О выжившем и утраченном

Первые дни, недели, месяцы в Бездне — сущий ад. Он держится только на том, что боится умереть, и вере, что это может быть сон. А если это сон, то ничего страшного. Но все равно больно. Поэтому он бежит от любого шороха — или даже когда все хорошо, но слишком тихо; бежит, пока не выдыхает весь воздух из каждой клеточки тела и ноги не подгибаются, будто кто-то ударил под колени. Спасает то, что он знает, чего бояться. Он помнит каждую примету, каждое слабое место, каждый яд — экселевская табличка в светлой теме выжгла ему глаза — а даже если не вспоминает и не может понять сразу, что не так, воспитанная лорокопанием интуиция работает быстрее. Первый месяц она заменяет ему недостающий опыт. Оттуда же — он помнит все эти бесполезные туториалы по выживанию, в которые нырял с головой, чтобы пересказать в комментариях. Ткнуть носом в каждую неправильную черточку, потому что какого хрена, Самолет, чекай матчасть, прежде чем писать подобное, это работает не так. Поэтому он помнит, что здесь это работает по-другому. Обламывает руки о собственную логику и здравый смысл, пока не заставляет себя думать как школьник, прогуливающий одновременно историю, биологию и физику, с синдромом восьмиклассника и без серого вещества в черепной коробке, потому что именно таким человеком был Самолет, пронзающий небеса. Спустя несколько месяцев становится легче. Тело начинает поддаваться, когда он выжимает в пол педаль газа, и уворачиваться, стоит глазу засечь движение. Он обживает сухую, прохладную пещеру, отвоевывая ее у тентаклей прямиком из низкопробного хентая и влажных снов фанатов Самолета, снова и снова обрезая их каждый раз по возвращении в место, явно не дотягивающее до звания дома. Это не сложно — давно перестало быть — просто муторно, но совсем скоро входит в привычку. По крайней мере они съедобны, хотя какими им иначе быть, если они созданы, чтобы быть проглоченными? Он учится наблюдать, охотиться, исследовать территорию и занимать свое место в пищевой цепи, не прыгая выше головы. Следовать животным правилам, чтобы не быть съеденным. Он учится разделывать животных, разводить костер и готовить. Он боится есть мясо сырым, и, даже если у него нет никаких специй или пряностей, мелкий зверек, зажаренный до черноты, — это самое вкусное, что он ел в своей жизни. Он освежевывает труп уникального для Бездны мехового монстра — потому что по какой-то причине Самолет действительно послушал тогда, когда его облили помоями за то, что в жарком аду из вулканов, лавы и огня обитают монстры с зимней шубой, что рушит любые остатки правдоподобности и погружения в атмосферу — и неуникального мха, который похож на тот, который должен расти исключительно в холоде. Но Самолет, конечно, не гуглил подобных мелочей; мох — это ведь мох, он весь одинаковый, какая разница. На этом спать удобнее, чем на голом камне, земле или даже песке. Часть шкуры идет на замену одежды, порванной в первый же день, нет, прошло даже меньше часа. Он напоминает типичного древнего человека, и приличного в этом мало, но выбирать не приходится. Шкура прочная и защищает все, что нужно, то есть выполняет свою функцию. Она тяжелая и немного стесняет движения, тело ведет себя по-другому, и время, потраченное на привыкание, стоит ему рассеченного бедра и хромоты на левую ногу. Впрочем, из-за бедра, чтобы не раскрыть рану, бегать все равно не получилось бы. В отсутствие любых медицинских приспособлений, от антисептиков до обезбола, любая царапина вынуждает беречься похуже гемофилика. Все это время он выживает на гребанных тентаклях, от которых его уже начинает тошнить. Конечно, для нормального кбжу и прочих нутриентов этого недостаточно, сбалансированным питание не назовешь, но это что-то, это еда — роскошь, которую он едва мог позволить себе первое время, собирая редкие кустики неядовитых ягод и шарахаясь от всего, что движется. Он на самом деле не знает, сколько времени прошло. Он начинает отслеживать циклы активности животных и растений вокруг и отсчитывать дни углем на стене сильно позже, уже обосновавшись в своей пещере. В нескольких на самом деле. По мере выживания он делает три дополнительных лагеря — укрытия на случай, если окажется далеко от дома во время погони, будучи уставшим или накануне кислотного дождя. Тогда же он начинает мысленно называть основной лагерь «домом». Тогда же начинает вести записи на стенах, потому что понимает, что не может полагаться на свою память. Многое из того, что он знает, забывать нельзя, а он забывает. Иногда это факты о монстрах, которых он видел в округе или, наоборот, еще не встречал и должен быть готов к встрече; иногда это про сюжет ПГБД. Иногда про него самого. Про семью. Про прошлое. Про настоящий дом, который остался в другом мире. Тогда же его одолевает одиночество. Он перестает думать о выживании каждую секунду этого отвратительного ада, выжимающего его, как половую тряпку — и мозг позволяет себе думать о других вещах, от которых становится почти так же больно, как пролететь кубарем по склону и забираться весь день обратно, чтобы лечь спать голодным. Он разговаривает с собой, с тентаклями, ставшими почти родными. Забавно, что они снова и снова возвращаются к нему, сколько бы раз он их не вырезал под корень. Может быть, потому что они не совсем разумны, может быть, потому что физически не могут выбраться из пещеры. Куда им деваться-то? Он превращает все происходящее в историю, которую рассказывает самому себе. Говорит вслух, что думает, что случилось и только случится, пока не пересохнет рот. Представляет, как рассказывает это кому-то еще, много лет спустя, и все никак не может представить лицо слушателя. Это нелепо. Из него никакущий главный герой. Но тишина становится слишком невыносимой. Спустя… может быть, полгода — не меньше точно — он начинает отходить с каждой вылазкой все дальше от «дома». Обосновывает еще один лагерь по пути. И еще один. Медленно, постепенно, маленькими шажками. Он заставляет себя возвращаться «домой» хотя бы раз в неделю, даже если перетаскивает большую часть вещей в другой лагерь. Просто чтобы не забыть. Потому что именно там все началось, там сохраняется его история, исписанная углем по камню, его след — и сохранятся воспоминания, даже если он их потеряет. Он ищет места, знакомые не его телу, не по тому, как проминается, впивается песком и бугрится корнями и камнями земля под ступней, а из белых строчек по темно-серому экрану. Это сложно. Он помнит все меньше, и по кратким описаниям невозможно понять, как там будет пахнуть воздух, какого именно оттенка красно-оранжевого будут земля и небо. Он пытается узнать хотя бы какое-то место. Дальше будет проще, в обе стороны: найти как-то, где главный герой начал свой путь по Бездне, брошенный туда своим мастером, так и то, где он его закончит взмахом проклятого меча. Он не знает, чего хочет больше — встретить первого всамделишного человека или сбежать из ада, заперев в нем другого вместо себя. Он обещает себе, что будет ждать на той поляне, где должен будет появится главный герой. Ровно три месяца — потом пойдет по его стопам дальше. Он не знает, где находится по таймлайну. Может быть, чтобы действительно дождаться, ему придется ждать на поляне десятилетия. Может быть, они разминулись, и сейчас где-то бродит всего в паре ли потерянный мальчик, отчаянно сражающийся за свою жизнь. Может быть, мальчик уже давно стал юношей, выбрался из этого места — а значит, не выберется уже никто. Разве что после слияния трех миров — но сколько до него ждать? Выживет ли он, когда это случится? В Бездне из ПГБД не было разумных существ — он не знает и узнавать ценой своей жизни желанием не горит. День, когда оранжево-красное небо Бездны — бесконечно высокий потолок, заволоченный дымом, — раскрывает свою пасть, совершенно обычный. Он сидит на ветке дерева — собирая плоды, похожие не то на финики, не то на инжир, с тушкой мелкого животного на поясе, — когда его оглушает ревом самого пространства, и это хуже, громче любого монстра. Это заставляет барабанные перепонки практически лопаться и все внутренности сворачиваться в тугой ком в горле. Может быть, это воля Бездны: она противится резаной ране, и вместе с ней противятся всем естеством ее обитатели, ее дети, а он давно стал частью экосистемы, даже если не был рожден в ней. Он почти уверен, что во многом состоит из того, что усвоил с пищей из местных флоры и фауны, так что это похоже на правду. Он не сразу осознает, что происходит; зажав уши, смотрит наверх и замирает, сердце съеживается, и он забывает, как дышать. Он смотрит на темное небо наверху, такое родное и всегда недостижимое, чувствует далекий холодный сквозняк на коже и может только открывать и закрывать рот, как выброшенная на берег рыба. О боже, он облизывает пересохшие губы, это действительно был не сон. А потом скрывается вниз, в спешке едва не подворачивая ногу — это было бы ужасным, непозволительным промахом, но он не может думать об этом сейчас — и бросается туда, где заканчивается сокровищем радуга, — ближе к разрыву, к недостижимому голубому небу, полярной звезде на севере. Только потом он понимает, что сильно недооценил расстояние до разлома. Он возвращается к укрытию, делая самодельным кинжалом пометки на коре, даже если все в нем кричит, что он должен идти туда, к главному герою, к ребенку. Он смотрит, как маленькая черная точка мелькает между небом и землей, напоминая себе, что это главный герой, он выживет, у него сюжетная броня. Ло Бинхэ пролежит на своей совершенно безопасной поляне без сознания денек-другой для драматичного эффекта, пока кровяные паразиты заделывают раны, чтобы он мог бить и бежать с самого начала повествования. Он успеет вернуться. Будет лучше, если он встретит его с какой-никакой едой, водой и целебными травами, о существовании которых он вспоминает сильно позже той раны на бедре, и долго, осторожно экспериментирует на себе, чтобы проверить побочные эффекты, о которых не говорилось в тексте — потому что небесные демоны, конечно же, обладают иммунитетом ко всем ядам, как главные Марти Стью. Путь до дома и от дома до сюжетной поляны занимает неполных двое суток. Он понимает, что не узнал бы местность из описания, если бы не вглядывался так пристально, зная, что она должна быть где-то здесь. Он скорее бы сбежал прочь оттого, как мертвенно тихо — так не может быть в местах, не отравленных миазмами в разрывах между Бездной и еще чем-то, о чем он предпочитает не думать, потому что, возможно, это что-то — это то, что сделало Бездну такой, непригодной для нормальной жизни. Ха, возможно, он давно перестал быть нормальным. Он вообще из другого мира, конечно же, он ненормальный, он априори не может им быть. К тому же он выживал… неизвестно сколько в Бездне, будучи обычным человеком, без демонического наследия или совершенствования. Единственное, что у него было, — знание канона и разум, присущий только человеку и подобным ему фантастическим существам. Ло Бинхэ нигде не видно, но он уверен, что тот должен быть где-то здесь. Вполне вероятно, что он уже проснулся и попытался найти укрытие. Хорошо. Он найдет это укрытие, даже если путь до ближайших скал занимает еще полдня определенно не в направлении его дома. Драгоценное время, которое он мог потратить на охоту или собирательство — но он не может заставить себя сожалеть, если это значит, что он встретится с главным героем. С человеком — впервые за столько времени. Это куда важнее относительно мягкой постели или сытого желудка; он готов поспать на камнях рядом с чужим теплым, дышащим телом. Ло Бинхэ находит его первым. Он не кричит, не зовет, не просит о помощи, но наблюдает из укрытия загнанным в угол зверем, готовым драться не на жизнь, а на смерть. Но он неопытен и измотан, и его постыдно легко заметить. Они… дерутся. Как карапузы-школьники. Это некрасивая битва, как любая другая в Бездне, и он ей не гордится. В ней много тычков пальцами в глаза и под ребра, острых локтей и коленок, плевков и дерганных волос. Они валяют друг друга в пыли, пока он не вжимает Ло Бинхэ носом в сухую землю, потому что тот сколько угодно может быть главным гером и полудемоном, но в конце концов он просто бедный ребенок. Это не самая лучшая почва для знакомства, хотя плодородной земли в Бездне и не найдешь. Глупость — нападать на единственного разумного в этом месте. Мальчику было бы одиноко, если бы ему удалось совершить убийство — но откуда Ло Бинхэ знать, что это не враг? Бедный ребенок, думает он, рассматривая спящее лицо истинно протагонистской красоты, и прощает ему это, и понимает, что простит что угодно и дальше, что готов пожертвовать всем, чтобы защитить этот нежный, белый лотос от черной грязи. Он переносит бессознательное тело в свое ближайшее укрытие, позволяя Ло Бинхэ занять лежанку, потому что ему нужнее. Синяки заживают на небесном демоне как на собаке, и он не может даже занять себя обработкой ран, как не может уйти охотиться, не зная, когда проснется главный герой, чье имя помнит лучше, чем свое. Он помнит, что Юань, потому что это ужасно, ужасно похоже на «Бездну», но не помнит значения и тона. Может быть, он действительно с самого начала звался Бездной, может быть, это глупая шутка; он все равно не помнит и нет никого, кто бы его поправил. Он представляется Юанем как Бездна, даже если это ставит окончательную, последнюю точку на предыдущей странице его жизни, знаменуя неизбежное начало новой. Ребенок представляется Ло Бинхэ. Им приходится говорить достаточно долго, чтобы разрешить возникшее недопонимание и чтобы тот наконец согласился выпить странную мутную воду и съесть откровенно несъедобно и мерзко выглядящую пищу из рук подозрительного незнакомца. Юань не виноват, что все съедобное выглядит так плохо. Возможно, потому что все, что выглядит хорошо, предназначено для главного героя, которому плевать на яды, в отличие от Юаня. По большому счету, он мог не беспокоиться об этом и нарвать любые плоды с ближайшего куста, и Ло Бинхэ съел бы. Но тогда Юань не смог бы есть вместе с ним, а это важно, это значит больше, чем можно передать словами, и с этого начинается их знакомство. Конечно, Юань и так знает его из ПГБД, но он забыл так много, и это совсем не то же самое. ПГБД никогда бы не рассказал о том, как Ло Бинхэ плачет перед сном, закрывая руками рот, чтобы не услышали, и зажимается, когда его гладят по голове или обнимают, а Юань не может не делать этого, он был в одиночестве слишком долго. Он не может выпустить Ло Бинхэ из виду. ПГБД не говорит о том, когда и как Ло Бинхэ научился готовить, или о том, как он отчаянно, раз за разом пытается сберечь когда-то белую форму Цинцзин, ненавидя его всей душой, просто потому что эта форма — последний оплот его человечности, все, что у него осталось от жизни до Бездны. У Юаня не осталось и этого. Он был юн и глуп, и ему было тогда не до этого, он пытался выжить. Это было, должно быть, меньше года назад. Но времени прошло чуть ли не больше, чем за всю его жизнь в другом мире. ПГБД не дает знать, как часто Ло Бинхэ снятся кошмары, если поблизости нет красивой сестрички, чтобы его успокоить; как он скучает по матушке и Нин Инъин, или о том, что он вообще-то был левшой, пока его не научили писать правой рукой мастера на Цинцзин, исполосовав дисциплинарным кнутом запястья. Хотя, может быть, там все это было, и Юань не особенный, просто забыл это за долгие, бесконечные месяцы выживания в Бездне. Может быть, это даже записано на стенах его «дома», рядом с его именем и именами членов семьи. Были ли у него сестры, братья? Сколько? Кем работали его родители? Часто ли он встречался с ними, со своими друзьями? У него были друзья? Кажется, что нет. Он помнит захламленную квартиру, в которой никогда не включался верхний свет, и блэк-аут шторы, желтую иконку приложения доставки на рабочем экране смартфона, изношенное домашнее худи, девушку из клининговой компании, приходящую раз… раз в неделю? И еще одну девушку. Наверное, это была его сестра. Он не помнит лиц или голосов. Это не то, что можно записать текстом. Ло Бинхэ о своей жизни «до» помнит, конечно, куда больше. Воспоминания еще совсем свежи в его памяти, и ему не нужно заталкивать их куда поглубже, чтобы лучше помнить, куда ударить огромного питона с рисунком глаз по всей шкуре или горгулью с вздувшимися венами на голой коже. Юань внимательно слушает все, что он хочет рассказать, чтобы, если что, помнить это для Ло Бинхэ, когда он забудет. Юань называет его мастера конченным ублюдком и садистом. Ло Бинхэ почему-то не соглашается, пусть и не протестует. Юань не рассказывает ему о том, что с ним случалось все это время, как репетировал все это время. Он был готов, что не сможет: он ведь не главный герой, чтобы слагать о нем историю. Ничего страшного. Не то чтобы кому-то есть дело, если между строк потеряется, растворится история какой-то проходной неписи. Зато он рассказывает Ло Бинхэ обо всем, что знает о Бездне, помогает адаптироваться, даже если не хочет, чтобы тот адаптировался, потому что Ло Бинхэ должен оставаться ребенком. Он не должен учиться выживать в аду. Он должен скоро выбраться отсюда. Но «скоро» все не наступает. Ло Бинхэ выучивается отращивать конечности. Это некрасиво, кроваво, безумно больно, и совсем не то, о чем они хотят говорить, но оба знают, что не забудут, несмотря на это. Выучивается обрабатывать свои и чужие раны, потому что в той же битве Юаню выгрызают порядочный кусок бока, чудом не задев важные органы, притом что мяса, между ними и кожей, в нем совсем немного. А потом в рану попадает инфекция, что есть само собой разумеющееся в их условиях, и его вырубает катастрофической горячкой из жизни на неделю. Сквозь галлюцинации, и соленый пот с кровью во рту, и жар, и то, как натирает самодельная одежда распаренную кожу, и слишком громкое дыхание и неразборчивый, отчаянный шепот Ло Бинхэ — Юань умудряется объяснить, что нужно найти. Ло Бинхэ тащит на себе мертвым грузом его тело до укрытия, и делает компрессы из целебных трав, и поит его собственной кровью вмеремешку с соплями и слезами. После этого что-то в их отношениях непоправимо меняется. Ломается. Ло Бинхэ все так же бросается под удар, но не смотрит ему в глаза, и в лицо, и на живот, и… да вообще не смотрит, боясь не увидеть там его, покоцанного, но живого. Юань отталкивает его себе за спину резче, жестче прежнего, всегда за шиворот и никогда за руки, и избегает отражающих поверхностей как огня, боится воды. Бояться воды глупо и вставляет палки в колеса. Ему все равно нужно пить, мыть еду и желательно время от времени мыться самому, и он все равно это делает, игнорируя, как завязываются внутренности в узел. Ло Бинхэ перестает плакать перед сном и когда больно. Он молча вжимается в Юаня и мелко-мелко дрожит, тяжело сглатывая крик, с белыми от напряжения кулаками, втиснутыми между их грудными клетками. Он всегда заставляет их болеть, чтобы их почувствовать, чтобы быть уверенным, что они на месте. Юань прикладывает его ухом к своей шее, заставляя слушать, как бьется сердце в сосудах: живой, тишина, живой, мертвый, и снова, снова, снова. Они дышат в унисон. Они все еще не смотрят друг на друга. Юань готовит им обоим, в основном фрукты и овощи, насекомых, мелких животных: грызунов, ящериц, кроликов, или как называются эти исчадия ада, — что угодно, но не водных тварей. Не лягушек или жаб. Не змей, не рыб. Без чешуи и ни в коем случае не что-то со слизью на кожном покрове, нет. Об охоте на более крупных тварей и сопутствующих опасности и крови не может быть и речи. Ло Бинхэ не выгнать из безопасности и не оставить надолго. Он не устраивает истерику, как ребенок, хотя должен быть им, а просто смотрит на уходящие ступни, зажавшись в угол, прижав руки коленями к груди и не поднимая взгляда выше середины бедра Юаня. Им все еще нужно двигаться дальше, искать этот проклятый меч, в который Ло Бинхэ перестает верить, даже если все еще пытается верить Юаню в остальном, как бы ни было сложно. Но приходится ждать. Сидеть на месте. Передавать еду по полу, а не из рук в руки, потому что Юань боится прикасаться к рукам Ло Бинхэ, а Ло Бинхэ не может смотреть на него, кроме как на ноги. Поначалу пить исключительно фруктовый и древесный сок, потом — с комом в горле воду мелкими глотками, зажмурившись. Ло Бинхэ не рассказывает о матери, потому что все рассказы непременно заканчиваются ее смертью, не рассказывает о Цинцзине, потому что всегда начинает говорить о своем мастере, а его мастер скинул его в Бездну — и оказывается, что рассказывать ему не о чем, кроме как о голодных днях, проведенных на улице, которые слишком похожи на то, в чем они живут и так, а значит, нет смысла об этом рассказывать. Шэнь Юань помнит только повадки монстров и признаки ядовитых растений, а это все нужно для охоты, которой у них не бывает и не будет, — а значит, то, на что он променял остальные воспоминания, оказывается бесполезно. Он почти уверен, что должен знать, как называется их состояние, какую-нибудь умную аббревиатуру и способы лечения, потому что, естественно, Ло Бинхэ проходил то же самое в книге и, естественно, автор не прописал ни одно из множества расстройств, которые у него должны были быть. Возможно, они передаются воздушно-капельным путем, потому что Юань чувствует себя чуть ли не настолько же паршиво, насколько Ло Бинхэ. Но ему приходится справляться с этим, заботиться о них, о их маленьком, небезопасном доме, потому что больше некому, потому что он ответственный взрослый из них двоих. Юань следит за поведением животных в округе, чтобы заметить любые отклонения от нормы, и с ужасом дожидается начала периода спаривания у кобр с львиной головой — главного местного хищника — потому что в этот период они агрессивны, и все мелкие твари, чтобы не попасть под горячую руку, мигрируют южнее, и придется переезжать. А Ло Бинхэ не готов к переезду. Юань делает пометки на стенах, отсчитывая дни. Две недели, четыре, месяц. Без работы, без учебы, без интернета и вообще чего-либо, чем можно заняться, в тяжелом молчании время тянется удушающе медленно, сводит с ума. Но они никуда не торопятся. Он пересаживает несколько кустов с ягодами ближе к укрытию, по одному за вылазку. Потом добавляет им в компанию саженцы инжиро-фиников, когда понимает, что это надолго и, что еще важнее, этим заинтересовался Ло Бинхэ. А его мало что интересует. Ло Бинхэ не говорит об этом прямо, конечно. Он вообще не говорит. Но когда Юань возвращается с ужином, земля под саженцами чуть влажная и разровненная, укрытая вырванными сорняками. Его матушка мечтала о собственном садике в свое время, Юань знает, он помнит, что ему рассказывали, до буквы. Может быть, теперь, когда Ло Бинхэ не может держаться за него и не может держаться за прошлое, все, что ему остается, — держаться за несбывшееся, несбыточное будущее. До тех пор пока это помогает ему. Конечно, садоводством как таковым в Бездне не займешься. Красивый сад собрать выйдет разве что только из ядовитых растений, да и те слишком плохо приживаются в новой земле. Все растет медленно, плохо, постоянно гниют корни и болеют листья, хотя какая гниль без влаги и болезни при такой температуре, какая бывает иногда — она уже давно все выжгла. Чертов Самолет. Каждый неудавшийся эксперимент, каждое мертвое растение явно удручают Ло Бинхэ. Юань старается помогать, как может, пока Ло Бинхэ не видит, спасать растения, за которыми тот ухаживает, пока не видит Юань. Им требуется несколько недель этих танцев, прежде чем они начинают работать над огородом вместе. Это все еще тяжело. Но Ло Бинхэ начинает смотреть ему на руки, следя за тем, как он бережно подвязывает завалившийся стебель. Они разговаривают. Исключительно об уходе за растениями, но это прогресс. Ло Бинхэ говорит о том, какие бы растения хотел в своем саду, и это прогресс вдвойне. Это значит, что он заново учится хотеть. Мечтать. Надеяться. То есть — жить. Им приходится переехать дальше на юг с началом брачного периода кобр. Но они отходят не так далеко, чтобы бояться, что не смогут вернуться, даже если это вряд ли случится. Они идут вперед, помечая путь на коре и камнях. К кислотным водопадам, над которыми стоит галлюциногенный пар, к мертвым лесам черных, голых деревьев, твердых как железо, и отвесным скалам. В некоторых местах приходится передвигаться только ночью, где-то — днем, подстраиваясь под ритм жизни хищников и добычи, и каждый раз приходится искать новое укрытие, спать посменно, не будучи уверенным в том, что проснешься и что завтра добудешь себе обед. По мере того как они проходят все больше сюжетных мест, Юань рассказывает о Синьмо. Ло Бинхэ рассказывает о том, что хотел бы делать, если они выберутся на поверхность. Со временем «если» превращается в «когда». Ло Бинхэ хочет совсем немного. Он не хочет богатства, власти или даже мести. Он хочет просто — чтобы все было хорошо. Он хочет жить в тихой деревушке, в домике с собственным огородом, пить теплое молоко и есть жирное мясо дважды в неделю, попробовать мед. Он хочет горячей ванны с мылом, расческу и красивые ленты, носить удобную одежду, спать в мягкой постели. Он хочет уснуть под звездным небом, согреться горячим солнцем на голой коже и искупаться в речке без страха. Юань не говорит ему, что после Бездны солнце перестанет греть его, что им придется долго привыкать к новому — родному — климату и кутаться в шубу летом. Не говорит о том, что в ближайшие пару лет, может быть, он не сможет приготовить себе огромный пир, потому что его желудок, ссохшийся до рисового зерна, не сможет это переварить; что его будет тошнить от слишком жирной, жареной, острой пищи и он продолжит питаться крохотными порциями, в основном овощами, как бы много вокруг ни было еды. Вместо этого он просто держит его за руку, горячее сердце между ладонями, когда Ло Бинхэ вытаскивает Синьмо из камня и разрезает воздух.