когда сработали заряды: взрыв отбросил её на землю, и она беспомощно наблюдала, как колонна угрожающе накренилась над ней. Колонна рухнула — и он в последний возможный миг бросился вперёд, оттащил её в сторону от опасности, но сам оказался на пути обрушивающихся обломков. Когда пыль осела, Бэтс лежал среди груды обломков, совершенно неподвижный. Он совсем не шевелился. Она подумала, что он мёртв. И хотя она понимала, что должна радоваться — ликовать при мысли о том, что заклятый враг её пудинга мёртв и больше не встанет на их пути, — она почувствовала совершенно противоположное. В груди вдруг образовалась пустота, необъяснимая брешь. Словно реюнион Spice Girls без Бэби Спайс. Она подбежала к нему, принялась колотить руками по груди. Он не отпихнул её, не метнул в её сторону бэтаранг, чтобы оглушить, даже не послал её куда подальше своим обычным грубым тоном. Вместо этого он просто лежал там — безжизненный и холодный. Она упала ему на грудь, слёзы струились по её лицу. Тогда она его поцеловала. Харли не верила в сказки и счастливые концовки, но хоть раз, всего лишь раз, она пожелала стать принцессой, а свой поцелуй — настолько волшебным, чтобы вернуть его к жизни. — Отвали от меня, Харли. Что‑то тёплое расцвело у неё в груди. Он жив! Он нажал на запястье — на наручный пульт, — и она услышала жужжание механизмов внутри его костюма, прямо перед тем, как он освободился из‑под обломков с такой же лёгкостью, с какой можно ограбить приют (не то чтобы она это знала наверняка). После он велел ей держаться рядом: её тонкие руки обхватили его за рёбра, а он укрыл её под своим плащом. Тот защитил её от огня — и черепашек тоже, — и они быстро выбрались наружу целыми и невредимыми. Она не сопротивлялась, когда он отвёл её в Аркхэм. Она знала, что в основном это была её вина: из‑за неё здание обрушилось. Но больше всего её мучило чувство вины. Оно грозило поглотить её, когда она увидела его лежащим там, когда думала, что он мёртв. По крайней мере, ей разрешили оставить черепашек. В пятый раз они поцеловались — и на этот раз он формально был Брюсом Уэйном. Заголовки светской хроники: «Брюс Уэйн — самый завидный холостяк Готэма? Признан обладателем самых „поцелуйных“ губ 2016 года! Это ваш шанс утонуть в его взгляде, растаять в его объятиях!» — «Гарантированно растаять в его объятиях?» — воскликнула Харли, не в силах поверить в эту нелепейшую статью. Они же не эскимо! Если Брюс Уэйн способен растапливать женщин одними своими поцелуями, значит, он определённо метачеловек — возможно, даже опаснее, чем она с её любимым пудингом вместе взятые. И всё же ей стало любопытно, а ещё отчаянно нужно было отвлечься от мыслей о Бэтсе. Прошёл уже целый год с их последнего поцелуя, и в последнее время он, похоже, её избегал — или, может, это из‑за того, что каждые несколько месяцев кто‑то грозится разнести Готэм по камешку самыми разными способами. Может, если «поцелуйные губы» этого Брюса Уэйна действительно так хороши, как пишут, он поможет ей отвлечься от назойливых грёз. Поможет снова стать полноценной функционирующей злодейкой. Он возвращался в своё поместье, когда она его перехватила — точнее, просто встала на пути и понадеялась, что он успеет нажать на тормоза, прежде чем собьёт её на скорости восемьдесят миль в час. В голове это казалось отличным планом, но, опять же, большинство её планов были известны своей склонностью проваливаться. Она всегда больше полагалась на импровизацию. К счастью, он успел свернуть, остановившись в шаге от того, чтобы пробить ограждение и сорваться вниз навстречу смерти. Харли важно подошла к водительской двери и постучала пистолетом по лобовому стеклу. Разумеется, он был не заряжен, но Брюс об этом не знал. Он опустил стекло, а она наклонилась в салон с игривой улыбкой на губах. — Чего ты хочешь? — спросил он, и было что‑то до боли знакомое в его глазах — тёмных и мрачных, — но она никак не могла сообразить, где именно их видела. Скорее всего, по телевизору, как и все в Готэме. В конце концов, Брюс был весьма заметной фигурой. Вместо ответа она просто подняла страницу, вырванную из светского журнала, а затем помахала пистолетом у него перед лицом: — Поцелуй меня, или… И он поцеловал. Он отстегнул ремень безопасности, чтобы иметь возможность наклониться вперёд, и его рука скользнула вдоль изгиба её шеи. Губы у него были мягкие и тёплые. Он целовал терпеливо — не так страстно, как её пудинг, а медленнее, заботливее, обращая внимание на её желания и потребности. Он манил, и она полностью поддалась. В буквальном смысле она не растаяла, но когда они отстранились друг от друга, она вдруг точно поняла, что имела в виду та статья. — Ты отлично целуешься, Брюс, — с ухмылкой сказала она. — Но бывало и лучше. — Было ясно, что она думает о ком‑то другом. — Хотя старания засчитаны. Брюс Уэйн, может, и был величайшим детективом в мире, но он и понятия не имел, насколько сильно ошибается, решив, что она имеет в виду Джокера. В шестой раз они поцеловались — и впервые он действительно ответил на её поцелуй. В тот вечер Брюс Уэйн устраивал благотворительный приём в «УэйнКорп», когда внезапно напали подручные Чёрной Маски: они ворвались в здание, сея хаос и насилие. Гостей быстро согнали в конференц‑зал под дулами автоматов и заставили расстаться с ценностями. Двое боевиков остались охранять зал, а остальные принялись вскрывать защищённый сейф внизу. Они рассчитывали найти алмазы или какие‑то сокровища, но у Брюса Уэйна не было алмазов. Зато в сейфах хранилось кое‑что куда более ценное — чертежи новейшей серии бэтапланов. При обычном ограблении он позволил бы ворам забрать что угодно, а потом пусть бы страховая компания разбиралась с последствиями: чем меньше людей пострадает, тем лучше. Но это было не обычное ограбление, и он не мог допустить, чтобы чертежи попали в чужие руки. Однако его руки были связаны — в прямом и переносном смысле. Он не мог справиться с двумя боевиками, пока у них в руках автоматическое оружие, а зал по‑прежнему полон людей. Однако произошло нечто совершенно неожиданное. Огромный торт, стоявший в стороне от зала, внезапно взорвался фонтаном блёсток и кусочков бисквита. Двое боевиков направились проверить, что случилось, и, когда они подошли на расстояние удара молота, Харли Квинн эффектно появилась — выпрыгнула прямо из центра торта и с ликованием принялась размахивать молотом во все стороны. Боевиков вырубило за считанные секунды. Затем она пнула дверь и велела всем уходить. Никто не сдвинулся с места, пока она не замахнулась на ближайшую витрину и с громким звоном не разнесла стекло. Кто‑то закричал, и тут же началась суматоха — все бросились к выходу. Теперь в зале остались только они двое. — Что ты делала в торте, Харли? — спросил он так, словно это был самый обычный вопрос на свете. — Я хотела ограбить тебя первой, — она указала на лежащих без сознания боевиков и надула губы. — Но они украли моё шоу. — Спасибо, — сказал он. — Но тебе лучше уйти. Скоро здесь будет полиция Готэма. — Ладно, — улыбнулась она. — Но ты ведь не позволишь им забрать всё веселье, правда? Я же заставила всех уйти специально, чтобы ты мог переодеться. — Переодеться? — Да ладно, Брюси‑пу, — она упёрла руки в бока и разочарованно вздохнула. — Я сумасшедшая, но не глупая. — Как… — на мгновение он явно растерялся, но быстро взял себя в руки. — Как давно ты знаешь? — Уже довольно давно, — пожала она плечами. — В основном с той ночи, когда я попросила тебя меня поцеловать. У тебя есть этот… вкус. Кожа и тьма. Это очень странно, и я не могу толком это описать. Но мне это… очень нравится. Они услышали приближающиеся шаги, и он внезапно прижал её к стене, приложив палец к её губам. — У них оружие, — прошептал он. Она кивнула, но он понимал, что она не обращает внимания — не тогда, когда так извивается рядом с ним и прикусывает губы. Затем ему в голову пришла идея. — Кино, — сказал он. — Когда главные герои целуются, чтобы отвлечь охрану. — А? — она нахмурилась, глядя на него снизу вверх. — «Ронин», 1998 год. Понимание вспыхнуло в её глазах. — А, Де Ниро и Наташа МакЭлхоун. — Да? — Да. И он поцеловал её. И хотя это должен был быть «фальшивый» поцелуй, на этот раз он целовал её по‑настоящему: его ладонь упёрлась в стену позади неё, а её руки скользнули по его затылку. На вкус она была как клубника и торт — что неудивительно, учитывая, откуда она выскочила. Он на мгновение замер, прислушиваясь к шагам, а затем поцеловал её снова — на этот раз глубже, чувствуя, как его язык скользит по её языку. Волна возбуждения пробежала у него по спине, край её зубов слегка задел его губы. Она прижалась к нему всем телом, а он ощутил, насколько сильно возбуждён; её юбка задралась до бёдер, его руки раздвинули её ноги… — Что, во имя всего святого и совершенно нехристианского, тут творится?! — выкрикнул кто‑то позади него. «А?» О да. Его как раз грабили. Брюс вздохнул. И когда боевики подошли достаточно близко, они с Харли резко вскочили и взялись за дело.