орнитологические заметки

Сорокопут зачастую ведёт обособленный образ жизни, и в этой изолированности наделён чертами маргинала — того, кого вытеснили на периферию общества, кто обрекает себя на одиночество ради выживания.

***

В одной кровати спать приятно: ощущать тепло почти нагого тела рядом с собой, тяжесть случайно закинутой руки, щекой чувствовать вибрацию размеренного дыхания. Скэриэлу от такого хочется не просто потянуться — хочется схватить, сжать так, чтобы рёбра Готье проступили под его собственной кожей. Вжаться в него и проглотить, чтобы тот переварился в нём, словно в брюхе у питона, и стал его неотъемлемой частью — составом костей, тихим, лихорадочным сердцебиением. Но нельзя. Съесть — значит уничтожить. Значит навсегда лишиться того, как прекрасное лицо заливается краской от смущённого восторга. Как в голубых глазах, когда он увлечён, вспыхивают целые дрейфующие ледяные айсберги, отражающие далёкие звёзды. Как он, жестикулируя, рассказывает о Священном отряде, и весь его мир сужается до карт сражений и древних свитков. А протянуть руку первым… Протянуть, как уже множество раз делал, — и почувствовать, как тело рядом окаменевает, как в том самом взгляде на миг мелькает непонимание, чистейший, животный испуг, от которого у Скэриэла внутри всё глухо обрывается… Нет. Лучше снова и снова подвергать себя приторно-сладкой пытке. Лучше лежать неподвижно, притворяясь спящим, и глотать, впитывать это тепло, это ощущение, этот звук дыхания. Такие умиротворённые ночи Лоу долго помнит. Скэриэл тянется, будто рука принадлежит не ему, а кому-то чужому, давно утратившему контроль над собственным телом, и дрожащими пальцами пропускает сквозь себя белые, почти прозрачные пряди. У него самого тоже одна такая есть, но в россыпи черных волос она ощущается чужеродно — хочется побыстрее скрыть её от чужих глаз, чтобы никто никогда не увидел, не ткнул пальцем, не прошептал за спиной. Она словно кричит: «Посмотрите на меня, узрите, насколько низко я уже пал!» Пряди Готье так не умеют — они просто покоятся на подушке, податливые и густые, словно клубы дыма, которые невозможно удержать. Иногда падают ему на лицо, и он недовольно жмурится, морщит нос, но даже не думает просыпаться. Просто отворачивается во сне, зарываясь щекой глубже в подушку, позволяя волосам снова доверчиво разметаться по наволочке. Скэриэл задерживает дыхание — волосы у Готье мягкие, шелковистые, точно выбеленные самой природой света. Такие, какие должны быть у настоящего чистокровного. У того, кого никогда не касалась грязь. У того, кто не носит в себе, вплетённую в собственные жилы, метку своей испорченности. У того, кто не Скэриэл. Он разжимает пальцы. Пряди выскальзывают, падают обратно на подушку — бесшумно, благодарно освобождённые от его прикосновения. Скэриэл сглатывает. В горле сухо, точно он наглотался света, для него не предназначенного. Ему хочется забрать этот свет себе целиком, до последней пряди. Или никогда больше не прикасаться, чтобы не оставить ещё одно доказательство того, что рядом с ним ничто не остаётся прежним. Вместе с тем Скэриэла умиляет (это слово приходит откуда-то со стороны, но оно есть), насколько беззащитным Готье предстаёт именно перед ним. Это хорошо. Это ему нравится. Он смотрит на тонкие пальцы, сжимающие край одеяла с доверчивостью ребёнка, который всё ещё верит, что рядом с ним не может быть опасности, и сам по-детски улыбается. Комната, да и весь мир Готье, спрессовывается в сознании Скэриэла в территорию, которую нужно ревностно защищать, острым клювом впиваться в каждого, кто посмеет приблизиться. Он не умеет любить — он умеет рвать. Чужаки не должны смотреть на Готье, касаться его и его книг, дышать с ним одним воздухом, пить из его чашки. Они не должны оставлять следы на территории, которую Скэриэл уже мысленно облетел и присвоил. Но он в этом никогда не признается. Интересно, что будет, когда Готье узнает, что пригрел врага у себя под боком? Скэриэл уверен, что нет никакого «если» — есть только «когда». Уверен в этом с той же ясностью, с какой знает, что белая прядь никогда не почернеет обратно, а вырванный с мясом клык не отрастёт заново. Они уже достигли той точки, где двойственные, амбивалентные песни больше не убаюкивают и не усыпляют бдительность. Первое, чему учишься, когда твоя шкура не того цвета, а кровь не той чистоты, — быть хищником в маске сладкоголосого существа. Но Готье давно эту маску с него сорвал. Скэриэл видит это по тому, как иногда взгляд Готье становится слишком пристальным, слишком долгим; по тому, как он замолкает на полуслове, когда Скэриэл чересчур увлекается своей партией; по мелким, почти незаметным заминкам — пальцы на секунду застывают, ресницы вздрагивают чаще обычного, дыхание меняет ритм. Но Готье продолжает впускать его в свою жизнь. Медленнее, чем раньше, осторожнее. С паузами, которые становятся длиннее с каждым разом, с дистанцией, которую он выстраивает из подушек, пропущенных звонков, вежливого «не сейчас». Но всё же впускает. Скэриэл будто на колючку терновника его наколол и припас на потом, чтобы вернуться, когда голод станет нестерпимым. Иначе не удержать. Но вот пугающая правда: Скэриэл и сам на эту колючку накололся. Шип прошёл насквозь, вышел с другой стороны, оставив дыру, в которую теперь задувает ветер со всех окраин его выжженной территории. Готье приколот к Скэриэлу — но и Скэриэл приколот к Готье, и так они и висят теперь вдвоём. Ни у одного не хватает сил выдернуть шип из себя, истечь кровью, заживить рану и упасть на землю, чтобы начать сначала. Ни у одного не хватает смелости признать, что, может быть, ни один из них не удержит другого. Вполне возможно, они оба уже давно лежат внизу, а то, что удерживает их на этих шипах, — не чужая воля, а собственная, въевшаяся в мясо неспособность выбрать: жить дальше или сдохнуть прямо здесь, глядя друг другу в глаза, полные лжи. Оба ненавидят друг друга, но отпустить не могут. Скэриэл смотрит на спящего Готье и не понимает, как можно одновременно быть так близко — и так бесконечно далеко. Расстояния между ними сейчас почти нет: потянись немного, нависни над спящим телом, вдави его в матрас тяжестью собственного отчаяния и целуй, пока воздух в лёгких не кончится. Но Скэриэл себе подобного больше не позволяет. Речь не о запрете извне — никто не держит его за запястья и не шепчет «не смей». Сейчас его удерживает только знание: ещё один неверный шаг, в котором проступит слишком много голода, — и всё полетит к чертям. Скэриэл не знает, как выглядит их «всё», но, кажется, может почувствовать. Все его нутро тянется к Готье, хочет провести своей, немного шершавой, ладонью по чужой щеке и ощутить невыстраданную нежность кожи. Одновременно хочется оставить след и не оставить ни одного. Так проходят часы. Скэриэл не следит за временем — оно течет сквозь него, за окном чернота начинает сереть, а затем перетекает в бледную охру. Светает. Ранним утром Скэриэл чувствует пробуждение Готье раньше, чем тот сам успевает понять, что проснулся. Он спускается с кровати настолько скрытно и бесшумно, что может показаться, будто он преступник, незаконно проникший на частную территорию. Затем ловко перетекает на широкий подоконник, подставляет первым лучам измученное от отсутствия сна лицо и попутно хватает какую-то книгу — кажется, «Три товарища» — и упорно делает вид, что увлечённо ее читает. Но он смотрит. Из-под опущенных век с сосредоточенностью исследователя следит за Готье. Тот ворочается в постели, скидывает одеяло, под которым за ночь стало слишком душно. Скэриэл хищно облизывается и смотрит на обнажившуюся перед ним спину, из-за которой на мгновение забываешь, как дышать. Он беззвучно пересчитывает его позвонки один за другим: семь шейных, двенадцать грудных, пять поясничных. Он знает, куда бить, чтобы добыча перестала трепыхаться и приняла свою участь. Но сейчас он просто наблюдает и опускает взгляд ниже. Подростком быть трудно. Даже Скэриэл это иногда признаёт и смущённо отводит взгляд, который тут же возвращает обратно. Желания Готье становятся тяжелее и путаются в простынях по утрам. Он скидывает одеяло не только от духоты — но и от того, что ночью ему снилось что-то, от чего кровь прильёт к щекам, когда он об этом вспомнит. Скэриэл знает, потому что он видит. И в этом — самое тихое насилие из всех, что он совершал. Он даже не двигается, боясь хоть на секунду приблизить пробуждение Готье. Ему нравится смотреть, как тот выгибает поясницу, упорно борясь со сном, нравится, как сжимается его собственное сердце при каждом шорохе простыни. Ему хочется посидеть так подольше, но утро не растянуть навсегда. — Ты чего меня не разбудил? Готье с трудом поднимается на локтях, растрепанные волосы лезут в лицо, и он неуклюже их поправляет. Скэриэл сжимает пальцы на книге так, что на страницах остаются заломы. Он сам хочет ринуться к нему, перегнуться через подоконник, снова сократить расстояние между ними, заправить выбившуюся прядь за бледное ухо, ощутить подушечкой пальца хрящ. Прикоснуться так, чтобы Готье принял это за продолжение сна, за ничего не значащую заботу. Но он одёргивает себя и продолжает упрямо пялиться в книгу. — Интересно читать вверх ногами? Готье потягивается. Плечи хрустят после неудобной позы, и он морщится, но тут же расплывается в теплой улыбке и смеется утренним низким смехом. Скэриэл окидывает взглядом книгу и сам начинает глупо улыбаться. Молодец, Готье Хитклиф, ты поймал его с поличным. А может, и не Хитклиф вовсе. Проводить тест ДНК было подло, но на войне все средства хороши. Несмотря на напускное хладнокровие, показанное Джерому, Скэриэл помнит тот серый и промозглый день. Он сидел в своем кабинете, сжигая конверты с результатами один за другим, и не понимал, радоваться ему или грустить. Он узнал — их с Готье братские узы не связывают, подобной аморальности в их отношениях нет. Зато есть другая, более ядовитая, которую уже нельзя оправдать общей кровью. Но, по крайней мере, кровосмешением (что в отношении двух парней звучит просто абсурдно) они не занимаются. Они вообще непонятно, чем занимаются — старательно роют друг другу могилы и радуются, когда удается забросить очередную горстку земли подальше. — Мне не спалось. Скэриэл откладывает книгу, откидывается на подоконник и разваливается с ленивой небрежностью, словно загорая. Готье встаёт с кровати и медленно, без тени смущения, подбирается к подоконнику. Его нагота в присутствии Скэриэла давно стала данностью, поэтому он не спешит натянуть первое попавшееся. Идёт так, будто комната всё ещё принадлежит только ему, будто Скэриэла в ней вообще нет. — Ты мне снился, — произносит он так, словно сообщает о погоде за окном. Скэриэл чувствует, как сердце сбивается с однородного ритма на несинхронную тахикардию, а Готье тихо садится напротив. — А ты мне нет, — игриво бросает Скэриэл и показывает язык. Детский сад. Грёбаный детский сад. Разве так должен вести себя человек, который умеет только жалить, чтобы не напали первыми? Но Готье пристально смотрит. Растрёпанный, с голыми коленями и полусонными мыслями — смотрит на этот высунутый язык так, будто Скэриэл только что перед ним красной тряпкой помахал. — Я тебе этот язык откушу когда-нибудь. — А ты попробуй, — Скэриэл звучит дерзко, но сам облизывает пересохшие губы. Готье снова на мгновение уходит куда-то внутрь себя и оказывается оторванным от реальности. Скэриэл научился узнавать этот взгляд, отсутствующий и одновременно слишком пристальный — взгляд, которым Готье взвешивает, хватит ли ему смелости для следующего шага. А потом сам добровольно напарывается на колючки. Робко и неуверенно тянется, так, будто это у него впервые, и невесомо кусает его за подбородок. — До языка не доберусь, — выдыхает Готье ему в кожу, — пока у тебя рот закрыт. Вся защитная изоляция от таких слов пропадает, будто её и не было никогда. Скэриэл вскакивает, не оставляя пространства для манёвра, опрокидывает Готье на лопатки, меняя тем самым их позиции, и зажимает его со всех сторон. — Ты сам напросился. Готье не сопротивляется, пока Скэриэл впивается зубами в его шею, прикладывая ровно столько силы, чтобы остался след, чтобы Готье, проснувшись завтра, заметил его на себе и запомнил. Потом поднимается выше — к губам. Готье отвечает жадно и горячо, напрочь забыв о своих угрозах откусить язык. Они кусают друг друга — но так, чтобы ни одному из них не было больно. Скэриэл продолжает изучать анатомию Готье так, будто никогда прежде не видел человека. Ладонями пересчитывает рёбра, в районе груди останавливается дольше — чувствует, как под пальцами бьётся чужое живое сердце. Потом берётся считать позвонки, проверяя, что все они на месте. Что он ни одного не сломал, пока воровато подглядывал издалека. Готье не такой смелый — в его владения переходят только волосы Скэриэла, в черноте которых он настолько ловко перебирает, что может показаться, будто он разыскивает в них след белой, отчаянно закрашенной пряди, которая предательски проступает, сколько её ни прячь. Той, что светлеет у корней и не желает становиться частью его темноты. Но прямо сейчас Скэриэлу плевать. Пусть Готье разнюхивает всё, что хочет, лишь бы этот момент никогда не заканчивался, а внешний мир со всеми его обязательствами перестал существовать. Они ещё долго друг друга мучают, терзают губами, языками, зубами, ведь знают — этот раз может быть последним. Знают, но продолжают друг друга держать. Стук в дверь отрывает их друг от друга. Скэриэл чувствует, как его отдирают от чужого тела невидимыми руками реальности, как возвращают в контур собственной кожи, заставляют вспомнить, что ему здесь не место. Сильвия пришла сообщить о завтраке, а это значит, что Скэриэлу нужно поскорее убраться. Окно открыто, утренний ветер холодит разгоряченную кожу. Готье смотрит на него — весь растрепанный, губы припухли, на шее — медленно расползающийся багровый след —, и не говорит ни слова. Скэриэл тоже молчит, перешагивает через подоконник, наступает ногой на холодный камень карниза, балансируя мгновение на границе между внутри и снаружи. Украдкой оборачивается и закрывает за собой окно.