Среди войны.

Вода в деревянной купели почти остыла, но Юлиан не подавал знака, что желает выбираться. Кудрявый слуга сидел на голых досках пола, подобрав под себя ноги, и держал в ладонях грязный ворох черных волос. Они были настолько запущены, что не скользили меж пальцев и путались в гребне. Пена от масел давно осела, оставив на поверхности воды тонкую радужную пленку. Она переливалась тускло, почти незаметно, когда слуга зачерпывал ладонь, и тотчас распадалась на мелкие дрожащие круги. В комнате пахло ладаном, сандалом и еще чем-то горьким: то ли полынью, то ли старой кровью, которая все никак не выветривалась из складок одежды, брошенной у порога. Эта смесь обладала успокаивающим и расслабляющим действием, тем, чего Юлиан был лишен с тех пор, как заботливый «папаша» отправил «сына» на войну. С намерением избавиться. А еще лучше, если бы тот сгинул. Взгляд перевертыша остекленел, словно над чем-то задумавшись. — Момо? — голос Юлиана звучал глухо, усталость размягчила привычную жесткость. — Момоня! Кудрявый слуга вздрогнул, подняв взгляд. — Я задумался. Момо поднял взгляд на вампира. Его темные глаза скользнули по недавно затянувшимся ранам. Юлиан хотел отчитать Момоню, но сделал лишь замечание: «Не витай в облаках». Где-то за стенами все еще была война, доносилась глухими раскатами, похожими на далекий гром, или просто чудилось. Но здесь, в этом тесном пространстве, наполненном паром и тишиной, Юлиан хотел выдохнуть. Он наконец вернулся в лагерь после двухнедельного, беспрерывного наступления и вернулся не затем, чтобы снова думать о битвах за стенами лагеря. — Если ты закончил распутывать большую часть волос от засохшей грязи с кровью, то помой их, — проговорил он, не открывая глаз. — Грязь постепенно отойдет. Момо промолчал колкость, что хотел сказать, и зачерпнул горсть воды. Тонкая струя стекла по чужой макушке, разбежалась темными дорожками. Зубья гребня зацепились за клок. Прядь натянулась, Юлиан чуть напрягся, дернул подбородком, но Момо не извинился. Просто придержал волосы у корней, прижал ладонь плотнее и начал распутывать засевшую колтуном грязь слой за слоем. Вода в купели качнулась, когда Момо сменил положение, встал на одно колено, чтобы достать до длинных прядей, лежащих на спине. Он брал волосы, погружал в воду, пропускал сквозь пальцы снова и снова. Грязь сходила неохотно. Она въелась в волосы за недели осады, мельчайшая известковая крошка, въедливый пепел костров, засохшая кровь, которую Юлиан даже не пытался оттирать сам, из-за чего в своих мыслях кудрявый слуга проклинал Юлиана. Когда гребень прошел от корней до самых кончиков, не встретив больше ни одного колтуна, Юлиан выдохнул тихо, почти беззвучно. Хотелось бы думать, что он больше не доверит свои волосы этому обнаглевшему перевертышу, который даже нормально, безболезненно волосы расчесать не может, но у Юлиана выбора немного. Момо отложил гребень на край купели. — Теперь помоги мне со спиной, — сказал Юлиан, не оборачиваясь. — Возьми ту льняную ткань. Спину я сам не достану. Перевертыш потянулся за льняной тканью, лежащей на скамье. — Я слышал, что ты снова попался на глаза обозной прислуге и вел себя неподобающе как слуга, — проговорил Юлиан негромко, глядя куда-то в стену. Голос его звучал ровно, без гнева, скорее, устало. — Двумя днями ранее. Момо лишь за спиной у Юлиана приподнял бровь, он смочил ткань, провёл ею по чужому плечу, обходя затянувшуюся рану. — Чхал я на них, — и бровью не повел, сказал перевертыш. — В том-то и дело, — Юлиан повел плечом, будто хотел сбросить невидимую тяжесть. — Ты своим пренебрежением подставишь и себя, и меня. Тот, чью внешность ты взял, так себя не ведет. Это вызывает вопросы. Тишина заполнила комнату, только вода тихо плескалась о борта купели. — Ты сам навязался в военный поход и взял личину приближенного ко мне слуги, — продолжил Юлиан, и это слово прозвучало жестче, чем предыдущие. — Ты должен шарахаться от командиров. Прятать глаза. Гнуть спину, пока меня нет в лагере, а ты- Он нарочито не договорил. Момо убрал руки от чужого тела. Вода в купели постепенно перестала плескаться, но теперь ему казалось, что она остыла окончательно. — Ты смотришь на людей в упор, — сказал Юлиан наконец. — Это непристанно слугам. — Ты подвергаешь нас обоих опасности, ты же прекрасно помнишь, что перевертышам здесь не рады. Момо отжал льняную ткань, убирая её в сторону. — Если в лагере признают- — Я помню, — перебил Юлиана Момо. — Плохо помнишь, — Юлиан повел плечом, сбрасывая невидимую тяжесть. — Если в лагере признают в тебе перевертыша, мне придется убить тебя самому. Прилюдно. И молиться, чтобы они поверили, будто я не причастен, ради сохранения репутации. — Я постараюсь, — сказал без искренности Момо. — Врёшь, — бросил Юлиан сразу. Момо не ответил. Он снова намочил ткань, провёл вдоль позвоночника, смывая остатки щёлока. — Тогда, хотя бы не попадайся, — устало проговорил Юлиан. Он замолчал. — Я не хочу тебя убивать, — глухо сказал Юлиан в стену. Вода стекала по узким лопаткам, падала обратно в купель, и круги на её поверхности расходились медленно, почти незаметно. — Я знаю, — ответил Момо, и слегка улыбнулся.