Врёшь? Вру

Он готовился увидеть Мукен, бесконечную серость, давящую тишину и пронизывающий холод. Шинджи помнил это место: здесь не существовало ничего, кроме непрерывного падения. Но теперь, когда за его спиной с металлическим лязгом сомкнулась восьмидесятая печать, он застыл у самого входа. Тишина...иная. Не пустота, к которой он привык, а плотный, терпкий воздух, пропитанный запахом старых благовоний. Не голый камень, свет: мягкий, рассеянный, будто от множества свечей, хотя ни одной он не заметил. И стол. Тяжёлый, из тёмного дерева, с перламутровой инкрустацией. На нём, вытянувшись вдоль столешницы, лежал человек. Шинджи сделал шаг. Затем ещё один. Чёрное шёлковое кимоно, расшитое фиолетовыми ирисами, стекало с краёв стола, почти касаясь пола. Широкий оби с золотыми узорами — драконы, извивающиеся среди облаков. И вуаль: плотная ткань скрывала лицо, ниспадая ниже ключиц. Но волосы… Длинные, каштановые, они расплескались по столу, переливались через край, словно жидкость, и касались пола. За десять лет они выросли так, что казались продолжением этого странного ложа. — Проклятье, Айзен, — тихо выдохнул Хирако, голос утонул в глухой, чуждой тишине, — Даже собственное заключение ты превращаешь в спектакль. Ответа не последовало. Фигура под кимоно оставалась неподвижной. Лишь едва заметное движение груди выдавало дыхание. Инструкции Совета были лаконичны: — "Аномальные колебания реацу. Нестабильность. Вы мастер кидо, Хирако. Возможно, сумеете разобраться". — И взгляд Шунсуя, слишком понимающий, слишком мягкий. Шинджи тогда лишь криво усмехнулся, убрав руки в карманы. Ненависть никуда не делась. Но, чёрт возьми, столько лет прошло, должно же было отпустить. Ложь. Он опускается в кресло. Кто вообще притащил сюда кресло? Роскошное — бархат, густой тёмно-вишнёвый оттенок. Рядом столик с чайником. Чай всё ещё тёплый. — Ты серьёзно издеваешься. Тишина. Шинджи смотрит на вуаль. Ткань остаётся неподвижной, не дрогнет ни от дыхания, ни от воздуха. Совершенная, тревожащая неподвижность. — Ты меня слышишь, Сосуке. Это не вопрос. Он наливает чай. Рука спокойна, десять лет мира, десять лет тихой жизни, десять лет, как раны затянулись. Он счастлив. И это тоже ложь. — Представляешь, — говорит Шинджи, глядя в чашку, — мне велели "присматривать". Словно ты брошенный на пороге котёнок. Я чуть не рассмеялся им прямо в лицо. Он делает глоток. — Почти. Чай отдаёт горечью. — Я хотел спросить... почему именно я? А потом дошло. Пауза. — Потому что ты — моя вина. Вуаль остаётся неподвижной, но на мгновение Шинджи кажется, будто воздух вокруг стал тяжелее. — Ты...моя ошибка и моё наказание, — произносит он, — за глупость, за слепоту… Он усмехается — тихо, с хрипотцой. Самому неловко от этого смеха. — Ты ведь всегда был рядом. Или не ты... в этом и бед, я даже не знаю, где заканчивался ты… А когда всё-таки смотрел на тебя, смотрел будто насквозь… — голос постепенно стихает. Неясно, к кому он вообще обращается. Время течёт странно. Мукен не подчиняется законам мира живых, Шинджи не может сказать, прошли минуты или часы. Он говорит. Обо всём подряд: о погоде в Каракуре, о новой гитаре, о том, что Ичиго наконец работает переводчиком. О пустоте. И всё равно, непонятно, кому адресованы эти слова. Время здесь всё так же вязкое и чужое. Он продолжает говорить: о погоде, о гитаре, о том, как Ичиго поступил в университет. О пустоте. — Помнишь, ты читал хайку? — внезапно спрашивает он, — В библиотеке. Сидел у окна, и свет ложился на твои руки. Я тогда подумал... "Какие у него красивые руки". Усмешка выходит горькой. — Идиот... Шинджи тянет руку вперёд, медленно, будто опасаясь прикосновения. Пальцы касаются края вуали. Ткань холодная и плотная. — Зачем ты это сделал? — почти шёпотом,— Почему так? И тогда...движение. Почти незаметное, пальцы Айзена, вытянутые вдоль тела, едва шевельнулись. На долю миллиметра. Шинджи застыл. — Шинджи. Голос, хриплый после долгого молчания, но безошибочно знакомый. Тот самый, что когда-то звал его пить чай и обсуждать трактаты по кидо. — Ты всё так же шумно думаешь. Вуаль чуть дрогнула. Шинджи не отдёргивает руку. — А ты всё так же любишь театральные выходы. Пальцы Айзена медленно сжимаются. — Это не выход. Это… — пауза. — Прихоть. — Каприз, — повторяет Шинджи, — Десять лет молчания, и ты называешь это капризом? — Ты пришёл не за тем, чтобы обсуждать мои капризы. Шинджи молчит. Его пальцы всё ещё лежат на ткани. Сквозь неё он угадывает контуры лица, скулы, линию переносицы. — Тогда зачем ты хотел, чтобы пришёл именно я? Тишина. Та самая, тяжёлая, давящая, мукенская. — Я не звал. — Лжёшь. — Нет. — В голосе Айзена звучит нечто похожее на усталость, — Я не звал. Но когда они пришли… я подумал, что ты, возможно, согласишься. — Почему? — Потому что ты всегда возвращаешься. Шинджи сжимает ткань. — Ты всё разрушил. — Да. — Предал нас. — Да. — Убивал. — Да. — И теперь ты лежишь здесь, в этом проклятом кимоно, с этими волосами, а я… — голос ломается,— Я всё ещё рядом. Почему? Вуаль медленно сползает вниз. Айзен открывает глаза. Они не изменились, всё те же карие, тёплые, обманчиво мягкие. В них нет божественной силы, нет печати уничтожения, только усталость и, Шинджи готов поклясться, что-то похожее на сожаление. — Потому что ты никогда не умел по-настоящему ненавидеть, Шинджи. Хирако всматривается в эти глаза, и видит столетнюю давность. Молодого капитана с книгой в руках, который поднимает взгляд и чуть улыбается: "Хирако-сан, вы снова заснули в библиотеке." — Я не простил, — хрипло произносит он. — Я и не прошу. Шинджи медленно, почти нерешительно, проводит пальцем по щеке Айзена. Кожа тёплая. Живая. — У тебя седые пряди, — вдруг замечает он, — У висков. — Десять лет...долгий срок даже для меня. — Ты мог бы скрыть их иллюзией. — Мог. Шинджи всматривается: длинные волосы, тонкая серебристая нить у виская. Красиво. — Ты стал старше, уже не тот юнец... — Ты тоже. — А ты не помнишь. — Помню, — говорит Айзен. Хирако резко убирает руку. — Не смей. — Прости. Это "прости"с первое за несколько лет, зависает в воздухе. Шинджи смотрит на собственные пальцы — они дрожат. — Чёрт бы тебя побрал, Сосуке. Айзен не отвечает. Он закрывает глаза, и вуаль снова ложится на место, Шинджи замечает тонкую нить кидо, направляющую ткань. — Не засыпай, — резко бросает он, — Я не тащился через весь этот ад, чтобы любоваться твоей спящей физиономией. Сквозь ткань чуть приподнимается уголок губ. — Это ты назвал меня спящей красавицей. — Я думал, ты не слышал. — Я всегда слышу тебя. Шинджи умолкает. Потом берёт чашку, наливает свежий чай, ставит рядом с ладонью Айзена. — Остынет. — Ты можешь его согреть. — Я тебе не слуга. — Нет, — Голос тихий, — Ты мой надзиратель. — Я твой… — Шинджи осекается. Он не знает, кем стал теперь. Время тянется. Шинджи пьёт чай. Айзен лежит неподвижно, не спит, его присутствие ощущается ровным, спокойным, убаюкивающим. Опасным. Почти родным. — Твои волосы… — вдруг говорит Шинджи, — Зачем ты их отрастил? Пауза. — Чтобы было что отрезать. — Что? — Если однажды ты захочешь забрать их с собой, — Голос ровный, будничный, — Их можно выгодно продать. Я подумал… это будет уместно. Шинджи смотрит на рассыпавшиеся каштановые волны. Представляет прядь, перевязанную белой нитью, у себя в ладони. — Ты ненормальный. — Возможно. — Я не стану резать тебе волосы. — Как пожелаешь. — Я… — Шинджи сглатывает, — Я ещё приду. Вуаль остаётся неподвижной, но Шинджи знает, Айзен улыбается. Почти незаметно, как когда-то в библиотеке, слушая его нелепые истории. — Я буду ждать. Шинджи поднимается. Кресло мягко шуршит, отъезжая назад. — И не надейся, что принесу тебе мангу. — Я ни на что не надеюсь, Шинджи. — Врёшь. — Да.