Молитва

На борту «Виндикара» шум не умолкал ни на мгновение — доклады, отчёты, обсуждение тактик и стратегий борьбы с Легионом, отбытие и возвращение героев с миссий и ещё Свет ведает сколько причин! Но даже в столь незавидном положении их войск время для краткого отдыха должно было находиться. Поэтому Кадгар и решил ненадолго удалиться от суеты. И поговорить с другом, которого не видел столько лет. Туралион как раз должен был быть один: Аллерия отправилась на очередную миссию, Аратор находился на собрании — им никто не помешает. Тихие шаги едва слышно раздавались в коридоре жилого сектора; архимаг шёл медленно, вопреки желанию оказаться на месте как можно скорее. Всё потому, что на сердце у него было неспокойно... Кадгар помнил: его крепкая дружба с Туралионом зародилась в том числе и на почве болезненной утраты дорогих сердцу людей — в этом они понимали друг друга как никто иной. Изменился ли его друг за эти годы? Нашёл ли утешение в семье, отринув былую скорбь? Неужели Кадгар больше не встретит в его сердце того прежнего единства? У нужной двери мужчина остановился, постучал и негромко позвал друга по имени. — Входи, Кадгар. Комната встретила его неожиданной темнотой — по неизвестной причине Туралион погасил все источники света. Усилив зрение магией, Кадгар различил силуэт друга: Верховный экзарх стоял на коленях, обнажённый до пояса, в одних лёгких хлопковых штанах. В руках он держал меч — тот самый, что всегда был с ним. Доспехи были аккуратно сложены у стены, чуть поодаль от кровати. На столике в каменной кадильнице на тлеющих углях горел ладан, испуская тонкую струйку дыма. Он сидел спиной к двери и, уловив присутствие другого человека, слегка обернулся. — Кадгар, — голос друга прозвучал тихо и мягко, почти нежно. — Я хотел помолиться. Дашь мне несколько минут? — Я побеспокоил тебя… Кадгар уже собирался выйти обратно в коридор и оставить друга одного, но, сделав шаг к двери, был остановлен: — Пожалуйста, останься со мной. Я чувствую, что тебе это нужно. Архимаг, повинуясь просьбе, как можно тише прошёл в ту часть комнаты, где стояла кровать, и сел на её край. Слова Туралиона вызвали в нём смутные, непривычные чувства — Кадгару доводилось слышать его молитвы в бою, когда паладин взывал к силам Света, но он ни разу не был рядом с ним в те редкие моменты, когда тот молился наедине. — Почему ты так решил? — Ты же помнишь, что я всегда был в первую очередь клириком, и только потом — рыцарем, — тихо ответил Туралион. — Я врачую не только телесные раны. Этот лёгкий намёк был понятен Кадгару, и он почувствовал, как что-то болезненно кольнуло где-то под сердцем. — Я… никогда раньше не молился… — Не страшно, — мягко отозвался Туралион. — Я сделаю это за нас обоих. Туралион прикрыл глаза и вновь отвернулся. Он начал делать глубокие вдохи и медленные выдохи; архимаг мог наблюдать, как с каждым вдохом тело паладина постепенно расслабляется. Кадгар видел, как, отпуская напряжение в шее, нёсшей тяжесть жизни рыцаря Света, Туралион словно развязывал тугой внутренний узел, долгие годы удерживавший его осанку горделиво-прямой — той самой, что всегда была на виду у окружающих. Плечи мягко опустились, едва он отпустил бдительный контроль над собой. Следом смягчились и прежде твёрдые, словно камень, мышцы спины: бугры, резко проступавшие под кожей, разгладились, открыв во всей своей суровой откровенности рваные узоры шрамов. Их было так много, что архимаг ощутил тихую, щемящую печаль. Если бы только судьба мира сложилась иначе… Справившись с этим внутренним напряжением, Туралион нарушил тишину комнаты голосом. Верховный экзарх умел петь и читать молитвы на языке дренеев, но сейчас он пел на лордеронском наречии — столь любимом и привычном ему. На всеобщем это звучало бы примерно так: — Свет Небесный Вышний, Позволь нам, недостойным, Петь о чудесах Твоих Во весь свой голос. Воззвучит всё сущее, Жаждя благодати, Милостью Твоею. Голос Туралиона звучал на несколько октав выше обычного — лишь в такой тональности паладин молился. И Кадгару стало ясно: в состоянии перенапряжения он никогда не смог бы петь так — чисто, ровно и спокойно. Кадгару вспомнилось, как давным-давно голос молодого паладина звучал, словно звонкие колокола, разлетаясь над полем битвы. Как озарялись светом лица тех, кто приходил на службу и слышал Туралиона в храме. Как полон он был любви… — Добродетели Твои В сердце мы храним. Чтим Свет жизни В творениях мира. Терпение — неспокойным, Милость — ожесточённым, Жалость — тем, чьё сердце Сковано тьмой. Это было то, о чём Туралион напоминал себе в молитвах каждый день — о главных добродетелях Света. О том, что паладин никогда не должен забывать. Считалось, что три благие добродетели открывают путь к духовной любви, а та, в свою очередь, ведёт к Свету Небес. Так учил отец Фаол — создатель изначального ордена паладинов. — Возлюбим ближних наших, Ибо лишь через любовь Обретается путь верный К Твоему сиянию. Люби давших тебе жизнь, Люби того, кого избрал сердцем, Люби и тех, кто ныне не с нами. Вдруг слабое сияние начало исходить от меча в руках Туралиона. Когда-то это был Большой Королевский Меч — сломанный в битве у Чёрной Горы почти у самой рукояти, затем перекованный вновь и отныне несущий гнев Света всем врагам на своём пути. Недостающую часть клинка теперь заменял кристалл, чувствительный к силе Света. Порой казалось, будто он издаёт едва различимый, тонкий звон. Сначала сияние было почти незаметным, но под звучание молитвы оно разгоралось всё ярче и ярче — пока тьма комнаты не отступила, сдавшись его мягкому, но неумолимому натиску. Взывающий обрёл благословение Света, став его покорным проводником. Туралион, от которого теперь тоже исходило мягкое свечение, чуть прогнулся в спине и запрокинул голову. — Избави, Свет Небесный, От безмерной скорби. Даруй всем скорбящим Покой в сердце. Да пребудут почившие На пути светлом, Да ведёт их дорога К Твоему сиянию. Уловив горькую тоску в голосе Туралиона, Кадгар вновь ощутил знакомую боль, жившую в нём уже очень давно… Он машинально прижал руку к груди и болезненно зажмурился. Казалось, минула целая вечность, а они оба так и остались со своим горем. С той самой битвы у Чёрной Горы.

***

Поздним вечером Кадгар отыскал Туралиона… вернее, уже генерала Туралиона — в его палатке. Тот сидел, раз за разом проводя точильным камнем по сломанному лезвию Большого Меча. Снова и снова. Без единого признака того, что собирается остановиться. Волшебник подошёл ближе и осторожно позвал: — Туралион… — Кадгар, — голос паладина звенел от сдержанного напряжения. Это было тяжело. Тяжело наблюдать, как пленные орки таскают камни, чтобы лучшие мастера-камнерезы Стальгорна могли увековечить память о великом рыцаре. Тяжело отдавать приказ о возведении наспех сложенной гробницы для лорда Лотара — потому что никто не знал, сколько времени займёт восстановление Штормграда. И тяжелее всего — дать тихое обещание, касаясь пальцами грубо высеченной плиты, скрывающей в суровом саркофаге тело Андуина Лотара: что едва город будет восстановлен, его — Первого Рыцаря — под оглушительные фанфары, плач жителей и летящие со всех сторон цветы пронесут по Штормграду к месту, где в гробнице из лучшего, белоснежного мрамора он упокоится навечно. И Туралион, в последний раз воздавая дань любви и почтения, будет среди тех, кто понесёт его. Лезвие звенело под ритмичным движением руки; этот звук немного отвлекал юношу, который изо всех сил пытался не замечать боль, камнем давившую в груди. Его взгляд застыл, не двигаясь, губы сжались в тонкую линию. Он желал бы сидеть так до тех пор, пока не обрушится весь мир — ибо его собственный уже безвозвратно опустел. Вдруг чужая рука остановила его, вынуждая оставить меч в покое. — Он достаточно наточен, — тихо сказал Кадгар. — Хотел бы я, чтобы им можно было порезаться, лишь взглянув на него… Туралион поднял голову и посмотрел на него; в глазах паладина плескалась боль, так хорошо знакомая Кадгару. Та самая, что он видел каждый день, ловя собственное отражение в самых разных поверхностях. Это была не скорбь по любимому командиру, не боль утраты лучшего друга… Это была та самая боль, что приходит, когда теряешь возлюбленного. Маг издал поражённый вдох — он не мог даже помыслить о таком. О том, что Туралион и Лотар могли быть настолько близки. — Свет, Туралион… Паладин всмотрелся в его лицо, и в карих глазах мелькнуло то же понимание. — Кадгар… ты тоже? Юноша, запертый в преждевременно постаревшем теле, почувствовал, как задрожала нижняя челюсть. Он стиснул зубы и взмахнул руками, воздвигая в палатке звуконепроницаемый барьер. Столько времени — с того самого дня — он убеждал себя, что справится. Что сможет вынести это один. Что никто и никогда не узнает о том, что он чувствует. Но как бы он ни пытался подавить свои чувства и эмоции, именно сейчас понимал с пугающей ясностью: ещё мгновение — и он не выдержит. — Кто? — одними губами прошептал Туралион. — Учитель… Это слово стало той самой каплей, что обрушивает лавину. Кадгар сжался, будто его ударили в грудь, и инстинктивно обхватил себя руками, словно пытаясь защититься. — Туралион… нужно… выпустить это… При этих словах красивое лицо паладина горестно исказилось — тот образ, который он показывал миру, дал трещину. И поток, что должен был сейчас прорваться сквозь неё, грозил поглотить его целиком. Единственную опору он видел в Кадгаре, стоящем рядом. Туралион резко поднялся и сжал его в объятиях, вцепившись пальцами в плечи. Его начало трясти. Он уткнулся лбом в основание шеи Кадгара, пытаясь заглушить сдавленное рыдание. — Нас… не услышат. Судорога в голосе выдавала плач, которому наконец позволили случиться. Кадгар тихо рыдал, слегка подрагивая в его руках. Но Туралион не мог так — для тихой скорби ещё не пришло время. И потому он исторг из себя долгий, горестный крик. Он выл и кричал так, будто находился под невыносимой пыткой. Его пальцы сжимали плечи слишком сильно, до боли, заставляя Кадгара морщиться. Но он терпел, понимая эту боль. Обнимал крепко, но бережно, гладил по затылку, стараясь утешить. Не переставая плакать. Утро они встретили совершенно опустевшими. Но теперь они понимали друг друга как никто в этом мире. И связь, которую они обрели, стала той самой опорой, что позволяла идти дальше.

***

Очнувшись от воспоминаний, Кадгар ощутил влагу на лице. Туралион молился о душевном покое, но архимаг с грустью понимал: вряд ли молитва способна исцелить эту боль. — Слава Свету Вышнему За дыхание жизни, За тепло в холоде, За тишину средь страха. Свет нас направляет, Наполняет душу, И ведёт лишь к правде. Да пребудет Свет. Туралион завершил молитву, коснувшись лбом пола в жесте наивысшего почтения, и затем полностью повернулся к Кадгару. Меч в его руках продолжал сиять, заливая комнату мягким светом и бросая золотые отблески на кожу. Казалось бы, молитва должна была принести успокоение, но… — Двадцать лет, Кадгар… — Да… — тихо отозвался он. — Но тоска не ослабла ни на миг. Будто это было вчера. Туралион со вздохом поднялся и сел рядом с магом, положив меч себе на колени. Он тускло улыбнулся: — Ты хотел поговорить со мной? Кадгар долго смотрел на него, не находя слов. Все мысли, которые могли бы быть сказаны, казались лишними, неуместными, слишком грубыми для этой тишины. — Знаешь, что самое страшное? — наконец, тихо сказал Кадгар. — Самое страшное — не боль, а то, что она становится частью тебя. Туралион кивнул. — Да. Но тогда и любовь тоже становится частью тебя. Навсегда. И, возможно, это честная цена за то, чтобы по-настоящему любить.