Дашенька

Дашенька

Мы и подумать не могли, что, струсив однажды, выпустили в своё сердце экспансивные пули, навеки застрявшие в нас.

Вечер, 10 декабря. Крохотная комната, всегда темная и некогда теплая. На часах 17:08. Я сижу за небольшим кофейным столиком посередине этой комнатушки, медленно и лениво списывая текст из учебника по русскому языку. Тут, моя рука, по неизвестной причине, резко вздрагивает и ромашковый чай, который я пила все это время, проливается на совершено новую тетрадь. Раздраженно ворчу, а, затем, поднимаюсь из-за стола и направляюсь к тумбе возле входа в комнату. Открываю нижний ящик и беру оттуда еще одну тетрадь. Ту, на которую вылила чай, отношу в ванную и кладу на сушилку. «Когда высохнет перепишу» - думаю я и возвращаюсь в комнату. Тяжело вздыхаю и шлепаюсь на кровать, беру в руки телефон и звоню матери. -Ало, привет! -Угу. -Как дела? – спрашиваю я, уже зная какой последует ответ. -Нормально. Да, я угадала, именно тот ответ, которого я ждала. -Ты занята? -Да. Что-то срочное? -Нет,просто позвонила, чтобы узнать,как твоидела.- переворачиваюсь со спины на живот. -Хорошо. Ладно, тогда, пока -Пока – сбрасываю звонок, тяжело выдыхаю в мутно-зеленое покрывало и кидаю телефон в другой конец кровати. <b>Утро, 11 декабря, 8:11<b>. Большой класс с нежно-голубыми стенами и высоким потолком молочного цвета. Он никогда не кажется уютным, тем более зимой, когда холодный ветер неприятно поддувает в спину, а за окном еще даже не расцвело. Правда, в этом, еще мрачном, небе уже каркают вороны, пролетаявозлесамого окна, говорят, что эти огромные птицы построили гнездо прямо на ветви дерева, что расположено под самой крышей школы. Те самые ветви раскинулись, словно укрытые снежным покрывалом. Физика. Я сижу, поджав под себя ноги и облокотившись на ладонь левой руки. Учительница по физике, как всегда, что-то невнятно бормочет, пытаясь объяснить задачу Соне, которая обводит класс испуганными глазами в надежде на помощь от одноклассников. Тоже начинаю шарить по классу глазами, впрочем, никто не понимает суть задачи. Ребята листают тетради, делают умные лица, но от этого понятней не становится. Как только на доске появляется хотя бы часть решения, то все с молниеносной скоростью хватаются за ручки и начинают записывать в тетрадь, откровенно непонятные для нас, формулы. Я улыбаюсь, глядя на то, как все всполошились. Мне так торопится не нужно. У меня есть некоторая, между прочим, очень даже завидная, особенность - я очень быстро пишу. Так что можно просто подождать пока Соня допишет задачу на доске, а уж пока она берет тряпку и начинает стирать мел, я успею перенести все записи в тетрадь. На небольшом листке в клетку вырисовываю странных человечков. Слишком маленьких, словно лилипуты или, наоборот, чрезмерно больших, будто великанов, они все – далеко неидеальные. Впрочем, оно и понятно, я не особо умею рисовать, поэтому и получается достаточно криво. Всегда хотела научиться, но никогда не хватало аккуратности. Недовольная своими каракулями, я рву листок и запихиваю его в пенал. Кирилл – мой сосед по парте – по совместительству лучший и единственный друг - своим корявым почерком беспорядочно списывал в свою тетрадь всё, что видел на доске. Стараясь, он неосознанно высунул кончик языка, сосредоточенно его сжав. Картина получалась забавная. Я слегка усмехнулась и перевела взгляд на доску. Соня дописывала на доске второе или третье действие и все, вытягивая головы так, что начинали быть похожими на разъяренных гусей, пытались разглядеть надпись, которую Соня нечаянно загораживала своим телом. Где–то на задних партах раздался слабый грохот, скорее всего, это из кармана упал телефон, кого-то кто решил, что посмотреть ответ в интернете будет логичней. Все обернулись на этого «кого-то». Я, естественно тоже обернулась со всеми. Этим «кем-то» оказался Денис, что в принципе было не удивительно. Но пока все устремили свой взор на Дениса, я обратила внимание на место рядом с ним. Пустое место. И почему-то у меня внутри пробежал непривычно-пугающий холодок. Я еще смотрела на пустующее место, когда в класс зашла Гера Семеновна - наша классная руководительница. Теперь все уставились на нее. Было слышно, как где-то сзади, Денис смущенно полез под парту, стараясь подцепить упавший мобильник. Гера Семеновна тяжело посмотрела на учительницу по физике. Кивнула ей, непонятно, толи в утверждение, толи в знак вопроса. Физичка кивнула в ответ. Гера глубоко вздохнула. Перевела свой взгляд на нас. Сказать, что на ней не было лица - ничего не сказать. Она вся непривычно бледная, поджавшая губы тонкой линией, осмотрела класс мутными карие глазами. Все заметили ее не самый наилучший вид и начали шептаться, стараясь звучать как можно тише. Большинство из нас решило, что сегодня у Геры просто плохое настроение или ее дочь, которая вела себя как самая настоящая бунтарка, опять накосячила. Признаюсь, сначала я думала также. А потом пригляделась к мелочам, например, к этой странной бумажке у нее в руке. И что-то показалось мне в ней пугающей, как будто случилось что-то ужасающее. - Ребята, после урока, на перемене, не расходитесь… - сказала она подавленным голосом. И вышла из класса в коридор, там слышался только стук ее каблуков на высокой шпильке. Учительница по физике огорченно сморщилась, недовольная тем, что теперь все явно стали еще менее собраны, чем до неприятного известия. А неприятного не потому, что нам собирались сообщить какую-то явно плачевную новость, а потому, что теперь мы потеряли целую перемену. А это, тогда, казалось всем печальней того, что мы все скоро услышали. Когда прозвенел звонок все остались сидеть на местах, недовольно положив головы на руки или закинув ногу на ногу. Гера вернулась в класс через несколько минут после звонка. Зашла под нервозно-недовольный шепот, уже зачуявших что-то неладное нас. Теперь, взглянув на нее, многие все-таки приобрели уверенность, что случилось что-то, по правде, плохое. Если присмотреться, то было видно. К ее и так подавленному виду прибавился блеск в глазах, блеск, который означал, что человек на ниточке от того, чтобы разревется. Этот блеск выглядел как дешевая линза, которая выдавала свое присутствие блеском в моменты, когда ярко светило солнце, такую «подставу» от линз я еще давно замечала у Марины, пока та не перешла на очки. Становилось жаль Семеновну, что же такое случилось, что она чуть-ли не рыдает, а еще больше становилось жаль нас, потому что если уж взрослый человек вот-вот бросится в слезы, то какая реакция будет у нас? - Ребята- неожиданно почти беззвучно подала голос Гера для того, чтобы еще самые дальние идиоты, не понимающие всю важность предстоящего, перестали тараторить и наконец повернулись к ней лицом. -Ребята- повторила она, - я хотела вам сообщить одну ужасную новость… После этих слов, даже самые отбитые двойшники напряглись и потянулись носами вперед, чтобы лучше слышать, о чем речь, потому что даже мне, сидевшей на второй парте, плохо были слышны слова нашей классной руководительницы. Ее наполовину убитый голос, резко отскочивший эхом от бетонных стен, заставил заткнутся даже их. Она хотела начать говорить ту самую «новость», но резко, только начав, вздохнула и разревелась, зажав руками глаза. Несколько девчонок, из отряда тех самых подлиз, которые кружились вокруг учителя, резко вскочили и побежали к Гере. - Ну, Гера Семеновна, ну, не плачьте, ну, вы что, ну, что там такого страшного? - закружилась вокруг женщины Люба, пытаясь вместе с Лидой усадить ее на стул. - Ну давайте я зачитаю, – беспокойным, но вместе с тем и певчим голосом, прощебетала Лида, так, как умела только она. Гера Семеновна, наверняка, не подумав, передает бумагу, которую она так крепко прижимала к себе все это время, Лиде. И девочка жадно вцепилась в бумагу, не ожидая прочитать то, что в ее, пусть и сознательном возрасте зачитывать было немыслимо. Она достает бумагу из файла и быстро пробегает глазами по строчкам, но, что оказалось заметным, не доходит даже до середины. Она помутневшими глазами перечитывает строчки, которые только что узрела и поднимает взор опустевших глаз на противоположную ей стену класса. Все оборачиваются туда, может оттуда идет причина этого всеобщего волнения? Как умалишённые мои одноклассники таранят взглядом стену, словно там вот-вот появится черная дыра, которая поглотит нас всех, оставив после себя лишь пустые парты и нестертую с доски задачу. И только я одна осталась смотреть на Лиду, и только я одна заметила легкое движение ее губ, которое сложилось в одно единственное слово: «умерла». - Помер кто-то?! – резко и громко, с улыбкой на лице, как-то по-издевательски, произношу я. Зря ляпнула, ляпнула лишнего. Как всегда. Я жалею о сказанном, как только все взгляды устремляются на меня. Кто удивленно, кто как-то осуждающе, на меня уставились 28 глаз. Я тихонько вжалась в стул. Когда на тебя со всех сторон пялятся 14 пар глаз, причем разных цветов и размеров, не очень-то вытянешься. Все недоверчиво переводят взгляд на Лиду и, оказывается, она тоже смотрит на меня. Но ее глаза пугают больше, чем всех остальных вместе взятых. Ее взгляд какой-то отвлеченный, но все равно прожигающий насквозь, он взбудораживает меня настолько, что по коже начинают бегать мурашки. И только сейчас все заметили, что после моей «шуточки» Гера Семеновна разревелась еще сильнее. И это безумно, это окончательно всех напугало и запутало. Лида перевела свой взгляд на бумагу. Уставилась на нее. И дрожащим, каким-то невнятным голосом начала зачитывать текст с бумаги. - Свидетельство о смерти. – Ее голос еще раз предательски дрогнул, и мы все как-то рефлекторно и быстро пробежали глазами по пустым местам класса. Много кого не было, конечно, декабрь, слякоть, редкий снег. Много кто болеет, но ведь обычно заболевают простудой, орви, иногда, сильный кашель и насморк, но ведь от этого всего не умирают. Наверное. Наступившая тишина оглушает меня, словно разрывая барабанные перепонки. Мне, здесь, совершенно не за кого волноваться, да и, я вовсе никогда не относилась к такому явлению, как смерть, настороженно и серьезно. Но сейчас, внутри меня всё сжимается, перекрывая путь воздуху, заставляя прожигать глазами парту, не в силах сделать хоть малейшие движение, дабы взглянуть на одноклассников. Больше всего, в эту минуту, мне захотелось, чтобы это все оказалось чьим-то глупым розыгрышем, но надеяться на это – как верить в единорогов и лепреконов. Из мыслей меня выдергивает Лида, хотя говорит она каким-то полушепотом, в тишине класса ее голос кажется невыносимо громким, словно она кричит, срывая голос, а не шепчет. Прозвенел звонок. Но, кажется, этого совершено никто не заметил. - Клесцова Дарья Алексеевна, Даша… - сглатывает выступившие слезы Лида и все впадают в ступор, но не мы успеваем как-то среагировать, потому что девушка начинает с немыслимой быстротой зачитывать дальше, зная, что перебивать ее сейчас никто не будет. – Дата рождения: 17 декабря 2008 года. Умерла: 10. 12. 21. – На этом месте ее голос совсем затих. Она пропустила несколько строк. - Больше ничего важного, -выдавила Лида. - А причина? – заинтересованно подал голос Женя, голос его прозвучал совсем беззаботно, будто каждую сказанную одноклассницей фразу он пропустил мимо ушей. - Не написано, – Лида подняла свой взгляд-бездну на Женю. И парень замялся, так неожиданно, словно только что вышел и глубокого транса, стыдливо вжавшись в спинку стула, он зашарил толстыми потными пальцами по столу. - Автокатастрофа, нашу Дашу сбила машина, на пешеходном переходе, сбила и скрылась – Гера Семеновна пыталась вытереть глаза платочком, который ей так любезно помогла вынуть из сумочки Люба. Слезы снова начали стекать по ее щекам, напоминая водопад. Мне кажется, что у меня из-под ног начала уходить земля, весь мир вокруг начал расплываться и мысли потоком бурной реки начали уносить меня куда-то далеко. Куда-то глубоко. Внутрь моей же памяти и моего же сознания. Даша Клесцова. Дашенька. Так я ее называла еще давно, еще до всего, что случилось. Так давно, еще когда мы сидели в песочнице и строили кривые куличики, когда мы еще в 1-ом классе, на продленке, заплетали друг-другу косички, даже год назад, когда мы уже почти выросли и наша дружба притупилась, и тогда она оставалась Дашенькой. Но полгода назад, в жгучих словах последних сообщений, перед нажатием кнопки «Заблокировать пользователя», Дашенька умерла для меня, осталась только Даша Клесцова, которая теперь тоже мертва. Я уже, честно говоря, и не вспомню, из-за чего мы повздорили. Но во время конфликта у нас развязались языки, и мы так много наговорили друг другу, что разорвали всё, что было, в пух и прах, словно беспокойные собаки – беспризорницы. Она была девушкой 12-ти лет, в отличии от нас всех, нам уже исполнилось 13, а ей не хватило недели, чертовых 7 дней. Смотрела она на многих свысока, что, почему-то, замечала только я, а сама Даша пыталась быть со всеми милой. Она имела самый высокий рост, что даже забавно, учитывая то, что в классе она самая младшая, а я мысленно постоянно шутила, может она свысока потому и смотрит, что высокая. Угловатого телосложения, с красивым лицом и очаровательной улыбкой. А еще, такими глазами, как будто хамелеонами. С одной стороны, солнце посветит - голубые, с другой - серые, с третьей - вообще зеленые. Но в последнее время, всегда ее глаза были для меня одного цвета: как песок со дна лужи, такого грязного, неуютного и мутного. Волосы ее мягкие и золотистые, поблескивающие на солнце. Совсем недавно обстриженные втихую от мамы по плечи. Мне не нравилась Дашина новая прическа, я слишком любила ее волосы, чтобы позволить себе одобрить такое, издевательское по отношению к волосам, решение. Губы ее тонкие, намазанные блеском с запахом вишни или персика. Глаза не очень большие, а ресницы редкие, зато длинные. Нос самый обычный, немного курносый. Она мало с кем общалась в классе, зато, кажется, имела много знакомых вне школы. Она точно была троечницей по физ-ре, зато остальными предметами владела неплохо. Она была мне очень близка, пусть я и не говорила об этом ни ей, никому-либо другому, пусть я сама не хотела этого признавать. Даша Клесцова – оболочка моей Дашеньки, умерла вслед за ней через полгода. Умерла. С одной стороны – освободив меня от привычки постоянно пытаться увидеть в ней Дашеньку, освободив от бремени того, что Даша жива, а Дашенька уже нет. С другой стороны – забрав все, что могло напоминать о Дашеньке, нигде, теперь, невозможно будет увидеть ее, теперь Дашенька не просто умерла, она исчезла, ее больше нет, совсем нет. Она растворилась, не отразившись на прощание, не бросив случайную улыбку, не напомнив о том, что когда-то вообще существовала. На несколько секунд меня выкинуло обратно в класс. Я хотела было оглянуть весь класс, но мой взгляд зацепился за Соню. Она была лучшей подругой Даши, не такой близкой как я в свое время, по крайней мере я так считаю, но все равно дружили они крепко. И, если быть откровенными, Соня – человек чрезмерно эмоциональный, двойку получит – плачет, нечаянно на лестнице старшеклассник заденет - она в слезы. Но сейчас она не ревела, девушка сидела, уставившись взглядом перед собой, куда-то в стену. - Гера Семеновна, у нас сейчас будет география, верно? Как и должна была быть? – Соня нервно теребила пальцами обложку учебника по географии. Все уставились на нее как на ненормальную. Какая, география? Тут человек между прочем умер. А ты про географию. - Нет, географии не будет и никаких уроков сегодня уже не будет. – ответила Гера сквозь слезы. - А как же учительница по географии, она же, наверное, не знает, что тут у нас такое. Давайте я к ней схожу, скажу, что урока не будет, объясню почему. – настойчиво молвила моя одноклассница, все нервозней теребя учебник. - Евгения Михайловна уже все знает, не нужно за ней идти, - теперь Семеновна недоверчивым взглядом уставилась на школьницу. Девочка начала еще сильнее дергать обложку учебника так, что той только и оставалось как жалобно трещать под рвущими ее пальцами. - Можно выйти, пожалуйста?! – Соня, не сводя глаз с женщины, начала тихонько приподниматься со стула. Сначала учительница просто кивнула головой, а затем ответила: – Конечно. Иди. Соня вскочила с места, словно ужаленная, и быстрыми шагами удалилась из класса. Все проводили ее глазами, а затем кто-то сзади (по голосу, кажется, Миша) спросил: - Так географии не будет? – И спросил так беззаботно, радостно. Как будто ничего и не случилось. В этот раз я все-таки обернула взглядомвеськласс. Все выглядели немного ошарашенно. Немного, и от этого становилось мерзко. Всем как будто было все равно. И тем, кто дружил с ней и тем, кто не общался совсем. Всем было все равно. По крайней мере, мне казалось, именно так. Не безразлично среди всех было, наверное, только мне, Лиде, Соне и Гере Семеновне. На Соне, скорее играла ее эмоциональность, чем близость с Дашей. Хотя, отрицать не буду, за два с половиной месяца, они с Клесцовой неплохо сдружились. Даже успели обзавестись парными кулонами. Хотя мне кажется, что все такие безделушки – брехня. Лиде было не все равно потому, что она тоже с Дашей с детства общается. Гера Семеновна – взрослый человек, выращенный слишком заботливо, чтобы болеть безразличием. А мне не безразлично потому, что Клесцова когда-то была Дашенькой. Только мы с Клесцовой во дворе еще малютками познакомились, точнее нас мамы познакомили. Я четко помню тот день. Лето. Солнце светит в глаза. Поэтому я в миленьких детских солнечных очках. Очень тепло, прямо-таки жарко. Поэтому я в коротеньких синих шортиках с рисунком котика на левом кармане, в красной футболочке с рисунком бабочки на груди, в крошечных розовеньких сандаликах и панамке нежно-желтого цвета. Стою, вся сияю: получился идеально-ровный кулич, я иду было показывать его маме. Оглядываюсь, где мама? Подскакиваю с песочницы и взволновано начинаю шарахаться по всей площадке. А мама стоит вдалеке, курит, и болтает с какой-то женщиной. Бегу к ней и обиженно дергаю за руку. Высказываю, что она вот ушла, а я по всей площадке хожу, ее ищу. Потом смотрю на женщину, та сначала улыбнулась мне, а потом указала пальцем куда-то на место, где стоят качели. -Видишь вон ту девочку? - Да, вижу, - издалека не особо было видно, но да, на качельках кто-то сидит. - Иди поиграй с ней, — это уже говорит мама. Слушаюсь ее и несусь к девочке, раздавив по пути свой же идеальный кулич. Только сейчас я поняла, какие нам с Дашенькой достались никудышные мамаши. Курят в сторонке, пока их малолетние дочери носятся по всей площадке сломя голову, падают, дерутся. А потом эти матеря даже и не замечают болячек на детских ногах, руках и даже лицах. Девочка, что сидела на качелях была одета в красивое ярко-желтое платье и легкие, немного грязные, колготки. Она лениво качала ногами. Взад-вперед. Взад-вперед. Я подошла к деревянной спинке и толкнула качели. Девочка захихикала и повернулась ко мне, показывая розовый язык. Я хихикнула в ответ, протягивая руку и называя свое имя. Так мы и познакомились с Дашенькой, точнее, мамы нас познакомили. Это до сих пор остается единственным, за что я благодарна своей матери. В итоге, оказалось, что мы соседи, (причем: не абы-какие, а такие, что я могла топнуть ногой со всей своей силы и Даша бы это услышала) я еще тогда подумала: «И как я раньше не замечала». Все понеслось, закружилось. Дружба, посиделки друг у друга, а когда у них ремонт был, то они у нас целый месяц прожили. А еще, каждый Новый Год мы вместе встречали. И даже когда наша дружба с Дашенькой, как, впрочем, и наших мам, притупилась, все равно Новый Год вместе встречали. Встречали у них. Это был мой последний счастливый Новый Год. Мы в тот день накупили чипсов и колы, построили шалаш из покрывал и нескольких подушек. А потом внутрь натаскали столько же подушек и пледов, пледы – их, подушки – наши, я еще думала «Охринеть, сколько у них пледов. И на кой им столько?», а потом я поняла, что у нас дома было много подушек, а у них пледов, только это я потом заметила, уже несколько месяцев спустя. Мы, в то 31-ое декабря, зарылись во все эти пледы и подушечки, включили какой-то забавный Новогодний фильм, почти всю ночь просидели в этом шалашике. Окончательно вылезли мы только где-то в 5 часов утра. До этого выкарабкивались, конечно, но только для того, чтобы сходить в туалет или стащить что-нибудь вкусное с родительского стола: оливье или горбушку хлеба. Хотя в одну вылазку «за провизией», состоявшуюся уже ближе к утру, мы все-таки не сдержались, бесшумно налили по бокальчику шампанского из открытой бутылки, стоявшей у ножки стола, и вытекли в подъезд, чтобы мамы не увидели. В Новый Год можно. Всего один раз. И мамы не должны узнать, и мы надеялись, что не узнают. Мы сидели на подоконнике в подъезде, (прямо в пижаме!) глядели на луну, тускло освещающую парк под окнами, где гремели салюты и взрывались петарды, загораясь красно-желтым огнем. Дашенька неожиданно повернулась, чокнула свой бокал о мой и резко, залпом, полностью выпила содержимое своего бокала, я последовала ее примеру. А потом мы обе зажали носы, от неприятного жжения, подступившего откуда-то из горла и двигающегося по направлению к макушке. В ту ночь мы так и не уснули. Она достала наушники, один дала мне, второй забрала себе, и мы все оставшееся время, до пробуждения мам, слушали какие-то незамысловатые мелодии с праздничным мотивом, такие и полагается слушать в Новый Год. И это был мой последний счастливый Новый Год. А Лида познакомилась с Клесцовой в деревне, во втором классе. Когда тетя Даши, что была пышной одинокой дамой, носившей с собой в сумке наглую меленькую собачонку, купила себе крохотный домик на окраине малоизвестной деревни. Где-то через недельку после покупки, тетя Женя, как ее всегда называла Даша, решила похвастать младшей сестренке новой недвижимостью и потащила ее вместе с племянницей в эту деревеньку. Там Даша с Лидой и познакомились. Родители моей одноклассницы, как я знаю, имеют в этой «глухомани», как сама Лида ее зовет, большой дачный дом с огромным задним двором и бассейном на территории. Потоком мысли я уносилась все дальше и дальше. Глубже и глубже. И чем дальше несла меня эта река, тем больше я понимала, что смерть Даши Клесцовой для меня не просто потеря друга детства. Это была потеря частички себя. Мне вдруг стало дурно, скрутило живот и слегка затошнило. На горизонте моей мысленной реки появился огромный водопад, он бурлил, ударяя по камням в низовье, шипел, отталкивающе рычал и скалил зубы. Течение ускорилось, понеслось с немыслимой силой, горизонт переставал быть далеким. Приближаясь этот водопад нагонял одновременно и страх, и умиротворение. Я хотела посильнее вжаться в плот подо мной, но зажав пальцы поняла, плота-то и нет. Я опустила голову, пытаясь разглядеть, что же растелилось под моим телом. Все это время уверенная в том, что нахожусь на плоту, сейчас я ошарашено мотаю своей головой, осознавая, что над рекой я парю. А тем временем водопад стал не просто неминуемо близок - я стала чувствовать, как мое тело резко слетает вниз, еле подхватываемое потоками прохладной воды. Я вздрогнула, когда кто-то положил руку мне на плечо, немного сжав, будто пробуждая меня из долгого-долгого сна. - Эй, ты как? – обеспокоенно спросил Кирилл, покачивая головой. - А сам-то как думаешь? - я грубо скинула его ладонь со своего плеча. - Я вообще-то просто поинтересовался, – обиженно заявил юноша. – Ты как будто в ступор какой-то впала, сидишь - не двигаешься вообще! Даже дышишь через раз! Я и подумал, может тебе плохо, голова там болит или типа того. – Мой друг молниеносно забыл все свои обиды, рассказывая, как же он за меня перепугался. Мне, и правда, было плохо. В животе крутило, толи от голода, толи от мыслей, которые, кажется, просочились в желудок, стекая, как воск со свечи, по стенкам глотки. Голова раскалывалась от мыслей, что не просто заполняли мою голову, а переполняли ее через край: лезли из ушей и ноздрей. Почему–то никто не уходил домой, хотя уроки, вроде бы, отменились. Прошло уже минут двадцать от второго урока, и где–то в соседнем кабинете надрывался учитель по истории, имевший прозвище среди учеников «Рупор». Весь наш класс сидел на местах, как для нас - подозрительно тихо. Только где-то за своим столом почти беззвучно, почти успокоившись, всхлипывала Гера Семеновна, наверное, из-за ее редких жалостных вздохов, никто еще и не ушел, стыдно было бы. Люба уже вернулась на свое место, она медленно укладывала вещи в портфель, одним глазом поглядывая на нашу классную, словно няня, проверяя: как там малыш, заметив мой взгляд, девушка хищно сверкнула серыми жемчужинами, а затем - отвернулась, продолжая заниматься своими делами. Лида за эти двадцать минут - так и не сдвинулась с места, продолжая стоять, словно мраморная колонна, держащая крышу театра. Сони в классе не было, но этого, кажется, почти никто не замечал. Но Гера Семеновна вдруг вспомнила о девочке. Наверняка, поэтому, когда я подняла руку и попросилась выйти, она ответила привычное – «Иди», а затем добавила – «И Соню приведи в класс, пожалуйста.» Я вышла в коридор и глубоко вздохнула. Класс давил: давил стенами, взглядами, молчанием, таким громким, что даже Рупор не мог его перекричать. Дышать там было не просто сложно — это было невозможным. Воздуха нам просто не хватало. Его было недостаточно на 14 человек и сотни тысяч мыслей, что кружились в головах, словно грациозные и гордые балерины. В классе было оглушающие молчание - в коридоре безжизненная, но такая желанная тишина. Еще раз жадно хватаю воздух и мне начинает казаться, что воздух закончился не только в классе – всюду. Медленно сжимаю кулаки и быстрыми шагами направляюсь к туалету. В коридоре окна не открываются полностью, а еще, в коридоре стоят камеры – здесь воздух не сравнится со свежестью потока из открытого окна. А туалет – единственное место, где окно позволяет насытится кислородом полностью. Возможно, звучит забавно, ведь уборная точно не является местом, что будет ассоциироваться с чистым воздухом. Но именно так у меня и получается. Этакий парадокс. Жалкий всхлип — вот что я слышу, незаметно проскользнув в помещение с белой плиткой на стенах. По правде говоря, прошло не больше минуты, а я уже и забыла, что в моих обязанностях – найти Соню, впрочем, в данный момент, это – не так уж и важно, по чистой случайности я уже отыскала одноклассницу. Я точно знаю в какой кабинке девушка, учительская – самая большая и чистая, по крайней мере, из тех, среди которых стоит выбор, в нее идут всегда, если она свободна. Пара тихих шагов и я оказываюсь напротив двери в учительскую кабину. Стучу: уверенно, но не слишком громко. Рыдания за дверью стихли, послышался еле различимый шорох: Соня смотрит на обувь, это - единственный способ узнать кто за стенкой, не открывая скрипучую дверь. Кажется, она узнала мои кеды и теперь размышляет: впустить меня или оставить по ту сторону. Но я понимаю всё даже раньше, чем Соня сама принимает решение: просто так она мне не откроет. - За тобой послали, - коротко отчеканиваю я, заправляя беспокойную прядь волос, а затем полушепотом добавляю, – сама бы я не пришла. Моя одноклассница, помедлив, открывает дверь – почти нараспашку. И передо мной предстает Соня - с красными от слез глазами; растекшейся, а затем размазанной по лицу тушью и слегка дрожащей нижней губой. Я бесцеремонно прохожу мимо нее и запрыгиваю на подоконник. Тот слегка скрипит, жалуясь неизвестно кому. Девчонка провожает каждое мое движение опечаленными глазами, вдруг - резко не выдерживает, и, зажав лицо тощими руками, стекает по стенке кабинки, приземляясь на пол. - Ну, ну, - ухмыляюсь я, переводя взгляд то на нее, то на место, с которого отличница вот-вот ушла, -не запачкаешься? Она не отвечает - даже не поворачивается ко мне, смотрит на кафельную плитку, словно прожигая взглядом дырку в полу. Я по очереди мотаю ногами, взад – вперед, взад – вперед. Подоконник жалобно скрипит, угрожая обломиться и прогибаясь. - Ты пришла только потому, что мне пора возвращаться в класс? – Соня неторопливо опускает руки, поднимает шелковистую голову цвета засохшей листвы и начинает выводить указательным пальцем на колготках какой–то узор. - А сама не догадываешься? Она молчит, не в первый раз - не очень-то вежливо. Больше не смотрю на нее, поворачиваюсь на 180 градусов, отвернувшись, а потом сложив ноги по-турецки, и открываю окно. Наш этаж – третий. Вниз смотреть, конечно, жутковато. Но я вниз и не смотрю, глаза я вообще закрываю, тянусь передней частью тела в окно и вдыхаю холодный зимний воздух. Улавливаю слабый звук, будто кто-то нашептывает заклинание. Соня что-то неясно бормочет, кажется, - мне. Резко разворачиваюсь обратно, теперь - в спину неприятно поддувает. - Еще раз. – я наклоняюсь поближе, чтобы разобрать, что говорит девушка. Но она, кажется, не поняла, что я имею в виду. – Я не услышала, - неловко оправдываюсь я и где-то в животе меня что-то укалывает, как тонкая иголка. - Тебе все равно? –одноклассница поднимает на меня свои глаза–океаны и тяжело вздыхает, делая движение, создающее черту, следующую от голени к колену. - В смысле, о чем ты? – я поняла ее вопрос, но делаю вид, что не представляю, о чем идет речь. - Тебе все равно на ее смерть? –вопрос девочки звучит удивительно твердо. Как для Сони, так точно удивительно. А еще просто, удивительно просто, настолько, что в горле образуется липкий противный комочек. Закидываю голову, стучу ногтями по подоконнику, изображая то ли немой хохот, то ли отчаянные раздумья. Потом опускаю голову обратно и смотрю на Соню. Сейчас она похожа на лису, которую вот-вот выкурят из норы, она как бы ждет ответа: убьют или, быть может, пожалеют. - Идем, - беспорядочно шиплю я, спрыгивая с подоконника, и смотрю девушке в глаза - ее глаза-океаны. Я закрываю окно и быстрыми шагами направляюсь прочь из кабинки, мимо раковин - к выходу из туалета. Соня отводит глаза, вскакивает, отряхивает юбку. И чуть ли не вприпрыжку пытается догнать меня. Прочь из кабинки, мимо раковин - к выходу из туалета. Не смыв тушь, с красными глазами. Жалкий вид. Зато такой живой… Неестественно живой. Мы достаточно быстро достигаем двери класса, когда она хватает меня за руку, останавливая и обращая на себя внимание. - Подожди – Соня поджимает губы и отводит взгляд. – Я же не зайду так в класс. Как ошпаренная я выдергиваю свою руку, показывая, что мне вовсе неприятны лишние касания. - А чего это не зайдешь? – Я издевательски выгибаю бровь, и она оскорбленно отходит на полшага назад, не отвечая, опустив голову, скрывшись за волосами, неохотно поблескивающими на слабом зимнем рассветном солнце. Девушка молчит, потом поправляет волосы, так, будто собирается с духом, а затем закрывает слегка опухшее лицо руками и проскальзывает в класс, пусть и незаметно вернуться на свое место, для нее – не самая простая задача: она ведь сидит прямо напротив учителя. Все постепенно начали вытекать из помещения только когда Гера Семеновна успокоилась. Каждый уходил тихо, так, словно на стене висела шумоизмерительная машина и каждый, из-за кого ее шкала поднималась нежелательно высоко, жестоко наказывался. В других классах шли уроки: ученики беззаботно слушали преподавателя или же наоборот писали контрольные, озадаченно шушукаясь. Когда я выходила из нашего класса, он был уже наполовину пуст, оставались там только Гера, Лида, Соня, еще пара человек, что, как я помню, жили далеко от школы и просто не желали выходить на улицу: желали еще чуть-чуть посидеть в тепле, прежде чем выйти на мороз, и Люба, которой в 7-ом классе до сих пор не разрешалось идти до дома одной, хотя жила она относительно близко. На лестнице было тихо, одиноко мигала лампа, которую давно пара было заменить. Я быстрыми шагами семеню по лестнице, отчего в моем портфеле что-то интенсивно позвякивает: наверное, ключи или мелочь. 28 ступенек на каждом сегменте. 56 и ты прошел этаж. 168 и я внизу. В раздевалке обычно шумно, среди огромной толпы еле пробьешься, а потерять здесь – в толкучке - шапку, перчатку или варежку - совсем обыденное дело. Но сейчас гардероб встречал меня непривычной тишиной. Женщина, чьей обязанностью было следить за раздевалками и искать те самые пропавшие шапки, перчатки и варежки, всегда спрашивала, почему-это с урока уходим: просила записку или звонок от учителя. Сейчас не спросила. Как-то толи сочувственно, толи устало она подняла глаза и уткнулась обратно в газету, где дама читала, скорее всего, о том, как приготовить суп за 20 минут. Выхожу из школы. Воздух. Тот самый из-за которого мне пришлось тащится в туалет и вести этот, отнюдь не занимательный, диалог с Соней. Я вообще предпочитаю монологи. Вдыхаю и выдыхаю, потом повторяю данную процедуру. Такой холодный и такой свежий воздух щекочет мои легкие, словно рисует в них, как на окнах, морозные узоры. Ах да, наушники. Спускаю портфель с плеча и одной рукой держа портфель, другой ловко вынимаю из кармашка наушники. Портфель обратно на плечо, наушники в уши. И я задумчиво начинаю шагать к дому, который находится на приличном расстоянии от школы. Только на середине пути замечаю, что наушники просто воткнуты в уши и музыка из них не исходит. Достаю из кармана телефон, захожу в «Музыку» и нажимаю кнопку «перемешать», у меня скачено 807 песен. Тут всё: от самых старых песен, припев у которых я не вспомню и за сто тысяч долларов и которые мне просто лень почистить, до тех треков, что были добавлены пару дней назад. Эта «сборная солянка» - те еще мучения, поэтому я практически никогда не нажимаю кнопку перемешивания: слушаю треки под настроение, но в основном только те, что добавлены недавно. Под какой-то заслушанный до дыр мною во втором классе трек, название которого я сейчас даже не вспомню, дохожу до магазина в трех зданиях от моего дома. «Все для дома и дачи» -гласила вывеска небольшого строительного магазина. Колокольчик на двери противно брякнул, когда по лестнице начал спускаться пожилой мужчина лет 60-ти, прихрамывая на правую ногу, с зеленной авоськой на перевес, он пошел по пыльной дороге, здоровой ногой пиная мелкие камешки. Стоит только его фигуре скрыться за серой многоэтажкой. Как включается трек какой-то, кажется, английской группы со сложно-выговариваемым названием, скачен он - относительно недавно. Под него дохожу до лавочек возле дома. На них, закутавшись в теплейшие пуховики и надев обтягивающие на короткостриженые головы шапки, сидят донельзя придирчивые бабушки. Мимо них всегда нужно проскакивать быстро, а то получишь выговор за подогнутую штанину или, например, за «недостаточно теплую» куртку. Тем более, если идешь в наушниках, а снимать их не хочется, то нужно вообще пробегать, сломя голову, пенсионерки ведь увидят, специально поздороваются, и, если вдруг ты не услышишь, они мало того наговорят про тебя много неприятного, так еще и к родителям жаловаться пойдут. «Да ваша дочь, да некультурная, да такая, да сякая» - как будто моей матери очень важно знать, что про меня думают старушенции у подъезда. Нет, я, конечно, ничего против бедных старушек не имею. Дети разъехались, пенсия крошечная, даже любимая кошка Дуся, и та померла, в общем, мне старушек очень жаль. Но мне-то зачем жизнь портить? В таких раздумьях я дохожу до своей квартиры и снимаю пуховик, сапоги, перчатки, шапку, шарф. Доношу портфель до комнаты, огромным усилием швыряю его на кровать. Переодеваюсь в домашнюю одежду, несколько секунд лежу на кровати в глубоких раздумьях о всякой всячине. А затем подхожу к небольшому комоду с одеждой, что стоит возле окна. Самый нижний ящик, там лежат косметика и прочая дребедень, которая маме не понадобится, да и мне не особа нужна. Под большим, неуместно тут лежавшим, справочником «Мир во всем мире», лежало два потрепанных блокнотика, один – белый, второй – красный. Достаю оба и заваливаюсь на подушки по середине комнаты, раскладываю блокноты на кофейный столик. Поднимаюсь, достаю из того же комода небольшой легкий плед, сворачиваю его, и кидаю на подушки. Из другого комода, что тоже стоит рядом с окном, но в другой стороне, беру в охапку простой карандаш, ластик и пару ручек (на случай если какая-либо не пишет). Возвращаюсь к столику, вываливаю на него эту канцелярию. Теперь сажусь на подушки, а плед расстилаю на коленях. Два блокнота. Первый – личный дневник. Второй – наполнен стихами. Первый взяла - чтобы почитать. Я давно его забросила, уже как года полтора назад, но все равно беру его иногда чтобы в который раз пробежать взглядом по знакомым страницам. Второй - чтобы написать что-нибудь. Белый - беру первым. Открываю на первой странице и читаю надпись. «Не смотреть без разрешения хозяйки!», снизу еще написано «2018 год», криво написано, дальше, в строчку «2019 год, 2020 год» и с каждым разом всё более порядочно. Перелистываю: 1-ая запись от 11.10.2018. «<i>Дорогой дневник, буду тебя вести. Сегодня, мы с классом ездили на экскурсию. Был красивый парк и, еще, лес. Мы еще в музей ходили. Название не помню, но что-то про динозавров: больших таких с огромными зубами и длинююющими когтями. Мне не понравилось в музее. Зато вот в лесу было суперски - красиво тааак: листья там желтые, красные и оранжевые. И даже когда мы ехали, меня посадили недалеко от Сережи. И мы с ним смеялись пол дороги, нас даже отругали. Я надеюсь, он меня тоже любит. Только никому! Пока дорогой дневник, увидимся завтра.» Завтра, правда, с дневником мы так и не увиделись, встретились только через два дня. Смотря на эту запись меня всегда одолевал стыд. Мало того, что в этом коротеньком тексте я каким-то образом, от буйства эмоций, полагаю, совершила 23 ошибки, так еще этот текст - несвязный и глупый. Впрочем, что еще я могла написать в свои 10 лет? Еще кучка записей в таком стиле, а потом… «14.02.2019. Дорогой дневник… мне так плохо. Сегодня 14-ое февраля, я надеялась, что сегодня Сережа наконец-то признается мне в любви. Но он не признался! Он подарил открытку и признался в любви Марине. Я не ждала такого предательства, и чуть не расплакалась в школе. Так плохо! Я так его любила, а он! Он меня променял, предал, выбрал вместо меня какую-то идиотку. Она вообще носит очки, и волосы у нее мышиные, и лицо уродливое. И я лучше! А он просто дурак! Дашенька, кстати, согласна, что он дурак. Я больше не когда не в кого не влюблюсь! Я однолюб! Мое сердце разбито! Пока, дорогой дневник, напишу потом еще.» Да уж, то 14-ое февраля я и правда не забуду. Это тогда оказалось для меня ужасной трагедией. Как говорится: «Завяли помидоры». А, вообще, на Марину я зря говорила: волосы у нее не «мышиные», а очень даже симпатичные - русые и не уродина она вовсе. Но что с меня возьмешь - с расстроенной девочки, не понимающей, что не Марина во всем этом виновата, и даже не Сергей, да и я, конечно, тоже не виновна. Здесь не было виноватых, мы же были детьми. На этой записи приклеена закладка, на этой и еще одной. На самой последней. Я приклеила эти закладки еще давно, я часто клею такие в романы или энциклопедии, которые читаю. Но там, они – просто обозначения. Здесь – начало конца. Последняя страница - без даты. Всего пару предложений. Без обращения к дневнику. Сразу и ясно, хотя, нет, ничем понятным в них и не пахнет. «Я снова влюбилась. А главное - в кого. А может и не влюбилась, а может и раньше когда-то полюбила, и только сейчас заметила. А может, когда увидела, тогда и полюбила, просто в голову не пришло даже. Я – такая идиотка. И я боюсь.» Я не могла долго думать над этой записью, я никогда не перечитывала ее больше одного раза, хотя другие читала вплоть до 6 раз, однако эта просто сводила меня с ума. Может потому я и забросила дневник. оттого что эту запись видеть, даже мельком, не хотела? И сейчас я кладу дневник на пол и легким движением руки отталкиваю к тому комоду, из которого я его достала. Потому что стоит мне вспомнить тот день, когда я подрагивающими от волнения руками вписывала эти пару строчек в блокнот, то сразу становится жутко - до одури страшно. Второй блокнот: в него я записываю стихи. Ну как стихи, какие-то кривые четверостишия. Травка зеленеет, там, птички поют и прочее. Такие «стихи» мне приходят в голову лет с 9, но сюда записывать я их начала только с 11. Всего в этом блокноте 107 страниц, где-то две трети уже заполнено. Я долистываю до последней исписанной страницы и беру со столика немного погрызанный простой карандаш. «Сначала карандашом, потом уже ручкой» - золотое правило для тех, кто боится что-то испортить. - Так, - протягиваю я. – Начнем-ка. «На дороге кровь алеет, Взор твой нынче ярче дня. Кто ж теперь меня согреет, Кто теперь спасет меня?..» Сначала под потоком вдохновения записываю все в блокнот. Потом перечитываю. В душе что-то начинает покалывать, в животе сворачиваться, а в голове туманиться. Становится противно. Стираю запись ластиком. И все будто уходит, я не придаю этому значения, но решаю больше с таким смыслом определенно не писать. «Солнце ярко освещает, Горы, реки и поля. Запах славный обещает, Подарить нам всем трава, Ярким светом озарены, благовонь дают луга. Им служила в удобренье кровь невзрачная твоя.» - Да как так, нормально же все было, - недовольно вздыхаю я, - последняя строчка все запорола. – Констатирую очевидный факт, хмуря брови и прикусывая кончик ручки. Верчу блокнот, переворачиваюсь со спины на живот, мотаю ногами и головой – я делаю все что угодно, лишь бы пришла какая-нибудь идея для замены последней строчки. В голову ничего не приходит, поэтому я стираю весь стишок и возвращаюсь в сидячие положение, с горечью вглядываясь в не до конца утраченные строчки. Стихи никогда не пишутся «в воздух». Поэты их обязательно кому-то посвящают. А иногда стихи сами посвящают себя, не спросив автора… Уроки я делала не долго, справилась где-то за час, пусть половину и не сделала. Я и не буду делать, больно надо. Чего там, литература, история, технология – пф, обойдутся. Время близилось к десяти. Мать возвращается где-то в одиннадцать. «Час.» - подумала я. За это время ничего особо не сделаешь. Поэтому, пролежав еще минут 7 в раздумии, я вышла из своей комнаты, направилась прямо по коридору к матушкиной комнате. Всего несколько шагов, и я стояла на пороге, комната матери выглядит ничуть не лучше, чем моя. Я бы сказала даже хуже. Почти одинаковые обои, ободранные и непривлекательные. В случае с матерью еще и прожжённые в некоторых местах: я не никогда не понимала, зачем она иногда тушит сигареты о обои, до сих пор не понимаю, это же еще и огнеопасно. Но я ни задаю и никогда не задам ей вопрос насчет этого. Я не люблю вопросы. А задавать их матери было бы еще хуже, чем кому-либо еще. Комната моей мамаши воняла сигаретами, даже когда в ней не курили. Это помещение было ненамного больше моей комнаты, но метра два в плюсе имела. Комната пусть и была больше, но в ней было совершенно не пройти. Коробки от всего подряд сползались от стен к середине комнаты, заполняя собой кучу пространства. Так еще самокат, велосипеды, старый шкаф, полученный в наследство от покойной бабушки Линды, стол со сломанной ножкой, стул со сломанной спинкой (либо же это был ужасно сооруженный табурет), целая гора полуразбитых кружек, многогодовые открытки с поздравлениями и альбомы, чудоватый диско-шар, коробки от настольных игр (причем пустые изнутри), коробки не пишущих ручек и сломанных карандашей, набор колпаков ко всем праздникам, коробка от пылесоса (тоже пустая), потрепанные плюшевые игрушки разный размеров и материалов, громадный фикус (он почти завял, но еще не сдался), плакаты матушкиной молодости, мои детские плакаты с персонажами мультфильмов, не работающий уже лет сто телевизор и куча тому подобного хлама. Найти здесь что-то - казалось невозможным. Люстра висела «на соплях», освещая даже не половину комнаты и покачиваясь даже от легкого ветерка, что присутствовал в комнате постоянно. Дверь - так же не в лучшем состоянии, подранная и закрывающаяся через раз (и только если приложить неслабые усилия). К счастью, вещь за которой я пришла стояла совсем у входа, собственно говоря, она и подпирала дверь, дабы та не свалилась, в один момент не выдержав сквозняка. Стеллаж. На нем стояли разнообразные книги. Мамины книги, либо же те, которыми с ней поделились на время, но забыли забрать. Впрочем, сейчас они - тоже матушкины. Я пыталась не дышать в этой пыльной комнате, но сейчас вдохнула. В нос бросился неприятный запах сигарет. Я задержала дыхание, потому что внутри носа уже начинало неприятно щекотать, и быстро пробежалась пальцем по корешкам книг, читая названия. Я прочитала почти половину ее, можно сказать отчасти нечестно собранной, библиотеки и если раньше найти подходящие произведение было легко, то сейчас меня абсолютно ничего не привлекло. Я недовольно вздохнула, о чем очень пожалела из-за ударившего в нос запаха, и направилась прочь из комнаты, пару раз кашлянув: то ли от прохлады, то ли от прожигающей нос вони. В своейкомнате я, прихватив телефон и наушники, завалилась на кровать. Медленно покачивая головой в такт музыке, я потеряла счет времени.</b> Когда я обратила внимание на время было уже около пол двенадцатого. Я в непонимании поморщила нос. Ведь, как так: уже столько времени, а матери дома нет — это странно, но изредка она, все же, опаздывает. Я остановила музыку и вытащила наушники из ушей. Немного полежав, глядя в потолок, я поднялась и, взяв пару карандашей и белый лист, спустилась на пол, а затем начала «каракулить» различных человечков, похожих на тех самых, что я вырисовывала, сидя за партой сегодня утром. Этим ужасным утром… Где-то, по моим предположениям, минут через 20 я устала и решила прилечь на пол. Человечки остались ждать меня на бумаге, возмущенно размахивая недорисованными конечностями, пока я отвлеклась. Я приложила голову к прохладному полу. И, подобно кошке, греющейся на солнце, начала растягиваться по полу, пока не услышала звук откуда-то ниже - в Дашиной квартире там была кухня. Я приложила ухо к бетонной плите, после чего услышала громкие всхлипы. Для меня, впрочем, не стоял вопрос, о том, чьи они - тут и ежу понятно. Почему у нас в доме такие тонкие полы? Я лежала еще минут десять, а затем, когда мне стало невыносимо слушать эти страдания, потянулась за телефоном. Надо бы позвонить матери. Потому что сейчас она точно была уже не на работе. А звонить ей нельзя было только на работе. «Твои пустяковые звонки – отвлекают меня ~ меньше работать буду ~ меньше сделаю ~ меньше денег! Моя работа – наш хлеб! Так что не смей отвлекать меня своими пустяковыми звонками! Не пришла вовремя – просто задержалась!» - высказала она мне однажды, придя домой после рабочего дня. Я тогда была во втором классе и позвонила ей, чтобы рассказать, как прошел мой день. Я была уверена, сейчас она судорожно успокаивает Клесцову Анну Николаевну, потерявшую дочь. И даже не вспоминает, что у нее у самой есть дочь. Дочь, что ее ждет… 12 декабря, 1:01 Луна взошла и бросила на землю свет, Тем, кто не спит, легко найти ответ. Тот, кто не спит, Из капилляров свит, Что лопнут поутру. Белые хлопья медленно спускаются на землю, накрывая ее уже, кажется, сотым снежным покрывалом. Звезды не особо яркие, да и редкие на восхищающе томном ночном небе – они одиноко бросают слабое мерцание. Луна сегодня на удивление яркая, ее свет, правда, тускло освещает мою скромную комнату, играясь с пылью на покрывале. У меня часто бывает бессонница. Впрочем, теперь очевидно, что она была и сегодня. Я, осоловело моргая глазами, разглядывала свою крохотную комнату, что выглядела непривычно спокойной под лучами луны, отчего казалась довольно жуткой. Было чувство, будто у меня в груди лежал камень, будто тяжелая глыба оказалась выдана мне вместо легких. Дышать почему-то и правда становилось трудно, и я решила выйти на балкон, дабы подышать более свежим воздухом. Балкон в нашей квартире находился на кухне, поэтому мне пришлось на цыпочках красться через комнату матери, чтобы не разбудить ее. Быстро достигнув его, я с силой дернула за ручку, и та тихонько застонала, оповещая скудное помещение о том, что кто-то вторгся в его почти загробный покой. Осторожно переступив через порог, я притворила за собой дверь. Старая пепельница моей матери привлекла мое внимание: в ней лежала недокуренная сигарета, явно забытая когда-то здесь же моей матушкой. Мы редко заходили на балкон, поэтому он был грязным, не особо ухоженным, но сказать, что тут творился беспорядок - было бы неправильно. Да и, для беспорядка тут было однозначно маловато вещей. Здесь в принципе вообще вещей почти не было. Только пара полок, а под ними небольшой деревянный шкафчик, в нем хранились банки со старым вареньем, что мама покупала раньше у нашей соседки-пенсионерки, своих внуков у той не было, поэтому отвозить наваренное было некому и она любезно продавала все нам за символическую цену, а вот полки пустовали. На самом деле, раньше мама пыталась поставить на них вазочки с цветами, но с полок почему-то все это подало. Хотя мама уверяла меня, что тут не надо быть ученым, чтобы понимать, полки прикреплены ровно. В итоге она, лишь в шутку, высказалась, что полки какие-то проклятые, однако больше их ни мать, ни я не трогали. Я уставилась в стекло, оно еле-еле отражало меня. На балконе было однозначно свежее, чем в комнате. Но чувство «камня в груди» не пропадало, поэтому я открыла окно. По моему телу прошел легкий холодок. Я прислонилась к окну и медленно начала дышать. Попутно я наблюдала за сосулькой, с которой, несмотря на достаточно холодную погоду, все равно стекали капельки. Ветерок пощекотал меня за щиколотку, я улыбнулась и из меня выпорхнули строки: В свету утопились березы. Сияет на небе луна! Снег белезною слепит, Затихли эти края. Я бы записала это, но за блокнотом идти влом, а жаль, мне нравятся эти строчки. Я не знаю, почему мне в голову пришлоэто, потому что вспоминать онеймне не хотелось совсем. Лето. Река. Тот день был, наверное, уж слишком жарким, потому что до этого матери никогда не водили нас купаться вдвоем в реке. Это было одной из вещей, сильно связывающей их, всегда, на все наши уговоры они гласили одно: «На речке вам, таким маленьким, вместе не место, начнете шалить – утоните, не дай Бог, придется все время за вами следить, а значит, что мы совсем не отдохнем. Лучше остаться дома». Но этот день выдался совсем не таким как предыдущие. Когда я проснулась было, наверное, около 8-ми утра, в любом случае, открыв глаза, я знала, что мама уже не спит. Была суббота. И моя матушка, по обыкновению, смотрела новости, попивая горячий кофе с молоком. Я выглянула из-за угла и мама, наверняка услышавшая мое топанье еще в комнате, с улыбкой глядела на меня через прутья спинки слишком высокого стула. - Доброе утро, зайчонок! – сказала она, делая небольшой глоток напитка. - Доброе утро, мама! – я начала быстро и уверено шагать к маме. - Чай зеленый или черный? – спросила мама, улыбнувшись мне еще раз и погладив по голове, вставая со стула. Я похлопала глазами: «А чай бывает разным?» - Зеленый – ответила за меня мама, а затем добавила, набирая воду в чайник, - с 2-умя ложками сахара. В то особо светлое утро я позавтракала булкой с малиной и наивкуснейшем, как мне тогда казалось, чаем. Я уже почти доела, когда мама, вытирающая свою чашку из-под кофе, спросила: - А хочешь сегодня на речку? – От удивления у меня изо рта чуть ни выпал скромный кусочек булки. - Правда?! – я сияла, восхищенно хлопая глазами. - Да, поедем сегодня с Дашей и ее мамой? – мама улыбнулась, тогда, наверное, (этого я точно бы не заметила), в ее глазах читалось желание закрыть уши. – Так хочешь? - С Дашенькой?! Конечно! – послышался громкий детский вопль – мой счастливый возглас. - Ну, все, хватит. Хватит вопить! – мама ухмыльнулась и подошла ко мне, чтобы ласково смахнуть с огненно-рыжих прядей пару крошек. Тогда мы все утро провели в спешке, мама была уверена, что уехать с речки мы должны будем не позже часа, так как после этого времени солнце будет посылать какие-то вредные лучи. Я не очень-то много помню о этих сборах, если только о бутербродах: два с колбасой и сыром, три намазанных приторно сладким клубничным джемом. Наверное, я запомнила про эти угощения лишь из-за того, что, наблюдая за их созданием, мне перепал бутерброд с джемом, он должен был быть четвертым, но, к моему тогдашнему счастью, не влез в контейнер. Хотя, еще я помнила купальник. Да, он был красив. По крайней мере для меня, он тогда казался именно таковым. Я металась по всей квартире, не зная, чем заняться, пока маменька собирает сумку. Но тут мама как раз появилась в дверях моей комнаты, лицо ее выдавало радостное ожидание. Она зашла, держа руки за спиной и счастливо улыбаясь. Я живо остановилась и уставилась на маму, оглядев ее с головы до ног, конечно, в глаза мне сразу бросился сюрприз, спрятанный за спиной матушки. - Что это у тебя? – спросила я, приподнимаясь на носочки и пригибаясь вправо, чтобы увидеть содержимое маминых рук. - Ну как же, - она загадочно улыбнулась, слегка повернув корпус влево, - ты же до этого никогда не купалась в таких, так скажем, больших водоемах? - Ни разу, - затрясла я головой влево-вправо, отвечая отрицательно. Хотя вопрос был скорее риторический. - Хорошо, - улыбнулась маменька, - но в чем же ты будешь купаться? Этот вопрос ввел меня в ступор. Да, конечно, я знала о купальниках. Я видела их в телевизоре, тогда шел какой-то странный фильм про любовь и действия его происходили на пляже. О своем купальнике мне рассказывала и Дашенька, она говорила, что он самый красивый на свете, хотя, по правде говоря, ее купальный костюм с моим новым и сравнивать было нечего. О купальниках я знала, но, наверное, в волнительном предвкушении, забылась. Мама, наверное, тогда бы и не отлепила бы меня от зеркала, если б не пришли Клесцовы. Мой купальник казался мне самым лучшим, что может быть на свете. Нежно-розовый с чудеснейшими вырезами по бокам и одним большим на спине, лямки у него были темно-синие, что придавало необъяснимый шарм. Но, к сожалению, сначала пришлось загородить свой чудесный костюм нежно-желтым сарафаном. Потом на меня еще натянули сандалии цвета морской волны, белоснежную панамку и солнечные очки с ярко-оранжевой оправой. К речке мы ехали не то, чтобы очень долго, добирались сначала на метро, потом на автобусе, но заняла вся процессия не больше получаса. Правда, после высадки на конечной станции автобуса нам пришлось еще минут 15 топать до реки, а там еще столько же раскладываться. Но река была чудесна. Не знаю, что это была за за река, но выглядела она явно величественно, пусть особыми размерами и не отличалась. Место, которое мы выбрали было самым, что ни на есть, подходящим. Молоденькие березки склонили ветви к воде, тихонько шелестя листьями на теплом ветерке, что ничуть не тревожил. Поверхность у земли в месте, где мы расположились, пологая, спокойная. В метрах пятнадцати от речки аккуратные заросли низенькой травы, а затем аккуратный спуск вниз. Несколько камней привалились к березкам, придавая картине еще более славный вид. Также, что мы заметили только в конце прогулки, в кроне одной из уже более старых берез, лежало гнездо. Не знаю чье оно было, но мамы предположили, что дрозда. Еще на нашей части берега было удивительно приятное дно. Хотя мамы и предупреждали нас перед выездом к реке, что дно здесь илистое и скользкое. Но нам удивительно повезло, не знаю почему, но такое чувство, будто водоем решил собрать в одном месте все самое лучшее, а нам, к всеобщему удовольствию, удалось наткнуться именно на это самое местечко. Дно не было скользким и илистым, оно было песчаное и с небольшим количеством глины. Вода тоже всех приятно удивила, такая чистая в этом месте, что можно увидеть и свои ступни, и мальков, зарывшихся в песок на дне. Плавать я не умела, поэтому мне строго-настрого запретили входить в воду глубже чем по ребра. А Даша? Она-то умела плавать, в теплые времена девочка купалась в реке хотя бы раз в месяц. А моя мать всегда была против таких развлечений, на самом деле, до сих пор даже не представляю почему. Но, несмотря на свое чудесное умение плавать, Дашенька не заходила в воду глубже ключиц. Нет, это не мамы ей запретили. Нет, это не они поставили ей ограничения, дабы не обижать меня. Вовсе нет, просто такой она тогда была, Дашенька, мне нельзя, и она не будет, меня обидят, а она будет возмущаться, меня накажут и не пустят гулять, так и Дашенька дома останется. На самом деле, я бы могла долго окунаться в воспоминания того дня, могла бы долго стоять тут, на балконе, и, считая капельки, упавшие с сосульки, нестись на невидимом плоту по реке того прошедшего дня, периодически окуная ладони в прохладную воду. Но я не буду, наверное, потому что этот день запомнился мне Дашиной верностью. И вспоминая его, я выставлю ее в нечестно хорошем свете. Наверное, сейчас, я меньше всего хотела лезть на это гребанное парусное суденышко, что отправляло меня вниз по реке памяти. Наверное, сейчас, я меньше всего хотела, чтобы шелковые перламутровые ткани раскрылись под влиянием чувств и эмоций. Наверное, сейчас, я меньше всего хотела лететь на этих парусах к самым потаённым закоулкам моего сознания, наверняка, уже давно похороненных вместе с Дашенькой. Ведь сейчас я точно бы хотела никогда не знать её. Но я лечу. Лечу, на этих парусах, глотая свежий воздух и размахивая руками ни в силах остановить движение. Я не помню, как вернулась в кровать. Бессонница прошла, и я свернулась под большим и теплым одеялом. Мне никогда не снились сны. Никакие. От того, скорее всего, что спала я всегда «без задних ног». Но сегодняшний день, по-видимому, решил сделать все, чтобы запомнится мне. И я уверяю, он запомнится. Еще как запомнится. Место, в котором я оказалась, открыв глаза, сразу показалось мне странным. Это был огромный двор, окруженный со всех сторон многоэтажными домами. Они как будто слились воедино, потому что просветов между ними не было. Свет был включен только в восьми окнах, ровно по два окна каждому дому (я посчитала, сама не знаю зачем). Но что интересно, во всех горели только самое нижнее и самое верхнее окно среднего ряда. Это удивляло, причем очень сильно. Фонарь был один, он что-то ярко освещал примерно в середине двора. Словно глоток свежего воздуха в жаркий летний день, фонарь отдавал свет небольшому местечку на темной пустынной поверхности. Я стояла где-то в левой стороне этой местности. Но увидев свет, ноги сами собой двинулись к его источнику. Под ними мягко проминалась коротенькая трава. Абсолютно ровная земля, без ямок и холмиков была похожа на ту, что кладут ковриками на полях для гольфа. Чем ближе я становилась к источнику света, тем больше понимала, что под ним находится. Сначала я увидела какую-тот конструкцию, затем убедилась, что это качели, на них явно что-то лежало, причем свисая к земле. Подойдя еще на пару шагов, я заметила, что вещь на качелях не лежит, а сидит. Человек. Затем по телосложению догадалась, что это девушка. В светло-коричневом пальто и сером шарфе. Она сидела, опустив голову и свесив тонкие руки, словно тряпичная кукла. Волосы ее были довольно длинными и золотистыми, они немного поблескивали в свете фонаря. Я находилась в шагах десяти от девушки и рассеяно разглядывала ее. Она мне кого-то напоминала, пусть лицо я ее еще не видела. Волосы. Да, это из-за них она мне показалась знакомой, у кого-то были точно такие же, но я не могла припомнить у кого. Это кажется глупым, но во снах мы все ведем себя глупо, по крайней мере, я считаю, что если бы у того моего сна был сценарист, то он бы получил подзатыльник и ни копейки в карман. В общем, девушка так и осталась для меня загадкой, пока не подняла голову. Разглядеть ее лицо было сложно, потому что его все равно закрывал ворот пальто. Дама фыркнула и резко выпрямилась. Клесцова. У нее были такие волосы, да и лицо было, конечно, ее. Я рефлекторно отошла еще на два шага назад, потому что всегда отдалялась от нее, если мы встречались взглядами. Под таким светом ее глаза выглядели мутно-голубыми, с легким оттенком зеленого, светившегося прямо на месте зрачка. Сначала, лицо ее не выражало никаких эмоций, а затем пресная гримаса сменилась растерянностью. - Ой, а я и не заметила, что это ты! Ну чего ты, как не родная, подойди уж. – Теперь она напоминала свою бабушку, что всегда угощала нас пирожками с вишней. Лидия Михайловна (или Баба Ли, как всегда, ее звала Даша) тоже говорила так всегда, если кто-то смущался в ее присутствии. Лицо девушки вдруг выразило приветственную радость. Я сделала пару шагов навстречу Клесцовой, и та улыбнулась. - Ну что ты, как будто и не знакомы вовсе, - лицо ее сияло, а голос чудился мягким и мелодичным, хотя обычно ее тоненький писклявый голосок напоминал лязг мела по доске. Это не внушало особого доверия. Даша оттолкнулась ногой от земли и качели начали, не спеша раскачиваться. Я ступила еще на несколько шагов вперед и оказалась совсем рядом с качелями, так близко, что, при желании, могла бы потрогать золотые волосы девушки, перебрав в руках золотые пряди. Качели двигались медленно и бесшумно. Повисла до ужаса омерзительная тишина, но я не знала, что сказать, чтобы ее нарушить. Не знаю поэтому ли, но беззвучие прекратила Клесцова. - А знаешь, как обидно, - сказала она совсем наивным, расстроенным голосом, - они все ведь даже виду не подали. - Кто они? – подала голос я, где-то внутри, на самом деле, понимая о ком говорит Даша. - Однокласснички наши, сидят себе, словно ничего и не случилось, понимаешь? - А что они должны были сделать? – дерзко спросила я, ощутив себя свободней, даже немного привычней и облокотившись на стальной шест, держащий качели. - Не знаю, - она подняла на меня глаза, наши взгляды встретились, и я заметила, что, когда фонарь совсем не светит ей в лицо глаза блекло серые. – Но они могли хоть как-то отреагировать. Никогда не думала, что, если я умру, люди отреагируют вот так, почти безразлично. Я думала, что меня станут оплакивать и в классе хотя бы кто-нибудь проронит слезу. – Девушка продолжала таращиться на меня. - А что, никто не проронил? А как же Гера Семеновна, она же вон как надрывалась. – Возразила я, отводя взгляд, сама не знаю может мне стало стыдно, отчасти я была согласна с Дашей. - Конечно. Я видела, но я имела в виду не учителей, а тех, с кем я знакома вот уже семь лет. Мы так долго были знакомы, и что теперь? Да им всем плевать! – вспыхнула Даша, с обидой сжав кулаки и спрятав свои изумрудные глаза. - Ты опять не права, - я покачала головой, - как же твоя Соня, она такой спектакль из-за тебя устроила. - Во-первых, это был не спектакль. Ты же прекрасно знаешь, как Сонечка ранима, конечно, такое событие изрядно задело ее, и она впала в отчаяние. Во-вторых, Соня и Лида не считаются, они ведь не просто одноклассники, для меня они самые настоящие друзья! Я имею в виду других, почему, почему им всё равно?! – Вскричала она, резко остановившись и закрыв покрасневшее от злости лицо руками. А я закусила губу, но вовсе не потому, что не знала, что ответить. Я вдруг безумно разозлилась. Да,Сонечкаочень ранима, ты права.<i>Дашенька. - Почему им все равно? -повторила я фразу девушки, пытаясь скрыть свое раздражение. – А ты сама не догадываешься? – Скрыть ничего не получилось. - Если бы догадывалась, то не спрашивала, -заявила она, а затем добавила полушепотом, - тем более у тебя. Ее слова не особо задели бы меня, однако я уже была на взводе, и парочка глупых слов безумно меня взбесили. - А ты представь, что, заслышав о том, что ты сдохла, где-то начинает обливаться слезами какой-нибудь Куропаткин! Или Мазилова натягивает траурное одеяние с похорон своей бабушки и ходит в нем всю оставшуюся жизнь, потому что, видели те, в седьмом классе ее одноклассница угодила под машину! Это просто смешно! Чего ты хочешь, разве ты заслужила слезных проводов?! – совсем взвинченная я подскакиваю, появляясь прямо на против качель, и с яростью в глазах пялюсь на Клесцову. Я действительно не понимаю, чего именно она желает. Наивность в ее глазах наспех сменяется агрессией, а голос теперь уже напоминает лязг железа об асфальт. От образа, внушающего доверия не осталось и следа. - Да как ты смеешь! Дохнут животные, а я погибла! - Под машинами люди не<i>гибнут.Хотя бы умирают. – На моем лице появляется насмешка, я уже и не понимаю, что несу, услыхав меня, Даша раздраженно вдавливается в спинку качели. - Тогда умерла! Но я не сдохла! Ты тварь! Ужасный человек, и я в который раз убеждаюсь в этом! – Кричит она, начиная вытягивать собственную шею, в попытках, наверное, дотянуться как можно ближе к моим ушам. - Я тебя не оскорбляла! – вскрикнула я, наклоняясь и показывая, что тоже умею издавать громкие звуки. - А кто только что сказал, что я сдохла?! – Даша еще сильней вдавливается в деревянную перекладину, может быть, после этого у нее на спине ненадолго останется красноватый след. - Во-первых, это не оскорбление, - начинаю я, замечая, что после этих слов Клесцовой не терпится меня перебить. – Во-вторых, - на моем лице появляется издевательская улыбка, - а это что, не так? – я расплываюсь в самодовольной ухмылке, не особо понимая, что только что ляпнула. Даша окончательно вдавливается в спинку качели, кажется, еще чуть-чуть и спинке конец. Еще секунда. И этот момент наступает. Как раз тогда, когда мы от бешенства чуть не сталкиваемся носами, хилое деревцо с треском разламывается по середине. Даша испуганно летит с качели на землю, при этом пытаясь утащить за собой и меня. Я ошарашенно отпрянула (почти отлетела) от места происшествия и смотрела на эту картину издалека. Клесцова где-то пол минуты лежит на земле, и у меня появляются сомнения, встанет ли она вообще. Затем Даша все же с трудом встает, оглядывает место, с которого только что поднялась, отряхивает пальто. И поднимает голову на меня, не без внимания остается ее яростный взгляд. - Будь уверена, я не обучалась в школе магии, поэтому заклинание по ломке древесины мне не знакомо. Это была не я. – отчеканиваю я, заметно успокоившись. - Уж и без тебя прекрасно понимаю, не дура. – рычит она, отряхивая серый шарф. «Не была бы так уверена в этом» - пролетает у меня в голове, но я решаю, что лучше это не оглашать. - Заткнись. – вздыхает она возмущено. - Ты, о чем? - наивно вопрошаю я, склонив голову в бок. - Понимаешь ли, - Даша делает пару шагов (при этом странно прихрамывая) и облокачивается на фонарный столб, - в том, что я, как ты говоришь, «сдохла» есть и свои привилегии. Например, если кто-то боится сказать свою глупость вслух, то вовсе не надо это выпрашивать из него. - Ты это о чем? – я строю из себя крайне глупого человека, и в этом мне помогает хаотичное покачивание головой. - Не строй из себя дуру. – Раздражено заявляет она. – Две минуты назад что-то не так себя вела - умничала. Я смущено отвожу взгляд, пока где-то внутри осознаю, что в этот раз она меня обыграла. - Слушай, я устроила это все не для того, чтобы переговариваться и драться с тобой. – Пожала плечами девушка, качая головой. - Мы не дрались. – поправляю ее я, фыркая. - Ну, это как посмотреть. – говорит она, и в ее голосе звучат нотки раздражения. - Как посмотреть… - тихо протягиваю я, - если ты пришла не для этого, то для чего? – задаю я, пожалуй, самый глупый в моей жизни вопрос. - Ты издеваешься? - на лице ее читается удивление, - и об этом меня спрашивает человек, который вечно всех упрекает фразой «А сам не догадываешься?». — Это - не упрек, -фыркаю я. - Хорошо, как скажешь, я уже объяснила, зачем сюда пришла. – Спокойным голосом выдает она. Меня всегда это удивляло в Клесцовой, она умела очень быстро из состояния «киборга-убийцы» переходить в состояние «безобидного котенка». Могла наскоро сменить цвет своих глаз с озлобленного серебра на тихую и беззаботную водную гладь (хотя, не скрыть, это в большей части зависело от того, с какой стороны соизволит находится свет). И, честно говоря, мне частично удается пользоваться ее же приемами во взаимодействии с ней. - Извини, -недовольно сиплю я, - но я правда не понимаю, что ты хочешь от меня услышать. – Как бы я не старалась сдерживать злость, выдавить слова получается только скрипя зубами. - Я просто хочу, чтобы ответила на мой самый первый вопрос! Черт тебя подери! – Кажется, она начинает проигрывать в своей же игре. Меня это очень даже устраивает. – Почему?! Почему одноклассникам чхать на то, что со мной случилось?! - Почему ты думаешь, что я знаю ответ на этот вопрос? Я же совсем с ними не общаюсь, откуда мне знать? Если тебе так нужно было знать ответ, то забралась бы в голову кому-нибудь другому, с чего вдруг я? – Я пожала плечами, оскалившись. - Если бы могла, то я бы с радостью пошла к другим. - Если бы могла? – повторяю ее вопрос я. - Попасть в сон можно лишь к тому человеку, который думал о умершем перед тем, как лечь спать. Мне, как видишь, не повезло. Именно тебе что-то вспомнилось обо мне. – Негодующе заявила она. - Сон?! – мой вопрос громкий и сбивающий с толку. Он не требует ответа. – Конечно! – восклицаю я, будто игнорируя прочие слова собеседницы, - как же я сразу не догадалась. Сон! Повисает неловкое молчание. В этот раз его прерываю я. - Мне не нравится этот сон, он глупый какой-то. - Я щипаю себя за запястье, сморщив нос в подтверждение недовольства, но это не пробуждает меня. - Ты серьезно думаешь, что эта фигня из Американских фильмов сработает? Мы не в каком-то идиотском сериале! – Восклицает Даша, взмахнув руками. - Очень жаль, - только и пожимаю плечами я, - этому миру не хватает парочки плохих комедий. – По моему лицу пробегает краткая улыбка. - Не смешно. – рычит она. – Меня уже изрядно достало твое поведение. Что сложного, в том, чтобы просто дать мне ответ?! - Ничего, - мямлю я и мне в голову прилетает, словно стрела, прекрасный вопрос. - Но почему тебя это так волнует? Честно говоря, мне никогда раньше не казалось, чтобы ты гналась за вниманием со стороны окружающих. – Мне чудится, что мой вопрос звучит глупо, но, когда я его произношу, становится понятно, что он напоминает комплимент и вообще сильно смягчает напряженную обстановку. - Если это был комплимент, то спасибо. – голос девушки нехило смягчается, Клесцова опускает голову и рассматривает свои кеды так, словно видит их впервые. «Странное сочетание, пальто и кеды» - приходит мне в голову мысль. – А мне нравится, - тихо отвечает Даша, слегка приподняв плечи. - Я не говорю, что мне не нравится. – хмурюсь я. - Выглядит правда странно, но круто. – мне самой кажется, что мой голос становится намного спокойнее и размереннее. - Спасибо, - еще раз мямлит она, теперь уже разглядывая рукава своего шерстяного пальто. – Мне просто хочется узнать, почему они не стали никак реагировать. – Вдруг начинает подрагивающим голосом Даша, облокотившись спиной на тот самый шест, у которого совсем недавно стояла я. - Мне хочется, чтобы эту ситуацию оценил кто-то живой, потому что дядя Сережа не говорит ничего путного. «Они все просто были в шоковом состояние. Не стоит винить их не в коем случае. И даже если бы вдруг их безразличие к этой ситуации оказалось верно тобой подмечено, то отпусти им этот грех. Их ждет кара Божья за то, что они так поминают ближнего своего. А ты им не каратель, отпусти их, отпусти вместе со всем земным.». Я, конечно, верю в Бога и дядю своего люблю, но ты понимаешь. Не будет мне спокойно, пока хотя бы не узнаю, что да как обо мне после моей смерти думают. Почему не оплакивают совсем. Понимаешь ведь? - Конечно, понимаю, а чего тут не понять. – протягиваю я, удивляясь, как же нелепо звучат Дашины слова. На пару секунд мы замокаем. Клесцова водит носочком обуви по камешкам, а я думаю, как ответить на ее вопрос. - Им не плевать, - начинаю я, и Даша отрывает взгляд от земли, заинтересовано моргнув, - просто, как бы тебе объяснить, - я задумчиво обвожу глазами местность, мой взгляд останавливается на фонарном столбе и язык сам начинает связывать слова. – Мы все уже давно действуем по принципу, что слабый - не авторитет. Хотя, что уж тут отрицать, это один из главных законов природы «Съешь ты или съедят тебя». У нас почти также, не показывай слабину или тебя никто, ни во что, никогда не поставит. Например, Соня. Да, она девочка красивая и безумно умная, характер у нее вовсе не плох, но не авторитет она. Нет, не авторитет. Почему же? Да потому что она слишком «слабая». Но на самом деле она может и не слабая. С чего же ее вдруг такой считают? Все потому, что она показывает свои эмоции. Плачет, когда обидно. Пищит, когда радуется. Кричит, когда пугается. Это ведь все неплохо, это даже круто, что она не боится показать то, что на душе. Наверное, честно говоря, поэтому она и не «слабая», поэтому, на самом деле, она сильнее нас всех. Ей сколько раз уже показывали, что она мол не важна вовсе, что в классе на ее мнение и желания всем до лампочки и все это именно потому, что она показывает свои настоящие эмоции. А она не меняется. Не надевает эту идиотскую маску безразличия, она живая, она настоящая. И за это ее и не любят. И когда рассказали о тебе, то все наверняка уж не заликовали. Я уверена, что что-то у них внутри сжалось, словно сердце кролика, почуявшего запах лисицы, которая прячется в соседних зарослях приболотного камыша. Страх, вот что в них заиграло в первую очередь. И, может быть, первыми бы заиграли сострадание и жалость, если бы их сознание не было бы так поглощено этой мыслью, мыслью, что показывать эмоции – удел слабых. Но теперь все потерянно, в них играет страх. Главный – страх, а остальные «мелочи», вроде сочувствия и жалости, отходят на второй план. И пылает в них не такой страх как мы привыкли, совершено другой, новый страх. Боязнь переиграть. Они и так уже давненько научились играть роли, не показывать настоящие эмоции: делать то, что понравилось бы другим. И теперь они боятся переиграть, боятся, что если они сильно вольются в свою актерскую игру, то наружу вытекут их настоящие эмоции. И они потеряют единственное, что теперь им дорого – авторитет. Они предпочитают совсем не играть, чем переиграть. Они предпочтут безразличие, чем риск проявить бурные эмоции. Они – придумали себе идиотскую игру, они – засмеивают всех, кто не согласен играть по их правилам, они – сами не знают правила своей игры, они – сами нарушают свои законы, они – сами не умеют играть в свою же игру. – Выпаливаю я, затем, глубоко и интенсивно дышу, потому что от количества сказанных слов легкие совсем опустели и оголодали. – Наверное, звучит как-то глупо, но я попыталась объяснить так, как смогла. По правде, я была ошарашена, серьезно ошарашена. Я и не думала, что, объясняя свою мысль Даше, осознаю нечто иное, не то, к чему я так привыкла. Мои же слова меня же и осенили, меня же пробудили. Я сама открыла себе глаза, и этими новым глазами совсем по-другому взглянула на своих одноклассников, тем более на Соню. «На самом деле, она сильнее нас всех…». Даша опустошенно смотрела словно сквозь меня, ее взгляд напоминал мне взор Лиды, зачитывающей свидетельство о смерти. По моей коже прошелся сначала неприятный холодок, затем тело покрылось мурашками и мне стало снова не хватать воздуха. Кажется, я только сейчас поняла, что Даша Клесцова – мертва. Испуганно я переводила взгляд то на Клесцову, то на столб. Пока Даша не заговорила и мой взгляд окончательно не уперся в нее. - А<i>мы? - Кто<i>мы? – Теперь я правда не понимала, о каких «мы» она говорит. Она наконец-то перестала пялится на меня так, словно я прозрачная и посмотрела мне в глаза. Под таким светом - голубые, небесно-голубые глаза. - Ну, пока ты говорила я поняла. Да, все одноклассники такие, - она замялась, - ну, такие как ты говоришь. Кроме, конечно, как ты уже сказала, Сони. Ну а мы? Лида да, Лида тоже такая. Ну а мы? Ты и я? – Даша совсем безобидно уставилась на меня. – А<i>мы? - А мы что не все? – Теперь я тоже уставилась ей в глаза. Отводить взгляд не хотел никто. – И никаких мы у нас нет – добавила я почти шепотом. - Их страх порождает безразличие, - Клесцова отвела взгляд первая и сделала вид, будто не услышала моих последних слов. - Верно, - подтвердила я в полтона. Между нами оставалась пропасть, еще давно выросла стена. Если бы мне сказали представить такую стену, то я бы вообразила ее белокаменной, большой и величественной. Старой, но до сих пор крепкой. Единственное, что выдавало бы истинный возраст этой постройки - плющ, разросшийся у самой верхушки, еле видимой в туманном синеватом небе, он растет здесь, не тревожимый никем, он существует вот уже много-много дней и ночей - почти доходит до середины строения. Эта стена росла с каждым днем, оказываясь уже над деревьями, домами, может даже небоскребами. Но главными, над кем возвышалась эта преграда были мы.<i>Она<i>и я. Мне вдруг слышен непонятный треск. Я гляжу на стену. Вся ее мощь медленно рассеивается, оголяя трещину посредине. Раньше щели не было, теперь же она ветвистой молнией расползлась по белому камню. И тут. Я слышу слова, от которых эта стена разлетается на крошечные куски. - Прости, пожалуйста, прости за то, что произошло и за все остальное, что я творила… Белоснежные обломки бросаются в разные стороны, при этом, чувство опасности попадания такого камня в тебя не появляется. Они как будто не заденут тебя, даже если целенаправленно встать у них на пути. Плотная пыль летит мне в глаза, дышать становится нечем, и я сажусь на корточки, дабы ничего уж точно не попало в меня. Проходит около минуты, только потом я встаю. Не знаю, правда ли мы управляем своими снами, но это выглядело именно так. Я и увидеть не увидела, заметить не заметила, как моя мысленная белокаменная преграда «ожила» и рухнула, словно выдергивая из души что-то колкое, словно вытаскивая оттуда давно прижившуюся занозу. Я огляделась вокруг. У меня под ногами лежали маленькие кусочки кирпича. Я устремила взгляд вперед – туда, где до этого стояла Даша. Ту часть местности завалило больше всего. Если в мою сторону направились лишь пара больших кусков стены и кирпичная крошка. То в нее полетело всё: обломки большие, поменьше и самые маленькие, та же кирпичная крошка и редкие части разорванного плюща. Я сделала шаг вперед. - Даша, - позвала я свою бывшую подругу, - но та не откликнулась. – Даша! – вторая попытка также оказалась провальной. Я медленными осторожными шагами начала приближаться к фонарю, который остался нетронутым, хотя, уверяю вас, в него несся не один десяток осколков разного размера. Остановившись недалеко от фонарного столба, я вдруг услышала слабый звон, такой обычно бывает в ушах во время давления или испуга. С каждой секундой донимающий звук становился все громче и громче. Вскоре он стал таким невыносимым, что мне пришлось закрыть уши обеими ладонями. Это не особо помогло, по мере нарастания громкости звук всё больше давил мне на голову. Начинало казаться, что голова вот-вот расколется на две половины. Ноги у меня подкосились, в глазах потемнело. Я попыталась ухватится, за что-то, но четно, твердые поверхности меня не окружали, а за воздух, к несчастью, уцепится возможности не представляет. Дабы не упасть я, покачиваясь присела. Я почувствовала боль в висках, донимала она меня не столько от звука, сколько от того, что мои попытки заткнуть уши переросли в бешенное сжимание собственной головы с двух сторон. Звук меньше, чем за минуту начал сводить меня с ума. И я корчилась на земле, не зная, как избавиться от этой агонии. И тут, я перестала что-либо чувствовать. Звук исчез, но и видеть я перестала. Я ничего не ощущала, ничего не понимала. «Прости.» - раздалось у меня в голове, словно капля, такая громкая в полной тишине заросшего озера. «Прости, пожалуйста, прости за то, что произошло и за все остальное, что я творила…», «Прости.», «Прости.», «Прости.». – раздавался эхом Дашин голос в моей голове. Дашенькин голос… «Прости, пожалуйста, прости.» - зазвучал шепот, такой привычный и при этом незнакомо жуткий. Я вскочила с кровати, как ужаленная. Старая привычка при пробуждении смотреть время не покидала меня и сейчас. Часы гласили 8 часов утра, и я, недовольная тем, что так рано проснулась собралась завалится обратно в постель. Сегодня же воскресенье, поэтому просто глупостью было бы проснуться раньше 10. Но, как оказалось, успела я только немного очнуться от этого забвения, как в голову ринулась стая беспорядочных мыслей, всего немного избавившись от сонного дурмана, я не особо понимала, как все это распутать. И только соберись я со всем этим разобраться, как услышала шум. Не знаю, как она это поняла, но чувство было такое, будто мать почувствовала, что я уже встала (хотя возможно я просто вскочила слишком шумно). Она распахнула дверь в мою комнату и встала на пороге. Я уставилась на родителя недовольно-сонными глазами, а затем вопросила. - Что такое? Я еще не встаю, - с этими словами я неторопливо начинаю поворачиваться на бок. – Еще не совсем умом рехнулась. – Добавляю я почти шепотом. Мать что-то пробубнила и, повернувшись к ней, я замечаю, что лицо ее выражает одновременно невероятную усталость, скорбь и нетерпение. - Людей хоронят на третий день после смерти. – Только и говорит она подавленно-разбитым голосом. - И что с того? – спрашиваю я спросонья, не сразу сориентировавшись. - Сегодня в 12. Доедем на такси. Наденешь бабушкино черное платье, оно уже в шкафу, в моем, выглажено. Будь готова к 11. Меня осеняет, становится даже стыдно за прошлый вопрос, я рассеяно качаю головой. - Хорошо. – Говорю я, не найдя другого ответа. Затем, слезаю с кровати и неуклюжими шагами топаю в направлении кухни. - И чтобы не малевалась как незнамо-кто. – Матушкины руки скрещены на груди, и она наблюдает за мной недоверчивым взглядом. - Никогда! – восклицаю я и добавляю, проходя мимо матери– И доброе утро, кстати. - Не смей порвать бабушкино платье. – Напутствует она мне, провожая глазами до кухни. Только сейчас я замечаю, что ее столь привычная болтливость пропала. Я, проигнорировав слова матушки, ставлю чайник, достаю по-обыкновеннию зеленый чай и кидаю «не жененный пакетик» в большую кружку из толстого стекла с изображением поющего сердца. «Начни свой день с кофе и пой.» - гласила надпись под картинкой. Она казалась мне глупой и неуместной, я не начинала свой день с кофе, как это, например, делала моя мать, и петь не умела тоже. Но кружка все равно была моей любимой. Во всяком случае плюсов в ней было значительно больше, чем минусов: в нее вмещалось много жидкости, чай в ней быстро остывал, а если не считать подпись, то дизайн кружки был великолепен – всё это доставляло удовольствие при использовании этой посудины. Всё это делало ее любимой. Чайник закипел достаточно быстро, и я сняла его с огня. Сахар в чай я не добавляю вовсе, как мне кажется, он искажает восприятие этого напитка: не дает раскрыться всем вкусам и послевкусием. Я, конечно, не особо разбиралась в чае, но в этом уверена точно. Мать прошмыгнула на кухню как раз в тот момент, когда я сидела в странной позе и ела магазинный пирог с яблоком. Она направилась к холодильнику и вытащила оттуда пару пирожков, подобных тому, что я держала в незанятой кружкой руке. Положив их в какой-то лиловый пластиковый и достаточно вместительный контейнер, мать достала из дальнего ящика пару вафель с карамелью и направилась к выходу с кухни. - А это куда? – Удивленно дернула я за свободную руку матушку. - Анна, бедняжка. – мать качает головой из стороны в сторону, голос ее уставший, она явно не выспалась сегодня. – Я обещала, что принесу ей немного водостойкой косметики. У нее такое горе, и она постоянно рыдает. – Родитель, кажется, сочувственно закатил глаза. - Но даже на похоронах собственной дочери женщина должна выглядеть подобающе. Я накрашу ее, своей водостойкой косметики у нее нет, возьму эту. - Заявила матушка и кивнула головой, указывая мне на пакет, что женщина держала в руках, - потом угощу ее той едой, что сейчас взяла. Когда я была у нее вчера, то заметила, что холодильник совсем пуст. Возможно, Анна даже не нашла себе завтрака, а как мы знаем, отсутствие хорошего плотного завтрака делает любое наиужаснейшее состояние в миллиарды раз хуже! – Она комично вскинула руки, выдернув одну из моей хватки. – Вернусь не скоро! Не смей ничего натворить! – Моя мать ушла, театрально махнув напоследок светло-русыми прядями. Время, казалось, шло с ненормальной скоростью и быстро достигло 10-и с половиной часов. Я уложила волосы, что являлось непосильным трудом. За ночь они всегда превращались в небольшой, но очень запутанный клубок, хотя, казалось бы, путаться то на моей голове особо нечему. На самом деле, забавно, услышав про бабушкино платье, я даже и не возмутилась. Такие вещи как платья я ненавидела, а уж если платье бабушкино, то вообще трагедия. Но что теперь с той меня возьмешь. Сонная я не разбирала тему нашего разговора от слова совсем. Поняв бы я тогда, что мне придется надеть именно ПЛАТЬЕ, и именно БАБУШКИНО платье, то устроила бы кипишь. Как это понимать, я в бабушкином траурном платье. Еще хуже было то, что шмотка была, возможно, куплена на похороны дедушки. Я не была в этом уверена, дед ведь умер, когда мне было всего 4, но мысль о причине появления в нашей семье этой одежки уже подводила к такому итогу. Захваченная мыслью о том, насколько это платье может быть безвкусно, недовольная я поплелась в комнату матушки. В ее комнате все также воняло сигаретами, меня невольно передернуло, но непонятно почему, либо от неприятного знакомого запаха, либо от того, что мамаша предпринимала неудачные попытки проветрить комнату от запаха. Снег валил за окном крупными хлопьями, а оно было открыто на распашку, из-за чего в комнате был самый настоящий дубак. Я обняла себя, понимая, что это все равно не поможет согреться. Окно закрывать я принципиально не решаюсь, потому что одним из «наших» законов, которых было не счесть, и которых мать придумала мне еще в далеком детстве, было: «Ничего не трогать в матушкиной комнате, без ее наказа (не считая стеллажа, с которого я брала книги)». Меня это безумно бесило в детстве и невыносимо раздражает сейчас, так, что даже если этот гребанный дом загорится, я не зайду в комнату матери, не трону там ни одну вещь, пусть горят, наказа-то, чтобы брать их, не было. Но сейчас указания были. И, потирая плечи руками, я подошла к старому шкафу, полученному в наследство от покойной бабушки Линды. Наверное, это нелепое деревянное сооружение, пару шмоток и несколько тысяч рублей – всё, что могла завещать нам бабушка. Путь до шкафа дался мне с трудом, среди кучи коробок было удачей сделать полшага, а до место моего назначения было около десяти, но, приложив немалые усилия и смекалку, я добралась до хлипких дверец. Распахнув их, я не увидела ничего, на первый взгляд, необычного. На нижних полочках бережно и аккуратно были по разным стопочкам разложены носки, трусы и бюстгальтеры. На полочках повыше лежали свитера, джемперы и блузки, также с нежностью сложенные в квадратные стопочки. На полке еще выше предыдущей расположились разнообразных кроев брюки, джинсы, легинсы, юбки и шорты - до беспредела выглаженные. На самой верхней полке лежали прочая одежда, вроде купальников и колготок. Все это было с правой стороны шкафа. Другая же его часть состояла из одного длиннющего отсека, тянущегося от самого верха к низу. В этом отделении было бесчисленное множество самых различных коробок от обуви: желтые, зеленые, красные, брендов дешевых и подороже, большие и маленькие, но все картонные – они были осторожно выставлены вдоль деревянной стенки. Также на этой стороне висели те штаны и кофты, что не уместились в правой стороне шкафа. Тут висело и оно - платье. От той же бабушки Линды, что завещала нам эту рухлядь. Мне было беспокойно только смотреть на него, я не представляла, как мне удастся его одеть. Бабушка Линда умерла, когда мне было десять, на ее похороны мамаша меня не взяла, потому что посчитала, что, мол, мне рано присутствовать на таких мероприятиях. Старушка тяжело переживала смерть мужа, после заболела раком, к 59-ти годам болезнь перестала давать шансы на излечение, в 60 моя бабушка умерла. Она родила свою единственную дочь в 33, от чего, еще достаточно молодой маме, пришлось рано пережить смерть близкого человека. Пусть методы воспитания у бабушки Линды были отвратительными, мать все равно была очень привязана к единственному оставшемуся родителю. Бабушка и ко мне относилась сравнимо неприветливо - ворчливая, приказывающая вечно делать какую-то немыслимою дурь – вот такой запомнилась мне Линда. Но глядя в распахнутый шкаф мне было совестно доставать оттуда платье своей покойной бабушки. В комнате матушки было вечно темно, даже распахнутое окно не впускало много света. Поэтому, чтобы разглядеть платье мне надо было сначала выйти из ее комнаты. Вернувшись в свою комнату, я положила платье на кровать и отошла на несколько шагов назад. Я широко распахнула глаза, хотелось присесть, потому что ноги подкашивались. Я никогда не видела, чтобы одежда (а тем более платья) выглядели так восхитительно. Стало казаться, будто бабушка заранее знала про смерть деда и приготовилась к этому дню по полной (хотя, может так оно и было). Красота этой одежки заменяла весь стыд и неудобство от его носки. Черное, с пышным подолом в меру слоистым. С широкими рукавами, украшенными глянцевыми тканями. С обтягивающей талией. С большой серебреной брошью у самого ворота. Словами такую красоту не описать, это надо видеть. Когда я надела это платье, я восхитилась еще больше. Оно село на меня как влитое, как на меня сшитое. В душе заиграла благодарность бабушке за то, что она в течении всей жизни сохраняла идеальную фигуру, если бы не это, то эта чудесная вещица могла бы мне и не подойти. Я шагала по комнате из стороны в сторону, ожидая прихода матери, она же еще должна собраться, а ее сборы занимают тучу времени. Я услышала, как дверь в прихожей хлопнула. Чуть не врезавшись в стену, я влетела в коридор и встала, поставив руки в бока. Ожидание момента, когда мама воскликнет о моей красоте не давала покоя. Но, встретившись с разъярено-недоумевавшим взглядом, я опустила руки. — Это еще что?! – воскликнула мать вместо комплементов. - Платье, ну, то, которое ты сказала достать. – Начала объяснятся я, загнув руки за спину и слегка сгорбившись. - Да я вижу, что платье. Но где аксессуары?! - Какие аксессуары, - я недоуменно скорчила лицо, - ты говорила только про платье. - О, помогите, что за ребенок, не скажешь ему, сам не догадается. Ну какой идиот носит такие платья без всего?! - Я, - раздражено промямлила я. - Ох, черт тебя дери, горе луковое. Иди сиди в комнате, сейчас принесу, - заявила мама, пройдя мимо меня и направившись к дверям своей комнаты. А затем добавила, когда я уже почти ушла, – Детина недееспособная. Я сидела на кровати, двигая ногами из стороны в сторону и рассматривая большие пальцы своих ног. Мамаша влетела в комнату с зеленой коробкой в руках. Повернулась ко мне и лицо ее искривилось от злости. - Ты совсем неспособная ни на что, что ли?! – Она с невиданной скоростью ринулась к моему комоду. – Ты где это видывала, чтобы люди ходили в платьях, да без колготок?! Слава богу я еще заметила! – мать швырнула в меня черные капроновые колготки с причудливым узором. Затем, подняла с пола коробку и принесла мне на кровать. Когда она ее открыла моему взору пристал небольшой ящичек с украшениями. Мать взяла верхние побрякушки и вручила мне. - На, переодеваешь платье, чтобы одеть колготки и надеваешь украшения. – Она махнула волосами и встала с кровати. – Я пока пойду, тоже соберусь. И чтобы через 10 минут была готова! А-то опоздаем! – Мать направилась к дверям, а затем обернулась и, хлопнув непримечательными карими глазами, добавила. – В этом платье ты выглядишь неплохо, даже, признаюсь, лучше, чем бабушка. –Матушка сделала шаг в коридор и полушепотом добавила. – Земля ей пухом. Я улыбнулась, с довольно недавних пор услышать похвалу от матери являлось невиданной редкостью и небывалым чудом. Надев на себя украшения, я не думала, что стану еще красивей, чем просто в платье. Изящное ожерелье и пара сережек и правда добавили вишенку на торт моего внешнего вида. - Готова?! – Дверь в мою комнату резко открылась. Я, уже минут 10 сидевшая в ожидание матери покачала головой. - Да. - Славненько. –Отрезала мама, осмотрев меня с ног до головы. Матушка была одета совсем не так как я. Если я, в своем пышном наряде, напоминала королеву 19-ых веков, то мать совсем не выделялась. На ней были одеты черные джинсы, и пепельно-серый свитер. Волосы туго затянуты в конский хвост. На лице легкий макияж. Когда люди умирают, никто не готов, поэтому нужной одежды ни у кого нет… Но бабушка, все же, кажется, была готова. И поэтому теперь, мне становится даже как-то некомфортно от мысли, что я выгляжу красиво. Все-таки, никто не будет выглядеть также. - А ты уверена, что это платье подойдет? – неуверенно спрашиваю я, аккуратно вставая с дивана и повторно осматривая образ матушки. - Конечно! – восклицает мама. Торопливо подгоняя меня к двери. – Давай, давай! Мы уже опаздываем! - Точно уверена? – я шагаю по коридору, а затем встаю в прихожей. Потом я пожимаю плечами. – И мы не опаздываем, время только пятнадцать минут двенадцатого. - Уверена, уверена. – Женщина очень взволнована и тороплива. – Да, и не опаздывает тот, кто приходит раньше. Причем на мосту может быть пробка. И тогда мы, не дай Бог, опоздаем. – Мать смерила меня взглядом. – Чего стоишь? Одевайся. Сначала ты, я за тобой. Прихожая у нас была малюсенькая, поэтому и приходилось одеваться по очереди. - Может ты первая? – мнительно спросила, на самом деле, не надеясь на положительный ответ. - Почему я? – удивленно вскинула брови матушка. – Нет, нет, нет. Давай, и побыстрее. – она махнула на меня тонкой ручонкой. Я натянула свою теплую куртку и черные ботинки, утепленные изнутри. Я сделала это очень быстро, я редко тратила много времени на одевания. А вот мать пусть и одевалась торопливо, все равно тратила миллион времени на это. Устав ждать, я нерасторопно выдвинулась из дверей квартиры, нажав на кнопку лифта, я как бы дала родителю знать, что ее сборы мне докучают. И я лучше постою на холодной улице, чем буду еще ждать. Лифт – явно недружелюбный, холодный, грязный, огромный, изрисованный всякими пошлостями и точно не надежный. На полу будто валяется всё, что в этот лифт вообще можно запихнуть: грязный помятый бумажный стаканчик, пара – тройка стеклянных и пластиковых бутылок, упаковка от шоколада, разломанная пополам сигарета, несколько кусочков битого зеленого стекла, одна небольшая картонная коробка, карандаш со сломанным грифелем, гигиеническая помада без крышки, раздавленная зажигалка и где-то три скомканных пачки от чипсов. Пусть он и был грузовым - отличался немалыми размерами, лифт все равно вызывал лишь чувство отвращения, как это обычно и бывало в таких томный усталых домах, как наш. Мне пришлось хвататься за платье обеими руками, чтобы не задеть бесчисленную грязь на полу. Картина, наверное, была поразительная и уморительная. Я стою посреди грязнущего лифта, в руках у меня невыносимо пышный подол от платья, под носом летает подозрительно крупная муха, на плечах плотно застегнут пуховик, а на ногах массивные ботинки черного цвета, в ушах роскошные серьги. При этом на лице моем читается смесь раздражения, отвращения и желание рассмеяться. Когда двери лифта открылись я выскочила из него, как одуревшая. На первом этаже воняло кошачьей мочой, предположительно, из-за старушки, что проживает вот здесь, в тамбуре слева от меня уже больше двадцати лет и содержит у себя около 3-ех довольно толстых котов. Из подъезда хотелось поскорее выбраться, поэтому я как могла быстро (платье замедляло ход) зашагала к двери. На лице моем сияла забвенная улыбка, словно я забыла, куда сейчас отправлюсь. Я, с размаху вмазавшись боком во входную дверь, вылетела на улицу. Улыбка пропала с моего лица. Черные солнечные очки, хотя сейчас зима. Длинная черная юбка. Кружевная водолазка, тоже черная. На ногах безумно старые, немного потертые ботинки с шипами. Длинное зимнее пальто на распашку. Блестящие золотые волосы затянуты в аккуратный пучок. Анна Клесцова – Дашина мама. Она стоит рядом, медленно выпуская в воздух дым. Я пялюсь на нее, шмыгая носом. И вдруг она поворачивается, в ноздри бросается до боли знакомый запах сигарет. Наши взгляды встречаются, я не вижу ее глаз за очками, но точно уверена, что сейчас мы смотрим друг на друга. Я осторожно выдыхаю, появляется ощущение будто я на охоте, ловлю хитрого зверя и если вдруг издам громкий звук, то спугну животное. Мы с Дашиной мамой смотрим друг на друга секунд 15, а затем я смущено отвожу взгляд. При этом подумав, что Анна вовсе не выглядит горюющей или скорбящей, спокойная – вот какая она сейчас, можно предположить, что от всего, от чего можно избавится слезами она уже выплакала. Теперь она спокойна, умиротворена, как большой властный удав. - Просто чудесное платьишко, - женщина поднимает взгляд куда-то вдаль несмотря на то, что там вдали только дворовый блок. - Спасибо. – Мямлю я, рассматривая снег, что осел на тусклом асфальте. - Нет, я серьезно. Откуда такая красота и почему я о ней не знала. – Анна говорит так спокойно, что все ее слова кажутся насмешкой. - От бабушки Линды, да, и я сама не знала о этой вещи, ну, до этого дня. – Я подняла глаза на Дашину маму. - Оно правда великолепно. И это учитывая то, что я еще не видела, что под пуховиком. – Анна Васильевна улыбнулась мне, и я неуклюже кивнула головой. - Меня оно тоже восхищает. – Я стала рассматривать свои ботинки. А затем продолжила, - по правде говоря, оно настолько красиво, что мне стыдно приходить в нем. - Почему же? - Когда люди умирают, никто не готов. – Пожала плечами я. – А я одета так, словно знала заранее. Нехорошо. - Хм… - Протянула Анна Клесцова, достала из сумки ключи от машины, а после покачала головой в знак согласия. – Знаешь, если хотите, я могу довести тебя с мамой. Не придется тратить денег на такси, да и в обществе малознакомого человека не совсем комфортно. – Она кинула окурок в снег возле ее ног. - Я бы с радостью, - я достала из кармана куртки телефон и посмотрела время, - но, боюсь, уже 11:26, ожидая нас, Вы можете опоздать на похо… - я замялась и извиняющимся взглядом посмотрела на маму Даши. - На похороны собственной дочери. – Снова, совершенно спокойно, кивнула головой Анна. – Ты права, но не думаю, что кто-то осудит. Чего с меня возьмешь? Правда? – Она чудаковато улыбнулась. – Я буду не против, точнее сказать, я буду даже настаивать на том, чтобы вы поехали со мной. – Женщина захлопнула сумку. - Не думаю, что мама похвалит меня за решение поехать с Вами. Вы прекрасно знаете мою маму, она решит, что я навязалась вам из-за нежелания ехать в такси и останется при своем мнении, как бы Вы ее не уговаривали. Анна Васильевна сделала огорчённое лицо. - И то, верно, - вздохнула она. – Иногда твоя мама бывает такой занудой. Я хихикнула, впрочем, очевидно, я как никто другой была согласна. Анна Клесцова еще раз глубоко вдохнула свежий воздух. И направилась к своей маленькой машинке. Она элегантно шагала по тонкому слою снега, и он хрустел под ее ногами. - Не знаю, что у вас там случилось. Но будь уверена,<i>онабы хотела, чтобы ты пришла. Неважно в каком виде. – Я почувствовала на себе взгляд, спрятанный за темными стеклами. С этими словами женщина нажала на кнопку на ключе. Машина брякнула. Анна села в машину и завела ее. Через минуту после того, как машина Дашиной мамы скрылась за поворотом, из подъездной двери выбежала моя мать. Она держала в руке свой телефон и что-то быстро набирала в нём. Она нажала еще одну кнопку в аппарате. - Всё, так, приедет через 3 минуты. «Хорошо», —сказала матушка, сжав зубы. – Подождем. В машине такси было душно и неприятно. В нос бросался резкий запах неизвестных мне солений и розмарина. Я сидела на приоконном кресле в салоне и разглядывала картину за окном. Дома, дома еще дома, названия улиц и магазины, парки и скверы, площадки для детей и выгула собак, фонари, скамейки. А затем этот однотипный пейзаж пропал. Сначала мы ехали около небольшого поля, затем свернули куда-то в сторону. Вдаль простиралась широкая тропа, ее окружали хвойные растения и невысокие кустарники. Таксист остановился и в нос мне снова ударил навязчивый запах. - Спасибо, - быстро промямлила моя мать и начала выходить из машины. - Спасибо, до свидания, - я выскочила из транспорта. Я так торопилась выбраться из такси лишь потому, что еще с детства мне свойственен глупый страх: если остаться с водителем вдвоем, то он обязательно резко заведет машину и увезет меня куда глаза глядят. Шагая по широкой тропе, я слышала, как кричат вороны, непонятно, что им понадобилось на кладбище. Рассматривая окружающий меня ландшафт, мне удалось заметить одного. Крупный ворон цвета угля смотрел на меня свысока, плотно усевшись на ветке сосны, он громко каркнул и тряхнул длинным острым клювом, будто насмехаясь надо мной. Я отвела взгляд, мне это не нравилось, птица еще раз издала резкий звук, и мне стал слышен скрип, освободившейся от веса ворона, ветви. Я повернула голову, чтобы посмотреть куда полетит пернатое и увидела пугающие зрелище, птица несется прямо на меня, наострив когти, я в недопонимание и испуге замерла, будто теленок, над горлом которого занесли нож. Но, как оказалось, ворон просто решил перекочевать на ветку пониже, он пролетел над моей макушкой и горделиво приземлился на ветвь невдалеке от меня. Разглядывать лес мне пришлось недолго, совсем вскоре мы с матерью вышли к большой расчищенной местности. Тропа шла и дальше, поперек всей местности, кажется, если пойти туда, где оканчивается эта свободное место, то можно с легкостью потеряться. Ветви там опущены почти до земли, будто деревья потонули в вечнозеленом трауре. Матушка смотрит на меня опечаленным взглядом и говорит. - Пришли. Габаритное здание стояло, занимая значительную площадь местности без деревьев. Оно не отличалось внешним видом – просто серое, с широким парадным входом, к которому ведет бетонная лестница. То место, что не было занято этой постройкой, было выделено под парковку. Сейчас тут стояло несколько машин. Особо не узнаешь чьи, я даже не представляю, кто пришел. Мы с матушкой сначала подошли к зданию, затем поднялись по лестнице и мать сказала. - Поставь телефон на беззвучный. – Голос у мамы предательски дрожал, казалось, она вот-вот зарыдает. Пока ставлю телефон, замечаю, что время ровно 12. Удивительно, что бывает, когда вечно опаздывающий человек и всегда приходящий раньше собираются куда-то вместе. В зал попадает совсем немного света, стены серые, а пол, словно шахматная доска, делит между собой черные и белые квадраты. Несколько бра причудливой формы прикручены к стенам, к потолку прикреплены еще пара небольших люстр. По углам помещения расставлены вялые фикусы, понуро опустившие свои листья. Вдоль двух стенок расставлены стулья, они с большими спинками, и достаточно мягкие на вид. Основная масса людей стоит именно около этих стульев. Посреди комнаты стоит постамент, по сравнению с масштабом всей комнаты, он выглядит малюсеньким. Вокруг него небольшое количество букетов роз в бордовых тонах, рядом еще несколько корзинок с такими же цветами. Мама двинулась к гробу. Я осталась на месте, словно вкопанная я стояла и даже начала делать медленные и короткие шажки назад. Мне было неуютно и страшно, я ни разу не была на похоронах, поэтому не представляла, что надо делать от слова совсем. Я затуманенным взглядом следила за уходящей матерью, когда вдруг почувствовала, что кто-то смотрит на меня. Бегло оглянувшись вокруг, я узнала, кто глядел на меня. Наши с Анной Васильевной взгляды встретились. Она качнула головой и тихонько помахала мне. На ее глазах все также красовались солнечные очки. Подойдя к Анне, я подняла на женщину взгляд. Та не смотрела на меня, ее глаза были устремлены на мою матушку. - Ох, - резко ухмыльнувшись сказала Дашина мама и повернулась ко мне, - клянусь, твоя мама меня убьет. – Ее голос звучал приглушенно и тихо. – Она все утро наводила на меня маскарад своими тенями и подводками. В итоге, погляди-ка я в очках. Хах, - болезненно ухмыльнулась женщина, - хорошо, что в таких местах не устраивают скандалы. Знаешь, - она досадливо вздохнула и подозвала меня еще ближе жестом, - некоторых людей я вижу вообще впервые. Например, вон та женщина, я ее и знать - не знаю. - Анна указала кивком головы на худощавую мадам в темно-синих джинсах и черной блузе. Это была мама Сережи, если есть она, значит где-то поблизости есть и ее сын. — Это мама нашего одноклассника. - Теперь-то я знаю. Но не в этом дело, пусть приходит кто хочет, проститься может каждый. Ты не представляешь, - Анна Клесцова похлопала меня по плечу. – Я стою, прощаюсь со своей дочерью и тут ко мне подходит вот эта мадама и заявляет, что тот факт, что я склонилась над покойником в очках, говорит о том, что я там чуть-ли не антихрист. –Она недовольно расправила складку на юбке, недоверчиво сверля даму взглядом. – И это на похоронах моей же дочери! - А вы что? – нечаянно вырывается у меня, в то время пока я восхищенно слушаю историю. - А я? – с горечью улыбнулась Дашина мама. – Я ей мягко объяснила, что плевать я хотела на ее Бога и что сама решу, как и в чем прощаться с трупом своей дочери. – Резко отрезала женщина, кажется, слегка оскалившись. - Вы же верите в Бога. – Кажется, от интереса, я теряю власть над своим языком. - Ох, малышка, - Клесцова приподнимает очки, и я замечаю, как в глазах Анны загорается яростный огонек. – Я верила в эту бредятину, пока их «Бог» не занес мою дочь в этот зал. – Дикие разъяренные огоньки закружились, словно в хороводе, поражая своей яркостью, они, казалось, пытаются выскользнуть из серых – на вид бесчувственных - глаз. Я замолчала, восхищенно и зачарованно глядя в глаза женщины. В этот момент как раз подошла моя мамаша и Анна Васильевна вернула очки на прежнее место. - День добрый, - поприветствовала ее Дашина мама, выдавив жалкую улыбку. - Что уж ты, - заговорила моя мать дрожащим от слез голосом, - в очках. - Пришлось, - отмахивается Анна Васильевна, давая понять, что ее уже доконал этот вопрос. Матушка резко упирается взглядом в меня. - Иди, прощайся с усопшим. – Возмущенно приказывает мать, а затем переводит взгляд на Анну и обращается к ней. – Ты уж извини, она просто ни разу не присутствовала на подобного рода мероприятиях. - Ты слишком строга к своей дочери, - качает головой Анна. –Если не хочет, может не идти. Это ведь такой стресс для ребенка. - Не хочу, - резко заявляю я и будто прячусь за спину Дашиной мамы. Моя же мать оскорблено вздыхает и скрепя зубами произносит: - Хорошо. Так уж и быть. - Знаешь, Ира, - резко переводит тему Анна Васильевна, - у меня для тебя разговор, - Она указала кивком головы в другую часть зала. -Хорошо, - недоверчиво тянет моя мать, а затем вдруг говорит, в своем привычном для всех торопливом темпе, - и еще, извини, за опоздание, этот таксист ехал, как улитка – закатывает глаза женщина. - Вовсе нет, вы пришли ровно в срок. – теперь уже Анна Клесцова легким движением изящной руки указывает направление. – Идем? И я слышу только удаляющиеся от меня шаги, которые раздаются легким эхом в почти полной тишине ритуального зала. И я осталась одна. Совершенно не знающая, что надо делать, я стояла посреди зала и напряженно вертела головой. Я водила взором по людям, что здесь собрались (наверное, это не особо прилично, но тогда я точно не подумала об этом). Первая на глаза мне попалась Евгения Клесцова. Та самая тетя, которая «познакомила» Лиду и Дашу, она стояла недалеко от парадной двери и выглядела достаточно странно. Ее глаза излучали такую же горесть, как и у остальных, одета она была также согласно (если это можно так назвать) дресс-коду. Правда, в черном, но достаточно коротком платье, которое ей не особо шло, ее каштановые волосы были заделаны в высокий и массивный пучок. Она прижимала к груди небольшую кожаную сумочку, из которой сегодня, к счастью, не торчала головка маленькой, надоедливой и очень агрессивной чихуахуа, которую женщина обычно носила с собой. Однако лицо ее выглядело так, будто она опаздывает на деловую встречу, раз в 2-3 минуты она смотрела на часы и обеспокоенно уставляла взгляд в пол, словно пытаясь остановить время. Выглядела она даже немного виновато и зашугано, будто вот-вот хотела сорваться с места и убежать к своей роскошной машине. Пока я разглядывала ее, она встрепенулась, будто от удара по спине, и полезла в сумку, через несколько секунд она неуклюже достала телефон, прищурилась, чтобы разглядеть, кто звонит, а затем, воровато оглядываясь, попятилась назад и исчезла за дверьми парадного входа. Проводив глазами свое «первое наблюдение», я повернула голову, чтобы узнать других гостей. На стуле, находившемся у самой дальней стены, сидела Бабушка Даши, Елизавета Степановна. Полная седовласая женщина скрючилась, как горбун, глаза ее сверлили одну точку в полу. Трудно было представить ее боль, единственная ее внучка умерла под колесами машины, а злосчастный водитель так и не был найден. Мне не удавалось лицезреть взора старушки, но вполне возможно было вообразить какая боль и отчаяние читаются в ее глазах. Также, казалось, будто бы она невидимой человеческому глазу волной передавала всю свою боль этой точке на полу. С виду, слез на ее веках не было, что вполне возможно, иногда человек уже даже не в силах обронить слезу. И стояло мне обратить на это внимание, как носок лакированных старомодных туфель старушки с приглушенным стуком топает по плитке, пенсионерка сгорбливается еще сильней. Слезы все-таки остались, скорее всего, просто ждали момента, чтобы нахлынуть с небывалой неудержимой силой. Матери Кирилла и Сережи стоят в углу о чем-то, кажется, мило беседовали. Хотя по лицу мамы Кирилла и не скажешь, что она была настроена любезно разговаривать со своим собеседником. Почувствовав на себе взгляд, женщина переглянулась со мной, на лице ее показалась скромная улыбка. Дама на секунду приостановила знакомую и подозвала к себе сына. Парень поднял взгляд на родителя, затем оглянул озадаченным взглядом Сережу и Мишу и двинулся к матери. Я не слышала их разговора, зато видела Сережу и Мишу, они о что-то бурно обсуждали несмотря на то, что это, вроде как, не принято. Одеяние их совсем не отличалось от школьной формы: темно-синие брюки и плотно натянутые пиджаки, что-то вроде того. Ни один из юношей до поры до времени меня не замечал. Только Миша стоял ко мне спинной, а вот Сережа прямо напротив, пусть и достаточно отдаленно. Временно оглянув зал, Сережа наткнулся на меня, его уверенный взгляд растворился и сделался до умопомрачения неловким. Прошло уже кучу времени, а он так и не забыл ту муть из начальной школы. Не казалось, что он был зол на мое поведение после той неприятной ситуации, просто был извечно смущен при любом пересечение со мной. Он спрятался за Мишу, что не представляло особого труда, Сережа был щупленький и малозаметный «карлик», а его дружок огромный и пухлый «бугай». Еще через несколько секунд происходит забавное, довольно возмущающие происшествие, Миша неуклюже оборачивается на меня, а затем быстро отводит голову обратно, встретившись с моим малоприятным взором. Пока я разглядывала этих не самых приятных личностей, не заметила, как кто-то быстрыми шагами подошел ко мне. Этот «кто-то» тихонько прижал меня к себе, приобняв за плечо. Я уткнулась макушкой в чей-то подбородок. - Привет, - голос Кирилла звучал воодушевленно, он явно был просто счастлив, что ему удалось по-тихому слинять от докучающих одноклассников. - Привет, - озадачено выбралась я из объятий, мне не нравилось, когда кто-то без предупреждения хватал меня. - Извини, - промямлил юноша и поправил, норовившие залезть в глаза волосы. Повисло молчание, было чувство, что есть много всего, что можно и нужно было бы сказать. Но мы молчали. Отвернувшись друг от друга и уставившись в пол. Что-то щелкнуло во мне — это было похоже на бомбу, фитиль которой наконец вплотную подошел к устройству. Случился взрыв. Внутри меня словно прорвало плотину и все ветки, стволы деревьев, камни и куски жесткой глины понеслись по буйствующему течению. Выходя за берега, река была готова проглотить любого, кто окажется по близости. Бобры огорчённо и бешено глядят вслед уплывающим стараниям. Бесшумно, но с значительной силой я прижимаюсь к своему другу, сначала тот от неожиданности отшатывается назад, а затем удивлено смотрит на рыжую макушку и кладет руки мне на спину, прижимая ближе к себе. Мне хочется кричать, сотрясать воздух неистовым воплем. Делать это так, чтобы все оборачивались и крутили головой у виска. Делать это так, чтобы меня выпроводили отсюда. Делать это так, чтобы потом воздух сотрясала уже моя мать, нависши надо мной и остервеневши размахивая руками. Больше, чем кричать мне хочется только… Нестись по комнате от златовласой малышки, которая задорно пищит и пытается ухватить меня за огненно-рыжую гриву. Строить из разноцветных кубиков фигурки с той же девочкой. Раскачивать качели, чтобы худенькая девчушка пищала от восторга. Писать нескладные стихи, глядя в небесно-голубые глаза. Кидаться снегом и попадать между двух серых туманов. Услышать громкий испуганный вопль и лицезреть два светящихся изумруда, глядящие из темноты. Построить шалаш из подушек и пледов, потом сидеть там до самого рассвета: слушать душевные песни, пить газировку и говорить шепотом. Лежать под теплым одеялом, прижимая к животу подушку, и смотреть ужастики до самого утра, иногда испугано поглядывая на 11-ти летнюю подругу, что боится ничуть ни меньше меня самой. Стоять на старом мосту над прудом, держа ручку от корзины, что наполнена всякими вкусностями и зажимать в другой руке ладошку златовласой девушки, что взволновано тянет меня на место пикника, которое она недавно нашла. Под гордой березой лежит старый плед, недавно его отряхнули от пыли. Летнее солнце светит как никогда ярко. На небе изредка беззаботно проплывают полупрозрачные облака. Изумрудная трава перешептывается. Хочется сделать вздох поглубже – так глубоко, чтобы забрать это чувство внутрь себя. Я так хочу вернуться. Если бы она знала. Я уверена, что сейчас на нас смотрят как минимум удивлено. Никогда не любившая «тисканья» я, стою, вжавшись носом в грудь Кирилла. Он начинает волноваться, даже если объятья со мной можно заполучить, то длятся они недолго, и я точно не стану бросаться в них первая. Поэтому теперь парень в смятении, а что, если он перепутал и вовсе я не обниматься лезу, а мне, например, стало плохо? - Эй, - юноша осторожно стучит мне пальцем по позвоночнику, - все в порядке? - Да, - отвечаю я, плотнее прижавшись к Кириллу, вероятно, меня еле слышно. – Точнее, почти. - Хорошо, - я не вижу друга, но предполагаю, что на лице его появляется улыбка. В голосе слышна нотка изумления, я не ответила «А сам как думаешь?» и это было удивительно, даже для меня самой. В объятьях юноши я чувствую себя совсем спокойно. Вода в реке перестает биться о берега, река спокойна и прозрачна, наклонившись к ней можно увидеть свое отражение. И рыбу, что подозрительно расслаблено копошится на дне, в поисках водорослей, которым повезло остаться после бури, или плывет по своим рыбьим делам. Нам с Кириллом больше нечего сказать, мы уже выложили все друг другу, как будто передали это, пропустив через собственные тела. Я много что могла сказать ему, а как же еще, но теперь с языка не катится ни одно слово, я будто выговорилась, сказала даже то, что говорить не стала бы, завяжись у нас беседа. - Красивое платье, - мягко подмечает Кирилл, поглаживая меня по спине. - Я знаю, - говорю я, еле слышным шёпотом, а затем еще тише добавляю, - даже слишком красивое для такого места. – Я наконец отпускаю своего приятеля. И смотрю на него снизу в верх. - Почему? – лицо юноши озаряется натянутой теплой улыбкой, когда наши взгляды встречаются. Я не отвечаю. Глупые вопросы – самое худшее, что может быть на свете. Я уверена, что Даша бы не стала возмущаться насчет произошедшего. Неприятно даже думать, что бы она выдумала вместо возмущений. Еще противней думать о том, что она даже никогда не узнает, как на самом деле была далека от истины. Церемония началась неожиданно, я совсем не знала, что делать. В принципе никогда не бывавшая на таких мероприятиях, я была совсем растеряна. Сказать, что церемония началась было бы неправильно, она, оказывается уже шла. И называют ли это церемонией вообще, тоже точно заявить не могу. Мое счастье, что рядом оказался Кирилл, мать ни за что не стала бы инструктировать меня как-либо или помогать в действиях, которых, на самом деле, было не так уж много. Юноша был на похоронах своих бабушки и дедушки (что прожили чудесную жизнь и скончались так же, как в самых романтичных и идиотских сказках, в один день, в одном доме, оба от старости), друг помогал мне в самых странных действиях, возможно, не столько странных, сколько непонятных мне. Например, в один момент нам всем понадобилось встать полукругом, посередине которого должен стоять гроб. После этого у самой дальней от выхода стены появился мужчина. Высокий, мускулистый мужчина. Нижнюю часть его лица покрывала щетина, а волосы были темные, как ночь. Одет он был не столь нарядно как остальные, всего лишь в черную рубашку и темно-синие джинсы. На вид ему было лет 28, по его не особо уверенному выражению лица было видно, что он - не лучший мастер в деле похорон. - Дамы, - сказал он громко, но невнятно, - и господа. – Мужчина неуверенно поправил рубашку. – Все мы собрались здесь… Говорил и говорил он, слушать его было нудно, а голос его был раздражающе скрипящим, поэтому я просто уставилась в пол. - Кто-то хочет, что-то сказать о покойни… - он замялся, озадачено осмотрел зал, а затем продолжил, - ке. «Да, я хочу сказать. О тебе. Кто тебе вообще за это заплатит придурок?!» Несколько секунд молчания, а затем, еле слышный звук. Соня, на которую я до этого не обращала внимание, стояла, выбившись из всей массы. Сзади нее стояла ее мать, самодовольно улыбаясь, она подгоняла девушку куда-то. По Соне же нельзя было сказать, что она хочет выходить. - Выходить, кстати, не обязательно, не знаю, что творит ее мать. – Прошептал мне на ухо Кирилл, то ли удивленно, то ли со смешком. - А говорить что-то? – взволновано пролепетала я, поднявшись на носочки, чтобы дотянутся до уха друга. - Нет, конечно. – Быстро, четко и тихо ответил юноша. - К величайшему счастью, - почти беззвучно сказала я. Пока я узнала что-то новое от Кирилла, Соня сделала два шага вперед. Макияжа на ней не было совсем, ведь если бы был, то она бы превратилась в непонятного монстра, у которого вместо лица – месиво. Глаза ее опухшие, красные, руки немного подрагивают. Зато одета она знатно, смотря на нее мне даже становилось спокойно от своего наряда. Ведь если в моем случае платье было почти до пола, то ее чуть доставало до колен. Ей повезло, теперь она выглядит наименее странно, чем в обычные дни. Она каждый день одевалась так, словно скоро на похороны, а теперь она и правда на похоронах, и ее одежда не кажется такой чудаковатой. Забавно это, а может и грустно. И Соня начала говорить, периодами неразборчиво, периодами истерически всхлипывая. Слова ее были однотипны, все об одном - о том, какой хорошей, честной, доблестной и, разумеется, доброй была ее подруга, которую так рано настигла смерть. Я думаю, что этот незамысловатый текст придумала ее мать, уж больно она горделиво смотрела на окружающих. Слушать одноклассницу долго мне не удалось, примерно на середине ее текста мне стало не совсем хорошо. Слова девушки сначала стали сливаться для меня в одну большую кучу, а затем вообще стали терять смысл, растворятся, путаться, превращаться в кашу из невнятных звуков. В голове что-то неприятно заскрежетало, сердце, кажется, началось биться слишком громко, а в висках появилась пульсирующая боль. Белоснежная плитка навевает холод. В туалете и правда холодно, не думаю, что из-за плитки, однако, удивительно, ни одного окна нет. Пахнет здесь дешевымароматизатором, наверняка, с запахом сирени. Это не самый приятный факт, на самом деле. Я подхожу к раковинам, они чистые, будто отдраенные языками, слепят своей снежностью и превосходством.</b> Без этой напрягающей атмосферы смерти становится намного спокойней, голова перестает раскалываться. Зеркало, висящие перед самым моим носом, наконец, удостаивается моего внимания, я, до этого бессмысленно шарившая глазами по раковине, поднимаю на него глаза. И теперь мне становится противно, за все время, что я нахожусь в поминальном зале, я встретилась взглядом с десяток раз, причем, почти всегда с разными людьми, но ничей, даже самый будоражащий, взор не вызвал у меня такого чувства. Я встретилась лицом к лицу с собой, такой неприятной собой, такой жалкой собой, такой злой и с виду безразличной. Это ужасно, мне не хочется больше лицезреть человека из зеркала и позорно отвожу взгляд. Тяжело вздыхаю. Пытаясь отбиться от не самых желанных мыслей, думаю о том, что, дабы унять, уже несуществующую, головную боль, надо умыться. И делаю это. Мочу руки холодной водой и осторожно провожу по всему лицу. Как вдруг, чувствую, что кто-то положил руку мне на плечо. По коже пробегается волна мурашек. Зачем, и кому это понадобилось? Снова сталкиваться с взглядом из зеркала мне не хотелось, поэтому, я предпочла просто резко развернуться. Испуганно оборачиваюсь на все 180 и не вижу никого, совершено. В голове снова что-то начинает вертеться, мне почему-то кажется, что я не особо помогу себе снова умывшись. Возникает чувство, словно нужно просто уйти. И я делаю это, на прощание заглянув в зеркало и презрительно фыркнув. Когда я вернулась в зал, то, с самой настоящей речью, буквально выступала мать Сережи – костлявая женщина лет 43-ех, с несоразмерно большими глазами и, откровенно говоря, совсем уродливым горбатым носом. Она активно жестикулировала при каждом слове, издалека я подметила, что из заднего кармана ее узко-кроенных джинсов торчал край блокнотного листка, скорее всего, предусмотрительная женщина сочинила речь ранее, занесла ее на бумагу и выучила, чтобы теперь блистать своими суждениями о человеке, которого видела в живую всего пару раз. Я не вслушивалась в ее разглагольствования, хотя это было сложно, голос у нее был властный и невыносимо громкий, совсем как у Рупора, поэтому временами по мере приближения мне долетали обрывки фраз. Даже по этим кусочкам можно было понять одно – она ходит вокруг да около, не говоря ничего, что и так не было бы понятно с первого взгляда. Это раздражает и, как я приметила с момента входа в зал, не только меня. Дашина мама стоит, уставившись в пол и, кажется, пытается пропустить каждое суждение мимо ушей, это дается ей с трудом и она, прямо-таки, злится медленно разжимая и сжимая руки в кулаки. Вернувшись на свое место, я слышу шепот — это Кирилл заботливо интересуется, точно ли все в порядке. Сначала желаю просто отмахнуться от него, но затем все же отвечаю, что все в норме, немного молчу, а затем добавляю, поднявшись совсем близко к его уху, что единственное, чего бы мне хотелось – это чтобы заткнулась Серегина мать. И, как по приказу волшебной палочки, женщина прекращает свою речь, выдержав театральную паузу и последний раз взмахнув своей тощей рукой. Дашина мама прямо-таки уже кипит от злости, создается ощущение, словно из ее ушей вот-вот хлынет горячий, густой пар и она засвистит, как вскипевший чайник. Быстрыми шагами она приближается к двери, попутно доставая из сумки сигарету. Моя мать раздосадовано обводит всех взглядом, а затем, убедившись, что ситуация не привлекает излишне много внимания, устремляется вслед за знакомой. Время шло, церемония постепенно развязывалась и дело шагало к окончательному прощанию с покойником. Вскоре, тот же мужчина с громким, но неразборчивым голосом заявил, что сейчас мы отправимся на кладбище, и всем, кто не сможет присутствовать по каким-либо причинам можно идти. Зрелище, опускания кого-то в могилу совсем неприятно, поэтому я знала, что сейчас наша компания людей, которая и так была не особо большой, в разы уменьшится, собственно говоря, остались лишь самые важные. Ушли, конечно, почти все: Сережа, Миша, Соня и их родители, к несчастью, Кирилл с его мамой, Тетя Женя, чему я была крайне удивлена: похоже, работа не отпускала ее никогда и телефонные звонки все-таки вынудили уйти, а также… Хм, а кто это?! Перед постаментом, в последний раз прощаясь с покойником, стоял мужчина довольно делового вида: в строгом костюме, на котором красуется темно-бордовый галстук. Человек до жути мне кого-то напоминал, но я не как не могла понять, кого же. По правде говоря, ни у одного из моих знакомых не было таких роскошных светло-руссыхволос, носа с горбинкой и острого, словно заточенный кинжал, подбородка. Совсем легкая щетина покрывала его лицо, а глаза было не видно из-за плохого освещения и слегка закрывающих их волос. Поэтому я в недоумении пялилась на незнакомца. Время будто застыло и мне стало казаться, словно так пялится на человека – вполне прилично. С каждой секундой мне все больше мерещилось, то, что время приостановило свой ход, ведь иди оно своим чередом, мать непременно отдернула бы меня, за неподобающие поведения, для не её чуть ли не преступлением являлись такие действия. Но время шло, а мать, как потом оказалось, просто не заметила меня. И вот, мужчина соизволил в кой-то веки отойти от постамента (а стоял он там по меньшей мере 7 минут, со времени, когда я начала за ним наблюдать) и я увидела его глаза. Я и вправду оцепенела, впала в ступор, замерла как древняя статуя. Обратив на них внимание, мне стало всё ясно, меня осенило: перестало быть загадкой вопрос, о его схожести с кем-то из знакомых мне личностей - понурый взгляд мужчины смог сказать больше, чем весь его облик в целом. Да, эти глаза я не перепутаю ни с чем на земле. Они настолько мне знакомы, что не узнать бы их, для меня, было бы невозможно. Ну вот же они, те самые, настоящие глаза-хамелеоны. И пусть, пусть, в таком свете, почти безжизненно шарившие по полу, они были муторно серыми. Всё и так стало ясно! Вот, вот мы выйдем из здания, дабы попрощаться с теми, кто не пойдет дальше, и я стану уверена в своей, и так вполне точной, догадке. «Что и требовалось доказать!» - проносится у меня в голове, когда мы, всей своей «компанией», выходим из поминального зала. Глаза мужчины, такие же опечаленные и разбитые, уже стали почти изумрудные, отражающие приятное декабрьское солнце. Это уже подтверждает мои догадки. Вдруг человек поворачивается на меня, чем добивает любые сомнения, вот они. Такие знакомые, под таким светом – ясно голубые, что вполне удивляет, а также завораживает, боль и усталость создают идеальный контраст с ясностью. Определенно, возражений быть уже просто не могло. Этот мужчина – Дашин отец! Но, опять же, чисто ради того, чтобы вновь убедится в своем решении, я поворачиваюсь на Дашину маму, она стоит, облокотившись на стену здания и рассматривает огненный шар в небе, эта женщина безусловно чувствует, когда на нее смотрят, потому что, поворачивается ко мне в ответ на мой взор, после чего, просто не может не скользнуть взглядом по мужчине сзади меня, и вот, поймав его взглядом, дама отворачивается, на её лице застыло болезненное выражение. Что в который раз убеждает меня в собственной правоте. Что ж, и где же ты был все 12 с лишним лет, дорогой мой? Собственный вопрос заставляет меня задуматься о нескольких вещах. Во-первых, мне в голову приходит досадно-обидная мысль о том, что Клесцова не говорила мне ни слова про своего отца. Я вообще не знала о его существовании. Конечно, я знала, что он есть, но кто он, как выглядит и где живет. Об этом-то мне никто не рассказывал. Хотя, а знала ли сама Даша? Во-вторых, я задумываюсь о смысле отца в жизни этой небольшой семьи, состоящей вовсе из двух человек. Он не появлялся в жизни Даши вовсе? И если бы появлялся, она бы мне сказала? А появлялся ли в жизни Анны после рождения ребенка?Как я знаю, со слов моей матери, сказанных завидующим тоном, отец исправно выплачивал алименты, семья регулярно получала сумму, но какую, хватало ли её? Всё это было не ясно. Однако, если была сумма, значит были и разговоры насчет неё, не могли же Анна и этот мужчина просто, совершенно не общаясь, разбираться с такими вопросами. Или могли? Эти мысли путают меня. Единственный вывод, который я могу заключить самостоятельно вовсе не отвечает на главный вопрос, однако он есть, и он таков: винить этого мужчину я не могу, по одной простой и ясной причине, мне не ясна вся ситуация, а делать выводы без каких-либо подкрепляющих фактов – глупо и просто смешно. Ведь если он так рьяно прощался с дочерью, значит она не была для него пустым местом. А что насчет главного вопроса, разобраться в нем самостоятельно я не смогу вовсе. Мы никогда не трогали эту тему в общении с Дашей. Видела ли она отца в раннем детстве? Скучала ли она по нему в будущем? Считает ли она, что будь он рядом, их жизнь была бы совсем другой? Винит ли она его?! А хуже всего то, что я никогда не узнаю правды. Просто потому, что Дашеньки нет и дать мне ответы она не сможет. Уже никогда. В-третьих, вся эта мешанина в моей голове просто не могла не затронуть еще одну важную тему. А что насчет моего отца? Я знала про него на удивление много. Я знала эту самую историю, причем уже давно – ее мне рассказала (почти как страшилку) бабушка Линда. В детстве моя мать жила не в городе, а в самом обычном селе, одном из тех, где по утрам выходишь кормить кур, а затем бежишь есть только что приготовленную овсянку, которую наверняка терпеть не можешь. Магазинов в селе не много, два или три с продуктами, один с одеждой, конечно, не по последнему писку моды, один для прочих мелочей, то есть такой, в котором есть всё: от мягких игрушек до лампочек, от сигарет до тачек последних моделей, от дисков с музыкой до небольших леек, от формочек, предназначенных для игры в песочнице, до тугих ошейников, что натягивают на собак крупных пород. Посреди села стояла, безусловно, церковь, расположенная на пригорке, от которой вниз спускается пара-тройка жилых улиц с одинокими, покосившимися домами. В одном из этих неприглядных домов и родилась моя мать. Семья Шиколдовых, в которой она родилась, была настоящей вестницей несчастья. Нет, их дом ни разу не ограбили, и он ни разу не потерпел пожара, даже во время наводнения близлежащей реки, здание не задело. Семье просто не везло с детьми, нет, эта не та история, когда жена не может родить здорового ребенка, вовсе нет. Всего бабушкой Линдой на свет было произведено порядка 5-ти детей, но лишь моей матери удалось дожить до нашего времени, остальные четверо умерли. Первой, кого родила Линда – девочка, причудливая, как рассказывала о дочке сама родительница, с большой головой и огромными, почти нечеловеческого размера, глазами, имя первенца даже бабушка не могла вспомнить, хотя я спрашивала ее много-много раз, видите ли к концу жизни пенсионерку также одолела деменция, что очень прискорбно, учитывая то, что жизнь старушки и так была сложной и сходила на нет, девочка – та, которую Линда родила первой дожила лишь до 4 лет, когда моя бабушка уже была беременна вторым своим ребенком: также девочкой, чудачка просто умерла, конечно, разбираться в смерти обычной сельской девчушки никто не стал, «Померла и померла – решили люди, - новых нарожают». Так и было. Имя второй дочери женщина все-таки запомнила: Маруся – так звали второго ребенка семьи Шиколдовых. Девочка была до жути похожа на умершую сестру, ни чертами лица, даже ни большими глазами и головой, а движениями, походкой, манерой говорить и реагировать на окружающих. Впрочем, прожила она также не долго - около семи лет, не больше. Ее смерть была вполне печальной, одной из тех, про которую деревенские ребята точно придумали страшилку. В любом случае, страшилка получилась бы красивая: о маленькой семилетней девочке, что отправилась стирать вещи, которые запачкал пятилетний брат (третий ребенок этой семьи), и утонула, решив слегка помочиться в воде во время жаркого летнего дня, оступившись и оказавшись утянутой на дно реки. Тот самый пятилетний брат тем временем рос и учился, звали его Пашей и оказался он совсем не таким как сестры, если людей просили описать его одним словом, то из сотни тысяч слов они выбирали одно – красивый. Да, по маминым рассказам Паша и правда был очень симпатичен, с аккуратным носом, впалыми щеками, вытянутым лицом и выразительными глазами. В нем смешалась как красота, так и ум, мальчик по мнению всего села был просто гением! Все надеялись и верили лишь в одно, этот мальчик – не уродлив и уж точно не глуп, он ни за что не умрет, как первые два ребенка семьи Шиколдовых. Парня берегли как зеницу ока, он подавал огромные надежды, вырос до восемнадцати и решил уехать из села. - Уезжаю, - заявил он, стоя посреди кухни, где собралась вся семья: и родители, и моя мать, которой к тому времени уже исполнилось 12, и младший ребенок в семье – 7-ми летний Леша. – В Москву! Все, как запомнилось моей матушке, были несказанно удивлены и счастливы, безусловно, в селе – среди уродливых полуразваленных домов - у этого юноши не было будущего, поэтому Паша и принял решение разлучиться со своей семьей. В 19 лет умер и третий ребенок этой семьи: связался не с той компанией и вот те – подворотня, жаркий спор, а затем кухонный нож в живот, скорая не успела, парня не спасли. Это было огромным потрясением для неудачливой семьи. Затем через год умер пятый ребенок – второй сын – тот самый Леша, его загрызли собаки, которых 9-тилетний мальчик любил дразнить, перекинувшись через забор. Скандал, как рассказывала мать, был ужасный, конечно, мальчик сам виноват, но собак все же решили подстрелить. И вот, мама осталась последней из всех детей семьи Шиколдовых. Казалось бы, теперь она должна бояться любой возможности умереть, прятаться от судьбы, избегать всякого. Но моя мама не стала играть по этим правилам. Она стала самым настоящим разочарованием для своей семьи, что и так жила от зарплаты до зарплаты. Дискотеки и сельские клубы – вот где она отшивалась чаще всего. Там, впрочем, она и встретила моего отца – полнейшего ублюдка. Он был красив, с огненными волосами, карими глазами, в которых всегда блестел безумный огонек, курносый с аккуратным подбородком – все это сразу привлекло мою мать. Юноша тоже засиял, когда встретился глазами с чудесной девушкой, размахивающей направо и налево задом и светло-русыми прядями. Знакомство их завязалось неминуемо быстро, юноша предложил моей матери коктейль, один из тех, что не заслуживают такого названия и всегда имеют в своем составе лошадиную долю водки. Впоследствии их знакомства они каждый день встречались в клубе, что находился почти на отшибе села. Когда родители узнали о кавалере своей дочери они пришли в ярость, что было очевидно. Маме 16, а этому незнакомцу 23 – это не лезет ни в какие ворота, так взрослые люди и сказали моей маме, но та их не послушала, влюбилась по уши в этого рыжеволосого мужчину, чем окончательно рассорила себя с родителями. А мужчина в это время располагал рассказами о жизни вне села: о больших городах, других странах. Мать слушала его, восхищалась, а затем он, с задорностью в голосе, пообещал, что если моя мама останется с ним, примет его любовь, то он обязательно увезет ее отсюда в свой родной город, а потом покажет ей все те страны, о которых рассказывал. Моя мать не смогла удержаться, собрала все пожитки и запрыгнула на поезд с приятелем, оставив на кухонном столе одинокую записку: «Прощайте, я к вам не вернусь». И мой отец увез ее в этот неуютный и холодный город, с широкими улицами и проспектами, серыми и томными многоэтажками. Но мама приняла этот город, с его вечным шумом и, для нее, огромным количеством незнакомых людей. Они прожили вместе не больше двух месяцев, когда моя мать увидела на тесте на беременность две ярко-красные полосы она поспешила рассказать об этом возлюбленному, но вместо восторга и радости ее встретили крики и возмущения. Гад ушел, оставил ее посреди незнакомого города, почти без денег, с ребенком в животе. Молодая мать бросилась в отчаяние и решила воспользоваться единственным вариантом на спасение. Она стала умолять своих старых родителей о прошение: стала просить денег. Старики уступили - несмотря на болезнь отца, которому требовались дорогостоящие лекарства, отправили брошенной дочери деньги. - Все равно не потянем мы эти лекарства, тьфу их – этих врачей – сказал дед во время последнего телефонного разговора с дочерью. Через месяц пенсионер умер. Моя мать больше ни разу в жизни не видела моего отца, он оставил ее со мной, в большом и неприятной городе, не прислав, за всё время моего существования, не копейки. Моя мать, так и не вышедшая за все это время замуж, сменила фамилию на «Морозкина», не знаю, на самом деле, почему. Я спрашивала много-много раз, но каждый раз от меня отмахивались, заявляя, что на это нет времени. Пока я с горечью вспоминала эту историю, большинство людей уже успели попрощаться и с покойницей, и с ее мамой, они растекались по своим машинам или собирались идти по все по той же тропинке, дабы вызвать такси. От раздумий меня оторвал Кирилл, он улыбнулся и попрощался со мной. - Пока, - задумчиво ответила ему я. - Ты остаешься, так ведь? – Выдержав небольшую паузу он продолжил, - не боишься? - Глупый вопрос, - я недовольно мотаю головой, - чего тут бояться? - Ну не знаю, ты, - он слегка осекся, - я заметил, ты не подходила к… - парень слегка замялся, - ну, к Даше. - Да, верно. – Я не знала, что на это ответить, единственное, что пришло мне в голову это не особо приятное – А сам? - Не подходил, - ответил он виновато, - мне не нравится такое, - заявил он, а затем обернулся, потому что мать позвала его к машине. - А кому нравиться? – ухмыльнулась я на прощание юноше. Что, собственно говоря, делать дальше - наверное, ждать. Но ждать мне совсем не хотелось, поэтому я, смахнув с лица непослушную прядь волос, двинулась к маме Даши. - А что дальше? - Спросила я заинтересованно. - Дальше? – переспросила женщина, - дальше мы – то есть те, кто остался, пойдем по вон той тропинке, - она указала пальцем куда-то влево, и я вправду увидела там тропу, причем, довольно широкую: метра три в ширину точно. – Но пока надо ждать пока все уедут. - Хорошо, - промямлила я незнакомо-тихим голоском. Через небольшой промежуток времени все разошлись. Соня кивнула мне на прощание, а затем залезла в машину своего отца, что был высоким, смуглым человеком, с невероятно серьезным лицом и густыми бровями. Они – были последними, кто уехал. Нас осталось пятеро: Дашенька, ее мама и бабушка, моя мать и я. По крайней мере, я была уверена, что именно так, но оказалось, что все поменялось. Бабушка не выдержала, нет, ничего страшного с ней не произошло – это не было что-то критичное, что-то из-за чего стоит вызывать скорую.Старой даме просто стало дурно, она категорически отказалась от похода на кладбище. - Без меня, без меня. – уверяла она, оглядывая каждого грустным взглядом. Старушка в последний раз попрощалась с покойницей – она осталась в зале, откуда Дашу уже собирались уносить. В зал зашли два рослых мужчины в рубашках на выпуске и джинсах, оба мускулистые, но с глупыми лицами – те самые, о которых говорят: сила есть ума не надо, они подошли к постаменту и подняли гроб. - Идем, - подтолкнула меня под бок мать и взяла за локоть, сильно сжав, отчего мне стало неприятно, однако, руку я не выдернула: все равно не знаю, что сейчас будет, пусть хоть она меня ведет. Тропинка была довольно широкой, покрытая огромным слоем снега по обочине, явно не просто вытоптанная, а сделанная для всеобщего удобства. Я ступила на нее и услышала, как где-то вдали каркнул ворон, возможно, даже настолько большой и ширококрылый, как тот, которого я видела по дороге сюда. Я замялась, мне не хотелось идти по этой дороге, куда-то вглубь – туда, где расположено кладбище. - Ну, - подтолкнула меня мать, выражая на своем лице превеликое недовольство – Иди. Я обернулась, за моей спинной стояли двое: мать и Анна. Матушка - свела брови к друг дружке и хмурилась, мысленно поражаясь моей «медлительности». Дашина же мама – мягко улыбалась, подталкивая меня вперед одним только взглядом. Меня вдруг осенило, словно стукнуло по голове чем-то тяжелым – тупым, массивным предметом: нас трое…четверо… Я, мать, Анна и Дашенька. Так было всегда, так и будет сейчас. Темной ночью, за круглым столом, с чашкой обжигающего чая, какао или, может, кофе; с ледянкой в замерзших ладошках, ожидая, когда дойдет очередь прокатиться с крутой горы, уходящей куда-то в глубочайший сугроб; в большом магазине, в котором дети легко теряются: только ни уследи, только отведи взгляд, только потянись за самой дальней коробкой молока; с плетенной корзинкой, наполовину наполненной грибами: подберёзовиками, белыми, может даже, лисичками; на небольшой детской площадке: с совочком и ведерком или с легким резиновым мячом голубого цвета – было так. В помещении с занавешенными шторами и полуживыми фикусами у стенок, что свесили свои уставшие до невозможности листья; на широкой тропинке, ведущей вглубь малюсенького леса; среди памятников, надписей аккуратным курсивом и череды дат, сменяющихся по мере прохождения между оград и небольших заборов: иногда – поражающих, иногда – не вызывающих никаких эмоций – будет так же. Мы пробирались среди больших деревьев, с массивными кронами. Они стремились вверх - к небу, с которого не летели хлопья снега, что было очень удивительно для каждого, кто выходил сегодня на улицу. Голые ветки, раскинувшиеся, словно самые важные особы на земле, невыносимо отталкивали и с такой же силой зазывали внутрь. Нам не пришлось идти долго, вскоре нашему взору открылся вид напокосившиеся старые памятники,уже давно не посещаемые, грязные и почти полностью заваленные снегом. Они – одни из старожилов – тех, кто стоит здесь уже не весть сколько лет, родственники захороненных тут, наверняка, уже умерли сами, либо доживали последние года, поглаживая отдыхающую на коленях Мусечку али Дусечку. Чем дальше мы пробирались среди оград, тем ровнее и ухоженнее становились памятники. И вот, я перестала видеть вдали ограждения и калитки: мы трое подошли к противоположному краю кладбища, там находился конец, стоял большой стальной забор. Там нас ждала четвертая… Среди новомодных памятников: больших и красивых, с розами у подножья, уже немного засыпанными снегом, стоял один небольшой, неприметный со своей малюсенькой территорией памятник. Сначала, мне не удалось разглядеть, кто выгравирован на могильной плите, затем, я поняла. Знакомое лицо смотрело на меня черно-белыми цветами. Девушка приветливо улыбалась, тогда, встав под дуло фотоаппарата, она и не представляла, где окажется это фото. «Дарья Клесцова, 2008–2021г.г.» - гласила надпись, все также выгравированная аккуратными, прописными буквами на гладкой поверхности. Только сейчас, пока мы приближались к могильной плите я заметила, что перед этой плитой вырыта глубокая яма, а рядом с ней - стоит гроб, не то, чтобы я не видела этого раньше, просто, наверное, не захотела замечать по-настоящему. Я судорожно вдохнула морозный воздух. Я стояла в оцепенении, когда кто-то наклонился ко мне и шепнул: - Иди, попрощайся, она бы очень хотела этого. – Я спиной чувствую, как Дашина мама добродушно улыбается, понимая, что одними только словами снова подталкивает меня вперед - к гробу на краю ямы. И я делаю пару шагов, оказываясь рядом с Дашенькой. Она как всегда красива: одета в белое платье, отчего похожа то ли на куклу, то ли на совсем маленькую девочку: лет семи-восьми. Мне не надо много времени, чтобы заметить пару ссадин, что так пытались замазать кремом. Губы ее - как всегда тонкие, а щеки удивительно впалые, словно у Трупа Невесты из мультфильма Тима Бертона. Она вообще похожа на невесту, в этом пышном белом платье, и волосами, что только недавно доросли до плеч и распластались по ним. Глаза, конечно, закрыты, отчего Даша кажется не такой, как всегда. Без своих удивительных глаз-хамелеонов, Дашенька – вовсе не Дашенька, и все тут. Но даже это сейчас ни так неважно. Я редко плачу, настолько, что дни, когда я роняю слезы, вполне можно было бы заносить в какой-нибудь блокнот или записную книжку, но сейчас, мутная влажная пелена покрыла мои глаза, я моргнула и по щеке скатилась небольшая, осторожная капля. Я протянула руку к Дашеньке, осторожно погладив подругу по щеке: еще и еще раз. Я пыталась насладится последними мгновениями с ней, но ничего хорошего не чувствовала, ком горле вдруг порвался и бешеными ручьями по моему лицу хлынули соленные реки. Я начала хлюпать носом, не в силах разглядеть девушку, я проводила пальцами по ее впалым щекам и обливалась слезами, склонившись почти к самому ее лицу. Я не помню, что было дальше или просто настолько не хочу вспоминать, что стараюсь из-за всех сил забыть, зачеркнуть и выбросить подальше. Жизнь моя разделилась на до и после. Раскололась. Разлетелась в пух и прах. И я старалась смириться с этим делением. Только смутные моменты остались в моей голове с продолжения того дня, выборочные и какие–то особые в своем значении: Я поднялась и в последний раз посмотрела на Дашеньку. На ее щеках крошечными прозрачными каплями застыли мои слезы. И я невольно вспоминаю, что в детстве она всегда удивлялась, почему я так редко плачу. Мы втроем наблюдаем, как гроб скрупулёзно укладывают в глубокую яму. И я невольно вспоминаю, как в далеком детстве мы спорили: кто глубже раскопает поверхность песочницы, сейчас, я уже и не вспомню, кто побеждал. Я разжимаю пальцы и из моей ладони вылетает пригоршня земли, она, наполненная некоторым количеством камешков, бьется о крышку закрытого гроба. И я невольно вспоминаю, как мы играли в странную игру: в ней нужно было нарисовать мелом очень длинное поле, состоящее из довольно больших клеток, а затем, кидать камни, выборочно подобранные на дороге, чей камень залетит дальше – победил. Не постыжусь заявить, что, обычно, я набирала больше очков, закидывая камни на самые последние клетки, что дают максимальное количество балов. Лес больше не подсовывает нам под нос сухие голые ветки, что так мешали идти, тем более в длинном платье, он раздвигает их, отчего те иногда возмущенно скрепят, просясь у хозяина наружу, чтобы помешать уходящим людишкам. И я невольно вспоминаю, как мы, однажды, играли в прятки в лесу: прятались – от мам, те, впрочем, даже не знали, что мы затеяли дурачиться и не на шутку перепугались, закончилось все, конечно, всеобщим негодованием, однако во время самой игры нам было очень весело. Бабушка Дашеньки встречает нас у входа в прощальный зал, она говорит, что ей уже лучше. И я невольно вспоминаю, как увидела ее в первый раз: тогда, Дашенька бросилась к ней и повисла на толстой шее, подобно обезьянке. Мы сидим в довольно уютном ресторане на самой окраине города, стол ломится от всяких блюд, но мне в рот не лезет ни крошки. Потому что я невольно вспоминаю всё: от корки до корки. Мать начинает выдвигать мне претензию, заявляя, что не есть сейчас – неуважение к покойнику, а я в свою очередь игнорирую ее, продолжая прожигать взглядом белую салфетку, сложенную подобно пышному, белому платью. И невольно вспоминаю ее закрытые глаза. Дверь за моей спиной захлопывается, и я плетусь в свою комнату. Падаю на кровать: лицом в подушку. И отключаюсь, словно кто-то с силой ударил по моей голове. 17 декабря. 13:47 Сейчас, я уже и не вспомню, зачем мы с матерью пришли сюда – в квартиру, что расположена на этаж ниже нашей. Наверное, это было как-то связанно с Дашиным Днем Рождением, до которого ей не хватило несчастных семи дней. Наверное, ее мама позвала нас попить чаю или что-то в этом роде. И мы, конечно, пришли: просто не могли отказать, да и не хотели противиться. Когда я оказалась в этой квартире, похожей на нашу, но более беспорядочную, хотя, кажется, куда еще грязней. То сразу почуяла, что здесь пахло гарью, потому что в последнее время Анна курит еще чаще, чем раньше. Еще здесь пахло пылью, потому что эта несчастная женщина больше не собиралась гнаться за чистотой – наверняка, решила оставить все нетронутым – застывшим во времени. И Дашенькой, здесь пахло Дашенькой. Потому что у каждого дома есть свой запах, думаю, что каждый чувствовал его, оказываясь в незнакомой квартире. И, конечно, дом пахнет жильцами: их увлечениями, мыслями - судьбой в целом. Поэтому здесь пахло Дашей: ее любимыми цветами – сиренью; правдой; добротой; нежностью и честностью; вспыльчивостью и чрезмерной эмоциональностью; первым снегом, дождем и солнцем; влажностью у реки; маленькими снеговиками, с ветвистыми палками вместо рук и угольками вместо глаз; красными листьями клена и желтыми листьями березы, по-осеннему хрустящими под ногами; мандаринами на новогоднем столе, которыми так и хочется объесться до красных аллергических пятен по всему телу; большими плюшевыми игрушками, с огромными кружевными бантами на шее; розовым зефиром; старыми песнями и новыми рассказами; теплыми блинами, обязательно тонкими и, ни в коем случае, не подгоревшими; страхом ошибок и волнением о мнении окружающих, что очень сложно заметить в такой натуре, как Даша; громадными сугробами, в которых можно ненароком утонуть, разогнавшись слишком сильно во время прыжка; крепким чаем без сахара; свежей мятой и только что скошенной травой; погасшими фонарями, стоящими очень одиноко под безоблачным ночным небом, создавая ощущение, что они уже давно вросли в землю и пустили кривые уродливые корни; нарисованными цветами, с яркой серединой; сыростью метро; огромным желанием повзрослеть, чтобы понять все на свете и, теперь, жгучей, тягучей и удушающей смертью. Этот запах еще не выветрился, еще остался, напоминая, выкрикивая: «Эй, а она жила тут, росла и познавала мир!». Но мы все знали это, помнили, и запах ничего нам не напоминал, он делал только хуже, теребя еще не зашившие раны. На улице сегодня было особенно красиво: снег покрыл всю поверхность земли, не оставив ни одной, даже самой маленькой, прожилки; те птицы, что не поспешили упархать на юг, ютились под крышами великанов – теплых кирпичных многоэтажек, что-то кудахча над самым ухом; снег большими, красивыми и мягкими хлопьями укрывал шапки и капюшоны, ветки деревьев и фонарные столбы; воздух был морозный, казалось, вдохнешь его и заледенеешь изнутри, став Снежной королевой или простым слугой – Морозным рыцарем или лакеем. Я смотрела в окно, не совсем понимая, просто мне нравится вид или я не хочу оглядывать место, в котором сейчас нахожусь. Может и то, и то верно, да, наверное, так и есть. - Ты ведь будешь зеленый чай? – спрашивает Анна, я киваю головой, попутно пытаясь разобраться: стал ее голос просто тихим или же до неузнаваемости уставшим. За круглым деревянном столом мы сидели втроем, однако лишь я грела руки о чашку с кипятком, от которой шел приятный дурманящий аромат мяты, а может и лимона. - Совсем нечем вас угостить, - сетовала мама Даши, нервно теребя в руках белоснежную салфетку. На что моя мать заметила: - Нам вполне хватит печенья, - она попыталась выдавить улыбку, качнув головой на одинокую тарелку печенья. А затем спохватилась. – Ох, у меня же в сумке лежат конфеты, специально их купила. – И матушка ушла, оставив нас с Анной наедине. - Если сидеть с нами станет скучно, то можешь пойти в комнату к… - женщина вдруг замялась, было видно, как ей больно произносить имя усопшей дочери. – к Даше. – закончила она довольно уверенно, как ни в чем не бывало. - Хорошо, - пробубнила я, как раз тогда, когда на пороге кухни появилась моя мать. — Вот, - заявила она гордо, бахнув на стол пакет с конфетами разных видов. – Уверяю, вы должны их попробовать, их посоветовала мне одна коллега с работы, а ей ее сын, представляете ему уже скоро 24… - Завелась моя матушка, она говорила и говорила без умолку. Так всегда, дай моей матери хоть минутку тишины, и она превратит их в сотни рассказов, абсолютно бесполезных и глупых: о том, что на работе и о том, что на улице (Дети, конечно, пошли – это нечто! Вот недавно иду я себе спокойно по тротуару…). Со мной, правда, мать так часто не говорила без умолку, думала, видимо, что я еще не доросла до ее бессмысленной болтовни Совсем скоро мне наскучило сидеть с пустой чашкой, выслушивая нелепые истории, и я решила уйти, оставив эту кладезь бесполезной болтовни для мамы Даши. Я уже встала и дошла до порога, когда моя мать решила возмущенно поинтересоваться: - А куда это ты собралась? Я немного опешила, почему-это я должна объяснять куда и зачем иду, открыла было рот, чтобы что-нибудь гаркнуть. Как за меня поспешила заступиться Анна: - Я ей сама предложила, если скучно, то пусть идет, чего ей с нами сидеть. – Пожала плечами женщина, смиренно выдавив улыбку. Я сложила руки на груди, качая головой в подтверждение ее слов. - Хорошо, - недовольно заявила мать, смерив меня холодным взглядом, - иди. –она махнула рукой в сторону коридора (если, конечно, это небольшое пространство между комнатами можно было назвать коридором). Я вхожу в комнату и аккуратно закрываю за собой дверь. Все мне здесь: от потолка и стен до фигурок и фоторамок кажется несуществующим, обманчивым, неприкосновенным, вот-вот оно всё развалится, превратиться в пепел или просто раствориться в воздухе, оставив меня одну, в толще воздуха, которым уже невозможно будет дышать. Иногда самые обычные явления становятся самыми удивительными на свете, например, что все вещи умерших не пропадают вместе с ними, не отправляются в вечный покой, не исчезают стоит коснуться пальцами поверхности. Всё здесь - рядом, и я могу всё потрогать, потрепать и погладить. Даши больше нет, но я в силах обнять ее, прижав к себе большого плюшевого медведя, я в силах увидеть ее на фото, правда, они довольно старые, стоят себе в рамках с зайчиками и котиками, зато живые, зато не на могильной плите. А вот на этом фото есть и я… Мы стоим в обнимку с Дашенькой, нам не больше десяти и мы, кажется, в зоопарке, в любом случае, пара вольеров за нашими спинами не могут предположить обратного. Она одета в белый сарафан, на котором нарисован неземной одуванчик, переливающийся всеми оттенками желтого и коричневого, светло-зеленые колготки и розовые сандалии на забавных застёжках. А я.. в том же самом! Те же сандалии, те же колготки и такой же сарафан. Иногда, меня поражает, как здорово наши мамы придумали временами наряжать нас в одинаковую одежду. Впрочем, даже в одинаковой одежде мы совершенно разные: ее глаза, сейчас, ярко-голубые, играются с отражающимся в них солнцем, а мои просто карие, без какой-либо изюминки; ее волосы достают почти до колен, они блестят на солнце, словно золотые слитки, а мои – представляют собой большой стог сена, который подожгли – ярко-рыжие они беспорядочно торчат во все стороны, думаю, потому что я носилась по каменным дорожкам, как сумасшедшая, изображая то ли льва, то ли ягуара, может даже волка (похожа я больше, все же, на обезумевшего льва); ее губы сомкнуты в сдержанной улыбке, а я улыбаюсь во все 30 зубов, что уже поменялись на коренные. Теперь я вспоминаю тот день полностью. Мы были в зоопарке, большом и красивом, таком, в который ходят раз в полгода, потому что билеты стоят целую тучу денег. Мне вспомнились обезьяны, что передразнивали нас с Дашей, когда мы чуть не подрались из-за стаканчика с кормом для животных, споря, кто же его понесет; еще вспомнились верблюды, от которых моя подруга постоянно шарахалась, уверенная, что если подойти слишком близко, то они обязательно плюнут в тебя, вдруг обозлившись; вспомнилась лиса, что хвасталась своей рыжей шерсткой, крутясь возле прочного, немного запотевшего от наших лиц, стекла, тогда Дашенька сказала, что я очень-очень сильно похожа на эту лису, а я ничего не ответила, как парализованная припав к стеклу. Я припомнила, как проходя мимо клетки попугая Ара, я вскрикнула, и птица повторила за мной, в ответ я продолжила пищать, отчего мы с попугаем заспорили, соревнуясь, кто громче завопит, чем обрекли уши посетителей зоопарка на какофонию из детских завываний и птичьих криков. Это удивительно, как всего одним фото можно оживить целое воспоминание. И это не просто какое-то там воспоминание – оно о Даше – о том, кого больше нет, кто больше не сможет посмотреть на это фото и сказать: «Да, я помню этот день!» А вот фото с ее позапрошлого Дня Рождения! Мы смотрим какой-то фильм, поедая мороженное из небольших ведерок. Я - вся испачкалась и похожа на хрюшку, а моя подруга чистая, она сидит, аккуратно выпрямив ноги, а я - сложив их друг на друга – в позе лотоса. Вот здесь мы были в аквапарке, первый раз в жизни! Это было не так давно, нам было одиннадцать с половиной. Мы катимся с высокой горки на специальной ватрушке для двоих: я – спереди, Даша – сзади. Я кричу от восторга, одной рукой зажав нос, чтобы в него не попала вода, а другой вцепившись в резиновую ручку. Дашенька же вцепилась в меня обеими руками и прижалась, испытывая помесь страха, интереса и радости. Здесь – на полке в самом углу комнаты рисунок, он неаккуратный и не особо красивый, видно, нарисован очень давно. На нем четверо: я, моя мать, Анна и Даша – мы держимся за руки, будто представляем собой небольшую, забавную семью, на самом деле, так и есть. «Куда же еще залезть, чтобы вспомнить – оживить?!» - беспорядочно проносится у меня в голове, пока я как в бреду мотаюсь по комнате, разглядывая каждый предмет интерьера. Ответ я нахожу так же быстро, как задалась вопросом. – «Домик!» Домики – настоящая отдельная история. Мы строили их всегда, и когда нам было семь и когда праздновали последний Дашин Новый Год. И я точно помню, что если домик строится у нее дома, то на кровати, если у меня, то прямо на полу, так как ее кровать широкая, а моя до невозможности узкая. Сейчас я залезаю на Дашину кровать с мыслью - построить дом. Для этого нужно немного - лишь пара пледов и подушек. Через пару минут дом почти готов, осталось подкрепить его одной подушкой, но я никак не могу найти ее, облазила шкафы и комоды, но безрезультатно. По итогу остается лишь два варианта: либо не строить дом вообще, либо брать подушку, на которой Дашенька, по обыкновению, спала. Мне не хотелось этого делать: это казалось мне неприятным и грубым, но было лучше, чем лишить себя воспоминаний. И я взяла ее подушку. Хотела было размять, как почувствовала, что от моего нажатия под наволочкой что-то хрустнуло. Я слегка удивилась, что могло быть зажато между наволочкой и подушкой? Осторожно заглянув, я увидела, что это был конверт, вытащив, я разглядела его получше.Большой, сделанный из бумаги, аккуратно сложенный – видно, старались, - он лежал на моей руке. Осмотрев его поближе, я увидела еле заметную подпись «Для моей дорогой Аси. От Дашеньки.», я обомлела, в голове моей заискрились сотни беспорядочных мыслей, содрогающимися руками я вскрыла конверт. Внутри лежало письмо – лист А5, сложенный вдвое, чтобы не помялся. Знакомый почерк сразу бросился мне в глаза, ладони слегка вспотели, дыхание сбилось, я развернула листок. Не в силах собраться с мыслями, чтобы его прочитать, я лежала среди пледов и ногами в недоделанном «домике», а головой свисая с кровати. Внутри меня билось странное чувство. Что там написано? Почему именно мне? Внутри меня вцепились в друг друга не волки, а самые настоящие львицы – большие, гордые, опасные кошки, с храбрыми глазами и сильными сердцами. По итогу, победил вовсе не интерес, победило желание знать правду – не меньше. Я стала вчитываться в текст. Отчаянно проскальзывая взглядом по строчкам. «Здравствуй, дорогая Ася, Извини, что так нескладно и некрасиво вышло. Прости, что я ушла, не сказав ничего на прощанье, зато, погляди, я оставила письмо. Для тебя. Я верю, что ты найдешь его, я верю, что ты простила меня, потому что я обязательно прощаю тебя. Я простила уже давно. Они ведь поверили, что это все несчастный случай, да? Конечно, поверили. Приняли пыль, что я попыталась пустить всем в глаза, но ты не заслуживаешь ее. Я не позволю, чтобы такая противная и уродливая пыль летела тебе в глаза. Я хочу, чтобы ты знала правду, ты – единственная, кто достоин не быть обманутым… Водитель не будет виноват, не вени его, он и не думал, что девочка, которая стоит почти у самого края дороги, вдруг броситься под колеса его машины. Хах, не говори, что ты сильно удивлена. И еще раз прости, за все, и за это тоже. Я надеюсь, что ты найдешь это письмо когда-нибудь, прочтешь его и все поймешь. Ты должна понять. Ты просто не можешь не понять. В тебе слишком много всего и слишком мало нечего, чтобы ты не поняла. Я никогда не встречала никого, кто был бы таким, как ты. Нет кого-то, кто умел бы так дружить и любить всем сердцем, как ты. Честное слово, ни-ко-го. Надеюсь, что запомню тебя всю. Потому что если запомню, то ад не будет казаться таким страшным и болезненным. Хочу запомнить всё, что было: наши домики из одеял и подушек; резиновые сапоги, вымокшие и испачканные грязью после нашей прогулки; снеговиков с палкой вместо моркови в носу (мы так и не сделали ни одного с морковкой!); запах мокрого асфальта, когда мы бежим в тонких ветровках и кедах за чипсами и газировкой; букеты из уродливых ромашек, что ты собираешь, когда видишь эти цветы; как ты пела непонятную песню на незнакомом мне языке, играющую из радио, когда мы готовили блины, (обязательно тонкие и не подгоревшие); смешного зайца, которого мне подарила твоя мама на 9-ый День Рождение; рисунок, где я сделала нас всех одной семьей, - если я всё это запомню, то облегчу свои мучения. Потому что таких подруг как ты невозможно встретить когда-то еще, ты правда лучшая и я искренне завидую тому, кто однажды станет твоим настоящим новым другом. Извини, так было нужно. Жди меня во снах. У тебя все сложится, не уходи от правильного пути и жизнь распахнет тебе свои объятья. Увидишь меня сверху – из рая – много лет спустя, подай знак. Я буду смотреть в небо - ждать тебя. Будь счастлива и живи долго.

Искренне, с любовью и навеки, твоя Дашенька.»

Домик рухнул на меня, придавив к кровати. Я застыла в ступоре,не веря своим глазам, вновь и вновь вчитываясь в строчки. И всё поняла. 31 декабря. 22:08 Для этой небольшой елки, стоявшей в углу моей комнаты, шары были велики, всего пара штук и она оказалась увешана полностью. Красные и золотистые, синие и серебристые - украшения яркими пятнами превращали искусственную елку в символ чего-то знакомого, ушедшего, нежного и оплакиваемого. Елка стала символом Дашеньки. Сначала, мне казалось, что это только для меня, что лишь я одна зацепилась за эту мысль. А потом оказалось, что я не одинока в своих размышлениях… С виду, мы ничем не отличались от любой другой семьи. Также готовились к Новому году: покупали подарки знакомым или друзьям, запасались продуктами для новогодней ночи и, конечно, украшали елку. Думаю, увидев, как тринадцатилетняя девушка покупает в магазине большого плюшевого зайца. Люди бы подумали: «Ох, какая милая девочка, покупает подарок своей маленькой сестре!». Думаю, увидев в магазине всю нашу «семейку», люди бы подумали: «Хм, тетя, мама и дочь, покупают продукты, чтобы в Новый год вкусно накормить свою большую семью!» Люди бы точно не увидели, как мы все вместе наряжали елку, но, если бы вдруг им удалось, подумали бы: «Молчат: наверняка, поссорились из-за цвета шаров. С кем не бывает!» И ни разу люди бы не угадали. Заяц одиноко свесил уши, усаженный на лавочку и заваленный огромным слоем снега. «Большая семья» состояла всего из трех человек. А ссоры среди нас просто не существовали. Мы все делали молча. Не говоря ни слова решили, что снова будем праздновать Новый год вместе. А потом: молча готовили, молча выбирали продукты, составляя длиннющие списки, молча бродили по магазинам, молча клали еду в корзины и пакеты. Мое молчание стали слушать, со мной стали советоваться, не произнося при этом ни слова, мои решения стали одобрять, кивая головой или выдавливая холодную улыбку, но, все равно, не говоря ни слова. Замолчала даже моя мать, что казалось, по меньшей мере, удивительным. День шел за днем и мне начинало казаться, что я вообще разучилась говорить. Да, я разговаривала в школе: на уроках или переменах, произносила слова на кассе в магазине, на улице, но не дома. Вернувшись в квартиру, я теряла дар речи, словно мне отрезали язык. Молчала Ана, молчала мать и, поэтому, я тоже никогда ничего не говорила. Анна переехала на время к нам. Она не сама решила так, это придумала моя мать. Дашина мама долго отпиралась, взмахивая руками и краснея, восклицая, что-то вроде того, что это вовсе необязательно и ей не хочется занимать место в нашей небольшой квартире. Но моя матушка настояла, буквально заставила подругу прийти к нам: «Всего на месяцок – другой» - восклицала моя мать, внося вещи Анны на порог нашей квартиры. Вместе с этой женщиной в доме появились новые порядки, запахи и чувства. Крепкий кофе, что она пьет по утрам или поздним вечером; кучи-кучи сигаретного дыма; ее стойкие духи, с ароматом то ли цветущих роз, то ли отчаяния, то ли пыльной дороги (всегда по-разному) – лишь малая часть того, что она внесла в этот дом, но всё это меркло по сравнению с главным. А главными были две вещи: молчание и жизнь, обе проникли незаметно, медленно и терпеливо. Я не заметила тишину. Однако, я уверена, другим молчание было бы заметно сразу: и издалека, и, если подойти близко-близко. Оно стало одной из причин, по которым мне немного не нравилось прибывание дамы в нашей квартире. С терпким запахом кофе и отчаяния можно было смириться, с трудом, но принять сигаретный дым. Но молчание не поддавалось прощению. Сначала, признаюсь, я возненавидела женщину за это безмолвие, что повисло в воздухе крохотной квартиры. Оно заполнило дом полностью, лезло из окон и дверей, если не закрыть их вовремя. А я не любила молчать, меня редко слушали, когда я говорила, поэтому я была твердо уверена, что если я еще и перестану говорить, то меня сравняют с землей своим безразличием. Молчание – уродство во плоти, уверена была я. Правда, и подумать не могла, что постепенно к молчанию прибавится некое чувство, что припоздало: не успело запрыгнуть в уходящий поезд и пришлось ждать следующего экспресса. Это было чувство жизни. Невероятно, как женщина, у которой умер единственный ребенок, сумела принести в нашу двушку на последнем этаже это удивительное чувство. Может, она и не думала, что принесет его сюда, но, в любом случае, сделала это. Тишина говорила больше, чем сотни-тысяч слов и предложений. Тишина научила по-новому видеть всё: легкое покачивание на стуле; потягивания по утрам, когда кости немного хрустят, прерывая всеобщий покой; вдыхание сигаретного дыма; помешивание маленькой серебряной ложечкой кофе или крепкого чая. Тишина стала проводником для миллионов мыслей, она передавала их из одной головы в другую, словно соединяя людей длинными тонкими проводами. Мы снова видели в тишине. Шла какая-то мудреная телепередача и мы делали вид, что заинтересованы, дабы сгладить вдруг наставшую неловкость. Обычно во время молчания мне просто становилось невыносимо скучно, и я уходила куда-нибудь, заняться более полезными делами. Но сейчас мне не было скучно, сейчас тишина вдруг стала напрягать меня, и я снова решила уйти. Но того, как я поднялась из-за стола, не могла ни заметить моя мать. «Куда?» - спросила она одними глазами. «В комнату.» - ответила я, направляясь в сторону двери. Матушка хотела было что-то возразить, как на нее с укором поглядела Анна. После чего моя мамаша закатила глаза, но промолчала, давая мне право уйти. И я, конечно, воспользовалась им. Ушла, аккуратно прикрыв дверь, чтобы не нарушить поддельный интерес взрослых к передаче по телевизору. Я не как не могла забыть прошлый Новый год: ни простые мелодии, играющие в левом наушнике; ни пижамы в подъездной пыли; ни опустошенные залпом бокалы; ни момент, когда в носу зажгло так, что вот-вот схватишься за него, в попытках остановить неприятное чувство; ни подушки, которых у нас было много; ни пледов, которых было много у них; ни домика, что стоял посередине моей скудной комнаты. Скажи мне кто тогда, что это будет последний мой счастливый Новый год, я бы не поверила, отказалась от такой участи и обозлилась. Перевалило за полночь. Где-то за окном гремели залпы салютов и петард, слышались настороженные и немного пьяные возгласы взрослых и взвизги детей, играющих в снежки или слетающих вниз с крутой горки на санках или ледянке. Когда дверь в мою комнату осторожно раскрылась и на пороге появилась высокая женщина со слитками золота в волосах и довольно впалыми щеками. - Можно войти? – Спросила она довольно нежным голосом. И я обомлела, обычно ничего не говорившая – она, вдруг нарушила не однодневное молчание обычным вопросом из ряда бытовых. - Конечно, - ошарашенно пролепетала я. - Я зашла, чтобы покурить, если ты, конечно, не возражаешь. – сказала женщина и сделала шаг в мою комнату, ее слегка бледную кожу стала освещать луна. Я не была против, но почему-то не ответила – просто промолчала, будто вовсе разучилась связывать слова. Дама восприняла это как негодующий вопрос и поспешила оправдаться. - Просто, твоя мама уснула прямо на кухне, а выход к балкону именно там, - сказала она, а затем продолжила, помедлив, - я бы не хотела ее будить. – Звучало это так, словно Анна придумывала отмазку – причину прийти исключительно в мою комнату. К тому же, всегда есть комната моей матери. В ней пусто и окно удобней для таких вещей, как курение, да, там холодно, но не думаю, что это стало бы для Дашиной мамы большой проблемой. Очевидно, женщина просто придумала нелепый повод прийти ко мне. Зачем же? – этот вопрос сразу всплыл в моей голове, как только я поняла, что приход Анны не случаен. Я не могла ответить нет, мало того, что дама ничуть не помешает мне, так еще и живой интерес, зародившийся в моей душе, не позволял ответить женщине отрицательно. - Конечно, конечно, заходите. – Поднялась я с пола и бросилась открывать окно, так как сделать это удавалось далеко не всем, а если точнее: только мне. Анна, словно балерина, в пару невесомых шагов оказалась около меня и щелкнула зажигалкой. Огонь вспыхнул и я, как вкопанная, смотрела на него, не в силах уйти. Такой яркий и живой, он был похож на елку, что стояла в углу комнаты, одиноко поблескивая шарами: сегодня, никто не кружился вокруг нее, не пел песни и даже не танцевал. Снова наступила знакомая тишина, она связала нас своими длинными тонкими проводами. Анна молча курила, втягивая дым губами. А я молча смотрела на нее, втягивая дым носом. Женщина устремила взгляд на звезды, и я повторила за ней. Яркие серебряные шарики в небе мерцали, как огни на праздничной елке. Наверное, мысль о схожести этих двух непохожих с виду вещей озарила нас обеих. Потому, что мы с Анной одновременно обернулись на елку, чуть не столкнувшись лбами. Правда, звезды похожи на нашу новогоднюю елку. И не только звезды, честно говоря. - Знаешь, - вдруг сказала Дашина мама, сначала глянув на меня, а затем повернувшись обратно к заснеженной улице, с которой периодически был слышен звук запеваемых песен. – Эта елка очень похожа на Дашу, - женщина немного помолчала, - не знаю, как объяснить. – Она повернулась ко мне и выдохнула, мне в нос бросился запах табака и, кажется, шампанского. – Она такая маленькая и невзрачная, а носит на себе множество красивых ярких шаров. Да уж, я не умею красиво говорить. – Промямлила дама и продолжила. - Что-то… - Анна замялась. - Что-то вроде символа, - подняла я на нее шоколадные глаза, перебивая и продолжая бессвязный диалог. На самом деле, я не была согласна с причиной, по которой, как считала Анна, елка похожа на Дашеньку. Но мне хватило уже того, что мои теории оказались не одинокими. - Точно, - воскликнула дама и мне показалось, что ее волосы вспыхнули на секунду, став еще более похожими на настоящее золото. Женщина стояла, расплывшись вдруг в нелепой улыбке и я сделала тоже самое. - Хочешь? – неожиданно ухмыльнулась мне Анна, протягивая почти дошедшую до фильтра сигарету. - Нет, нет, вы что. – изумилась я, решив, что это просто шутка. - Ну давай. Я не расскажу твоей маме, честное пионерское, - женщина сделала соответствующий жест. – Давай же, пока не кончилась. – Дама практически впихнула сигарету мне в руку. Я хотела было отказаться, как вдруг увидела в глазах Анны огонек: живой и веселый, он, кажется, вот-вот хотел выпрыгнуть из ее очей, чтобы бегать по комнате, распевая песни на разные лады и воспламеняя все вокруг. Теперь я просто не могла отказаться. Приняв сигарету, я неуклюже и с опаской зажала ее между пальцев. - Просто вдохнуть? – спросила я, уже зная, что мне ответят. - Да, - нетерпеливо и наотмашь ответила мне женщина напротив. Я приложила губы к фильтру и глубоко вдохнула. Меня сразу же пробило, словно под нос сунули нашатырь. Я вытащила сигарету изо рта и стала громко и страдающе кашлять, свободной рукой прикрывая рот. Внутри моего горла поднялось самое настоящие восстание, казалось, один не вовремя сделанный вздох и я упаду замертво. И вот, не успела я опомниться от боли в горле, как мою руку обожгло: заливаясь кашлем, я и не заметила, как сигарета, зажатая во второй руке, дошла почти до конца и обожгла мои пальцы. Я вскрикнула, резко разжав пальцы на второй руке и дернув в сторону открытого окна. Послышалось доброе хихиканье. Еще немного покашляв, я разогнулась и встретилась с серыми глазами, огонек не прекращал гореть в них, словно в огромном костре, он игрался со мной, обжигая ладони и горло. - Ну, кто же, оставляет сигарету в руке, - причитает Анна, а сама улыбается, как Чеширский Кот. По итогу, я остаюсь в совершенном замешательстве, что мне делать: то ли злиться, то ли смеяться. И, не успеваю я что-то решить, как Дашина мама вдруг развеселым голосом заявляет: - Ну ты и даешь, в тот раз шампанское, в этот раз сигарета, что же ты провернешь в следующий раз? – женщина ухмыляется. Из моего рта доноситься лишь изумленный вопрос: - А откуда вы знаете? – мой голос звучит совсем по-детски – виновато. Дама пожимает плечами и добродушно улыбается. - Надо просто иметь хороший слух, - Анна прислоняет ладони к голове, изображая огромные уши, чем вызывает у меня смешок. – И немного логики. – Заканчивает Дашина мама. А затем разворачивается и уходит легкой походкой, впрочем, у двери она останавливается, поворачивается ко мне и выдает. - Я спать. – Снова ее голос звучит наигранно. - Спокойной ночи. – буркнула я в ответ. И женщина уходит, лишив комнату золотого света. Где-то минут через пять я слышу стук в дверь. И думаю, что это – Дашина мама, снова пришла ко мне, только вот, совсем непонятно зачем. Но, открыв дверь, вижу, что за ней никого нет, это удивляет меня, но не больше, чем то, что я замечаю потом. В метре от двери (вероятно, чтобы я не задела) стоит бокал шампанского, а рядом с ним клочок бумаги, на нем аккуратным и красивым почерком написано: «Ну что, давай, как раньше?!» Я беру бокал, закрываю дверь, поднимаюсь с колен и опрокидываю в себя жидкость, словно это – стакан воды. В носу скачут веселые пузырьки, они обжигают его, но больше это чувство не кажется противным, оно становиться очень приятным и желанным. Нет, далеко не потому, что алкоголь, а лишь потому, что воспоминания, которые похожи на эти забавные пузырьки, только вот, скачут они вовсе не в носу – лишь в душе, ударяясь о стенки своими оболочками. 7 мая. 11:24 Весна выдалась особо теплой, снег быстро покинул нас, и старуха-зима даже не стала предпринимать попытки прогнать девицу-весну. Солнце с каждым днем светило все ярче и ярче, напоминая, что скоро придет знойное лето. Постепенно куртки сменились на ветровки, а те впоследствии уступили простым кофтам или толстовкам. Воздух переставал пахнуть мокрым асфальтом и начинал благоухать ароматом от одуванчиков и почек деревьев. А еще все запахло счастьем, безумным легкомыслием и, безусловно, любовью. Да уж, эти влюбленные были везде, куда ни сунь свой любопытный нос: в тихих школьных коридорах, наполненных напрягающим шумом; в парках: на лавочках или у мостиков, что протянулись над крохотными прудами, иногда на пледах, что молодые люди принесли в своих хлопковых сумках; в лесу, собирая полевые цветы и где еще только можно. Весна пускала в свои объятья всех, каждого ласкала, утешала и лелеяла, обещая, что пока она здесь, все будут счастливы, никого не обидят, любой будет прощен. Я, наверное, была странной по мнению прохожих, потому что любой бы не совсем понял девушку, которая так часто отшивается по цветочным магазинам, постоянно выискивая что-то и не находя этого. И правда, я часто посещала эти небольшие зданьица, наполненные ароматом разнообразных цветов, и всегда уходила ни с чем, не отыскав зоркими глазами нужных. Но, на самом деле, мне не было важно, что обо мне подумают другие, не их, впрочем, дело, что я забыла в цветочном магазине, пусть идут по своей дороге, я – выполняю долг - непостижимое для их скудных умов поручение. Какой долг? А именно тот, что я решила для себя сама, без чьего-либо участия. Я поклялась себе, что выполню его, сколько бы времени и сил мне бы это не стоило. И вот, теперь я исполняю свое же поручение, шатаясь по магазинам с цветами. Был наиприятнейший майский день. Солнце обливалось золотом, а небо скинуло с себя все навязчивые облака. Какие-то крохотные птички, наверное, - синички щебетали задорную песенку, а толстые коты, которым трудно даже перевернуться на противоположный бок, грелись под щедрым солнцем, накапливая очередной жир. Еле заметные майские жуки жужжали, словно пели грубым басом легкую песнь, бабочки с широкими крыльями порхали в вышине, стремясь пробиться все выше – ближе к источнику нескончаемого тепла. На маленьких детей натягивали футболочки ярких цветов и легкие легинсы, а затем вели их погулять, точнее, погреться под дружелюбным светилом. Всем хотелось полениться сегодня, но мы – бедные дети, тащились в школу: суббота – выходной почти для всех, но не для школьников. Впрочем, вдалбливать знания в этот день не хотелось и учителям, отчего все уроки прошли в сонной дымке, никто ничего не объяснял и не давал контрольных, все просто сидели на своих местах, лениво водя пальцем по строкам какого-то задания: обязательно не на оценку. На меня, конечно, тоже налег сонный дурман и я, признаюсь, чуть было не уснула, пока Денис медленно, растягивая слова, как предложения, читал рассказ на литературе. Поэтому и из школы я вышла не торопясь, размеренно переступая порог, оказываясь на улице. Но стоило мне только глотнуть весеннего воздуха и сонного дурмана, как и небывало. Я вдруг почувствовала, что именно сегодня мне повезет. Как чокнутая я пустилась вприпрыжку от ворот школы и уже через несколько минут оказалась возле дверей ближайшего цветочного магазина. Я дернула за ручку, и та легко подалась, ввалившись в здание, я подняла взгляд на растерянную продавщицу. - Сирень у вас продается? – запыхавшимся сдавленным голосом спросила я. - Есть-есть, - озадачено говорила продавщица, жутко растягивая слова. – Только десять минут назад завезли, - женщина поправила бирюзовый передник – часть ее униформы. - Сколько стоит? - я еще не до конца отдышалась, поэтому мой голос наполнен тяжелыми вздохами. - Тысяча рублей – букет точно будет, - кассирша недоверчиво смотрит на меня. - Хорошо, - восклицаю я, - я скоро вернусь, соберите, пожалуйста букетик, - я снова вскакиваю и быстрыми шагами подхожу к двери. – Можно самый красивый? – кидаю я риторический вопрос и выбегаю из цветочного магазина. Вот, уже через семь минут, я возвращаюсь, переодевшись и захватив деньги. Женщина за кассой встречает меня удивленными глазами. Она не поверила, букет не собрала. И мне приходиться ждать, пока эта полная дама сложит вместе пару веток сирени, и вправду самых красивых. Зачем же я покупаю сирень, если любой другой бы просто сорвал бы. Сирень растет почти в каждом дворе. Все просто, в магазине цветы намного красивей и ароматней. Но в следующий раз (а это будет далеко не последний), я не буду церемониться – сорву цветы в ближайшем дворе: в нашем, к несчастью, она не растет. А сейчас в моих руках пышный букет Китайской сирени. Она безумно красивая, переливается всеми оттенками фиолетового и белого, а пахнет, как вовсе что-то внеземное. Я стою на сильно-знакомой тропинке, она широкая и тянется вглубь крохотного леса, в котором, как мне кажется, я знаю уже каждую травинку. Где-то вдали громко-громко каркнул увесистый ворон, наверное, и его я видела ни один раз. Я начинаю осторожно идти по тропке, вдыхая запах одуванчиков, что растут по краям дорожки, и сирени, что красуется у меня под носом. Я в первый раз иду по этой дороге одна, обычно с матерью или Анной, но сейчас одна. Мне уже запомнилось название места, в которое я хотела доехать, поэтому я вполне смогла добраться сама, воспользовавшись такси, правда, водитель посмотрел на меня, как на слетевшую с катушек, сначала мне даже показалось, что он меня никуда не повезет, но мужчина промолчал и тронулся. Всю дорогу мы ехали молча. Узнав, что я здесь, мать бы воскликнула: «Ты что, сдурела?! Негоже детям по кладбищу в одиночку скитаться!». Но сейчас уже неважно, что бы она там сказала, в любом случае, не узнает: она уже привыкла, что я могу пойти бродить по улицам в одиночку, главное – вернуться до заката. Пока я размышляла, о том, что будет, если я не вернусь до темноты, то преодолела обхоженную сто-тысяч раз мною дорожку и достигла кладбища. Оно оставалось все тем же: те же покосившиеся старые памятники; те же оградки, калитки которых всегда приоткрыты; та же невзрачная могильная плита. Я подхожу к этой плите, приоткрыв скромную калитку, сажусь на небольшую лавочку возле нее, улыбаюсь, а затем кладу к подножию памятника букет сирени. Кажется, что девочка на фото начала улыбаться еще шире, чем было раньше. Я хихикаю от этой мысли, поджимаю под себя ноги и понимаю, что не знаю, о чем сказать. О том, как скучала? О том, как без нее плохо? О том, что Анна и правда изменилась после этого всего? О том, что изменилась и я?.. Но совсем глупые слова лезут вперед всех этих мыслей, обгоняя разум и способность думать: - Нравиться букет? - гордо спрашиваю я. И, не услышав ответ, вдруг спохватываюсь. – Знаешь, а Денис с Лидой снова начали всю эту воду мутить… - и дальше, дальше. Просто о всем-всем, что случилось, после Дашенькиного ухода. Я не люблю такую болтовню - эти жалкие сплетни, но уже не могу себя остановить, все говорю и говорю. Иногда, задаю вопрос, жду, когда девушка ответит, потом опоминаюсь и продолжаю щебетать, словно ничего и не случилось. Я бы была готова вечность сидеть так и разговаривать с человеком, что никогда мне не ответит. Я чувствовала стойкий аромат сирени возле своих ног и гордо улыбалась, представляя, как где-то там подруга нахваливает меня за такой поступок. И я правда забываю, что вернуться домой надо до заката. Сижу возле могилы и болтаю без умолку, про все и всех, но не про себя. Солнце прощается, пылая ярко-рыжим, отчего становиться похожим на мои волосы, оно отдает последние теплые лучики мне и торопиться уйти – уступить почетное место свой любимой сестре – луне. Ухожу и я, вместе с последним огненным лучом, помахав на прощанье ладонью. - Скоро я приду еще! – восклицаю я, отойдя на метров тридцать от могилы. И я вернусь еще сюда не раз, пока цветет сирень, я разговорюсь, повествуя о жизнях всех вокруг одной маленькой девочки, что тесниться в одном маленьком гробу. Когда-нибудь, рассказы дойдут и до меня. И я расскажу про себя и будет много слов, и также много слез, и мы в который раз поймем друг друга. А пока, мать, подобно Рупору, кричит мне в уши, что если я еще раз вернусь так поздно, то больше не выйду на улицу. Много лет спустя. Эпилог. К Дашеньке. Однажды, когда мне было 20, а может и 18, я уехала из этого грязного холодного города, собрав все свои пожитки и написав пару прощальных писем. Сбежала, забыв все что со мной было здесь, плюнув на все на свете, бросив воспоминания на произвол судьбы. Потом, пару лет спустя, я покинула и родную страну, предпочтя серой пятиэтажке маленький домик на южном краю небольшого иностранного городка. И тогда, стоя в аэропорту, прижав к себе чемодан и дорожную сумку, ожидая призыва на посадку, я пообещала себе, что никогда не вернусь домой. Но однажды, я вернулась. Много-много лет спустя. Был холодный осенний день, легкий моросящий дождь стучал по крышам домов, словно рассказывая загадочную легенду с печальным концом. С деревьев легко и игриво слетали листья, их подхватывал ветер и желтые листочки взлетали, гонимые его порывами. Неглубокие лужи хлюпали под ногами, стоило только по нечаянности наступить в них ботинком. Я стояла перед большой серой пятиэтажкой, что раньше была для меня домом, и думала, примет ли она меня вновь. Дом оставался все таким же неприятным и покоцанным. Он был огромен, а я совсем мала, но он был пуст, а я была полна. Я выдохнула и прошептала: - Будь, что будет. Открыв дверь ключами, что лежали у меня дома все это время: то ли в самом дальнем углу прикроватной тумбочки, то ли где-то на дне старого чемодана - я вошла в знакомый подъезд. Он был все прежним, те же вечно-грязные стены и липкие полы. Но теперь уже не было соседки, от квартиры которой всегда разило кошачьей мочой. Я зашла в лифт и сморщилась, он все так же вонял и был загрязнен от стен до лампы. И вот, поднявшись на свой – последний этаж (а мой ли он уже?), я застыла возле дверей тамбура. Казалось, что у меня начинается дрожь в коленках и поднимается температура. Я стояла перед этой дверью, не в силах сделать и шага внутрь крохотного помещения с тусклым освещением. А ведь это – даже не дверь квартиры. Вдруг, возможно от напряжения, я начала качаться, как маятник, вышагивая по этажу, огибая его по диагонали. И вот, пока я протаптывала пол у дверей тамбура, внутри помещения раздался приглушенный звук открывающейся двери. Я остановилась – точнее, замерла, словно вкопанная. Больше всего я желала, чтобы это была не мать. Я в ожидании уставилась на дверь, переминаясь с ноги на ногу и взволновано, теребя рукава пальто. Вот, петли заскрипели и передо мной предстала пухлая женщина лет 58-ми, у нее были большие зеленые глаза, серые кудлатые волосы, нос картошкой, огромные губы, напоминавшие утиный клюв, короткие пальцы и кривые колени – это была Елизавета Андреевна – моя давняя соседка – женщина с не самым симпатичным лицом, выражающим извечную усталость и угрюмость, зато с большим сердцем и доброй душой. - Батюшки! – воскликнула она до неприличия громко, мне даже стало страшно, как бы женщина своим криком не призвала мою мать. – Батюшки! – повторила толстушка и полезла меня обнимать, невзирая на мешающий пакет с мусором. – Сколько лет, сколько зим! – продолжала она, то и дело поправляя пояс халата леопардовой расцветки. – Да как изменилась, да как похорошела! Да ты ж бесстыдница! Знала бы, как мать твоя из ума выжила! Да что уж с тебя теперь возьмёшь! – не унималась женщина, выхаживая вокруг меня, разглядывая со всех сторон. – Детей чей мамке пришла показать-то?! – вопросила женщина, разглядывая большой рюкзак за моей спинной, - А волосы-то какие! Отрастила наконец, а то ходила все с короткими, как не женщина совсем была. А вот теперь! – заявила она, качая головой из стороны в сторону, уперев взгляд в тугой хвост у меня на голове. – Муженек-то поди тоже красавец, чей тот из школы, да? Как его там звали, Андрей что ли, а может и Костя. - Кирилл, - поправила я зеленоглазую пышку, - и мы с ним не женаты. – Заметила я, строго сдвинув брови. - Поди, что натворил?! – Удивленно защебетала дама. – Хорошенький всё такой был, - задумчиво продолжала она. – А голосок-то, - вдруг спохватилась женщина, - нежный какой у тебя стал, дети тебя поди любят. «Ой, мамонька, мамонька, как любим мы тебя» - почти пропела соседка, изображая детский голос. Женщина хотела было и дальше нести какую-то чепуху, наворачивая вокруг меня круги, как из двери ее квартиры высунулась голова – другой житель квартиры, тоже мой бывший сосед – супруг Елизаветы Андреевны – Борис, увидев меня, мужчина коротко кивнул и выкрикнул, обращаясь к своей жене: - Лизонь, иди быстрей мусор-то выкини, нечего тут трындеть, разболтались. Дама возмущенно помычала, затем, немного подумав, ответила: - Хорошо, Боренька. Пышка перевела взгляд на меня и, сделав глупое лицо и помахав короткими толстыми пальчиками, сказала, уверенно разглядывая черты моего лица: - Ох, ох, вот они – узы брака. – Мадам пожала плечами и, горестно вздохнув, продолжила. – Пойду-ка я. До скорого! – Улыбнулась женщина, не подозревая, что больше никогда меня не увидит. Елизавета Андреевна удалилась, улыбаясь во все зубы и развесело покачивая головой. Наступила тишина. Я снова оцепенела и дыхание мое, кажется, прекратилось, сердце замерло вслед за телом. Не знаю, что именно повлияло: беззвучие или гомон, только что ушедшей соседки, но я решила, что готова. Не останавливаясь ни на секунду, я вдруг передернула плечами и дернула за ручку тамбурной двери, та жалобно скрипнула, словно умоляя прекратить движение моей руки. Я переступила через порог и оказалась в знакомом помещении, сделав пару шагов прямо, а затем, повернув свое тело, которое неожиданно стало деревянным, направо, я постучала в железную дверь, в надежде, что все это не зря и моя мать дома, в это дождливое воскресенье. И по ту сторону двери послышались неторопливые шаги. Замок щелкнул. И дверь распахнулась. На пороге квартиры стояла светловолосая женщина с явной сединой в некоторых местах головы, у нее были длинные тощие пальцы, похожие на противные паучьи лапки, впрочем, она вся была исхудавшая, похожая на уличную ободранную кошку, шею ее украшали пару расплывчатых родинок, губы сжаты в тонкую полоску, а глаза устало прикрыты, словно она проснулась пару минут назад. Дама таращилась на меня, как будто ребенок на дорогую и недоступную игрушку, а затем выражение лица ее сменилось безмерной усталостью, она надавила на дверь, и та с легким скрипом открылась шире, женщина отошла с дороги, пропуская меня внутрь жилища. Как только огромная железная дверь захлопнулась за моей спиной, я произнесла, пытаясь изобразить радость, сделать вид, что эта встреча мною желанна: - Привет, мам! – голос мой выходит скудным, как и фраза в целом. Просто смешно, после всего, что случилось, сказать обычное «привет». Моя мать не отвечает, она изучает меня печальными глазами, а затем выдает, прямо, коротко и сурово: - На долго? - Совсем нет, - скромно и виновато отвечаю я, наблюдая за лицом своей матушки. Женщина безразлично вздыхает и направляется на кухню, одними немыми движениями приглашая меня за собой. Мы входим в помещение, в котором за столько лет, ничего не изменилось. Дама усаживается на стул и, пытаясь сделать деловой вид, спрашивает: - Зачем пришла? - Увидеться. – говорю я, наигранно растягивая рот в улыбке, а затем продолжаю, - и задать всего один вопрос. - Понятно. – бурчит моя мать, а затем достает носовой платок из за пазухи и высмаркивается в него. Я терпеливо жду, потому что вдруг понимаю, что мать что-то хочет спросить. И не прогадываю, закончив со своими носовыми делами, женщина задает мне сразу несколько вопросов. Потом еще парочку, без интереса, с явным безразличием. Вопросы базовые, отчасти бытовые, ответы, впрочем, такие же. По итогу, дама, кажется, не находиться, что задать еще и интересуется. - А что за вопрос у тебя был? Я, до этого не заинтересованно разглядывавшая родную кухню, наскоро оживилась: - Спросить хотела, могу ли зайти к Анне Николаевне? А-то некрасиво будет, прийти туда, где тебя совсем не ждут. Женщина вдруг бледнеет, ее рука легонько вздрагивает, она поднимает на меня глаза и пытается звучать как можно уверенней, в то время как тихо и болезненно произносит: - Анны больше нет. Она умерла более месяца назад. – на последних словах голос матери вздрагивает, она лихорадочно начинает хлюпать носом. - Почему? Что случилось? – бестактно изумляюсь я, искренне ошарашенная услышанным. - Рак легких. – Понуро и односложно отвечает мне мать. - Ужасно, - шепчу я, кажется, потеряв возможность стоять на ногах. - Ключи от ее квартиры у меня. – моя мамаша медленно водит судорожно дрожащим пальцем по столу, - она все завещала мне. - Тебе? – ошеломленно спрашиваю я. Но мать игнорирует мой риторический вопрос и говорит: - Я еще не выставила на продажу ее квартиру, если тебе что-то надо там, то я могу дать ключи. – Женщина поднимается со стула. – Только вот, - вдруг протягивает она, - представить не могу, что тебе там понадобилось? - Если несложно. – отвечаю я матери, придерживаясь рукой за стол и оставив последний вопрос без ответа. Дама взмахивает волосами и удаляется, произнеся: - Жди в коридоре. И я слушаюсь ее, ухожу в коридор, и там ожидаю свою мать. Мне в голову начинают приходить разные мысли, например: если Анна умерла, то встретилась ли она с Дашей? Узнала ли, почему же на самом деле погибла ее дочь? И если правда ей стала известна, то, что она сказала? Больно было ли Дашиной маме умирать? Наверное, да, но может и нет. Почему эта златовласая женщина оставила все имущество моей матери? Неужели она так не любила свою сестру (полагаю, что мать ее тоже уже скончалась (обычно ведь, дети не умирают раньше родителей, но, конечно, не всегда))? Всё же, была моя мать для дамы кем-то важным, кому и правда хочется оставить все свое скупое имущество, или была просто единственным, кто остался под рукой? Я шаталась из стороны в сторону, перетаптываясь с ноги на ногу, покачивая головой и активно жестикулируя – в последнее время, я стала часто делать так при глубоких размышлениях – это пришло ко мне с возрастом, став одной изновыхпривычек. Вдруг, мой взгляд уперся в дверь собственной комнаты, что, на самом деле, уже давно перестала считаться моей, проходя мимо минут десять назад, я постаралась не заострять внимание, но теперь, когда она оказалась перед самым моим носом, я зачарованно уставилась на ее деревянную наружность. Быстро моргая глазами, я почувствовала, как внутри меня сцепились зубами два чувства: интерес и тревога. Они, кажется, дрались в какой-то посмертной драке, отчего мои мысли скакали от одной идеи к другой: одна часть меня – хотела распахнуть дверь и посмотреть, что стало с моей комнатой спустя много лет, изменилась ли она; желала эта сторона также вдохнуть знакомый воздух, хотя, кажется, он везде одинаковый, услышать крики воспоминаний и ароматы прошлой жизни; другая же часть – чувствовала какой-то подвох, считала, что открывать эту дверь будет страшной ошибкой. Но интерес был непобедим, с ним могла драться и гордость, и злость, и осторожность, даже чувство долга или ответственности, но интерес никогда не проигрывал – это было правилом, это было привычкой, ещеочень старойпривычкой. В замке, который обычно не использовался, пока я проживала в этой квартире, торчал ключик. Я редко видела его, точнее, не видела почти никогда, но он был одной из вещей, что я по-настоящему запомнила. Я, помниться, знаю каждый его зубец, мне до мозолей на глазах знакомы изгибы его головки, гравировка с непонятным рисунком на шейке и притупленный хвостик, в глазах моих застыл такой знакомый цвет, ключ не серебряный – железный, но сверкал так, что любая сорока бы клюв себе свернула за такой. И вот, после стольких лет разлуки, мы встретились снова, теперь, этот ключ стал для меня небольшим символом интриги, что настигла меня, когда я поворачивала его влево, дабы открыть портал в прошлое – дверь своей старой комнаты. Замок щелкнул, и я надавила на ручку, та поддалась мне без особых возражений, с легкостью опускаясь, но я не открыла дверь полностью, только слегка приоткрыла, чтобы заглянуть внутрь. Я надеялась, нет, я думала, что, открыв эту злосчастную дверь, смогу вспомнить все, что затерялось в недрах моей памяти. Думала, что увижу вещи знакомые и родные, может быть, не удержусь, кинусь к ним, соберу в охапку и обниму, вдыхая запах утерянного прошлого – это будет высшее проявление слабости, но уже не будет важно. Но я не увидела ничего, в горячем шоке, я распахнула дверь полностью и лицезрела пустоту. Обои были содраны со стен, чем, в этом месиве, даже не разберешь. На полу, похороненные в осколках от стекла, покоились рамки с фотографиями. На кровати, среди одеял, валялась подушка, изорванная в клочья, также непонятно чем. Ни одного шкафа, ни одной тумбочке, они, может, проданы, а, может, просто разобраны и выкинуты где-нибудь далеко-далеко отсюда, дабы не мозолить глаза. Все их содержимое разбросано по полу, что разбилось, что порвалось, некоторые вещи, как я издалека приметила, просто исчезли, будто их никогда и не существовало, будто они никогда не были в этой комнате. В нос мне ударило невыносимое количество пыли, отчего казалось, что эта комната пустует много-много лет, в одиночестве катая по полу разбросанные предметы, разбивая стеклышки на еще более мелкие куски, превращая их в невесомый порошок, смешивающийся с многолетней пылью. Мне захотелось уйти, сделать вид, будто я ничего сейчас не увидела. Я больше всего желала забыть то, что узрела. Но я не успела. Кто-то, стоявший сзади, потрепал меня по плечу, я резко развернулась, словно превратилась в юлу. Моя мать протягивала мне связку ключей, ее лицо не выражало ни одной известной мне эмоции: оно выглядело, как чистый холст, на котором художник еще не начал работу. Я приняла ключи и молча направилась к выходу. Слух мой уловил стук захлопнутой двери, замок щелкнул, а ключ с прощальным, умоляющем о помощи цоканьем полетел в ящик коридорной тумбочки. В тамбуре, как всегда, горит тусклый свет. Я стою перед распахнутой дверью, зажав в руке ключ. Мать бросает на меня последний взгляд и заявляет, захлопывая дверь: - Так иногда бывает, когда дети уходят, не сказав «прощай». Железная дверь с громким звуком закрывается, а затем запирается. В тамбуре повисла гробовая тишина. Квартира Клесцовых встречает меня молчанием: молчали стены, пол, потолки, каждый предмет робко вздыхал, но не смел произнести ни звука. Хозяева долго молчали, когда кто-то умирал. Теперь, сами жильцы гуляют по небесам и дом решил оставить их обычай, он сохранял тишину, был словно огражден от остального мира, пытаясь сохранить знакомую привычку. При жизни говорят слова, при смерти говорит молчание. И, не нарушая молчаливый покой, стены заговорили со мной. Но я их не слушала, боялась отвлечься, забыться, потерять веру в значении моего прихода сюда. Пол поддакивал стенам и спрашивал что-то свое, потолки пели какие-то нестройные песни, рассказывали сказки или мудреные стихи. А предметы нашептывали легенды, которые больше правда, нежели ложь, и больше ложь, нежели правда, журчали над ушами, ведая самые яркие рассказы. Я начинала обращать на них внимание, слушать в пол уха, обходя знакомые комнаты. Но вот все разом замолчали, будто стараясь не мешать, боясь вспугнуть – это я подошла к комнате Дашеньки, стою напротив открытой двери и взволнованно прыгаю глазами с одной вещи на другую, сжав кулаки от обиды, не в силах переступить порог. Но я все же решаюсь, захожу в ее маленький мир, что совсем не изменился, пусть ее нет уже столько времени. Я растекаюсь по полу, облокачиваясь на ее кровать, подобно блину на сковороде. Мне невольно вспоминается всё, а больше всего - день, когда я сидела в домике из одеял и бегала глазами по строчкам, не в силах поверить в прочитанное. Я поднимаюсь с пола, залезаю на кровать, аккуратно расправляя покрывало, беру в руки подушку, сжимаю ее, ощущая, как под моими ладонями что-то хрустит. Раскрываю наволочку, достаю большой, сделанный из бумаги, аккуратно сложенный конверт. «Для моей дорогой Аси. От Дашеньки.»- красовалось знакомым почерком на нем. Он был совсем такой же, как и раньше, совсем не помялся, остался прежним, но стал намного родней. Когда-то, еще очень давно, я хотела забрать его собой: эта мысль пришла ко мне в голову, когда я мирно собирала вещи, вдалеке от лишних глаз, идея ударила мне в голову, заставляя разум гореть, я всерьез взялась за эту затею, даже придумала многоходовой план, сопровождаемый ложью и лестью, как вдруг осознала – просто так письма не забирают. Если ты забираешь с собой чью-то частичку, то будь добр оставить свою. И я попробовала написать ответ. Ничего не вышло, потратив кучу бумаги, сил и времени я сдалась. Тогда я загорелась мыслью о простом, но чувственном письме, я поняла, что такое - тоже принимается. И я обрадовалась, очень, впрочем, зря. Ничего по-настоящему чувственного ни вышло. Я бросила эту затею, оставила письмо здесь: между наволочкой и подушкой, а сама исчезла, надеясь, что однажды напишу ответ. И я написала, и он был именно тем, что было нужно. Теперь, я достала из кармана конверт, он был не такой как у Дашеньки: из твердой бумаги, но не настолько большой. В правом углу виднелась надпись, выведенная мной пару недель назад:«Для моей дорогой Дашеньки. От Аси.». Я вытащила письмо и развернула его, чтобы перечитать. Мои глаза заскользили по знакомым строчкам. «Привет, Дашенька! Столько времени прошло. Да, много воды утекло, наверное, слишком много. Извини, что я пишу тебе столько времени спустя, хотя, казалось бы, ответить я могла всегда. Просто тогда я не могла ничего сказать, слова не сплетались в предложения и всё, что я пыталась тебе написать было некрасиво и нечленораздельно. Не думаю, что и сейчас пишу что-то шедевральное, но, поверь мне, я стараюсь изо всех сил. Ты, наверное, не поверишь, но помнишь, когда-то давно, когда ты еще была рядом со мной, мы часто говорили о своих мечтах. Я помню твои: ты хотела оставить все заботы, уехать куда-нибудь в Париж или какой-то другой красивый и искусный город. Стать там тем, кем велит душа. И, наконец, полюбить кого-нибудь: верного и доброго, а главное – умеющего любить до дрожи ладоней. Не подумай, что я хвастаюсь, просто делюсь, честное слово. Но мои сбылись. Всю свою жизнь я мечтала об одном и том же – почти все сбылось. Прошло много лет с того момента, как мы лежали на твоей кровати и мечтали о будущем. Сейчас, я и вправду стала поэтессой. Но не думай, я пишу не только стихи. Еще поэмы, но это редко. Обычно, и вправду, только стихи, точнее - сборники из стихов. Людям, кажется, нравятся мои работы, их хорошо покупают, а еще, эти самые приобретатели моих стишков в твердом переплете часто спрашивают про тебя. Что, задаешься вопросом, при чем здесь ты? Дело в том, что в каждом таком сборнике есть хотя бы один стих про тебя, нет, я не пишу, что: «этот стих о Дашеньке», люди понимают сами. Просто, когда в каждой работе встречается упоминание «златовласого чуда» или «девушки, чьи глаза – хамелеоны», читатели понимают, что это все об одном и том же человеке. Меня часто спрашивают: «Кто это?!», но не подумай, я никогда не отвечаю им, лишь загадочно улыбаюсь и отвожу глаза, переводя тему. А так, я живу, как самый обычный человек. Как любой другой человек, жизнь которого разделилась на до и после, создав новое и старое. Во мне много старого: я всегда поддаюсь любопытству, лезу куда не следует, не пью кофе, даже если сильно устала, спорю почти до драки, если на то есть причина, ругаюсь и бегу мириться, кусаюсь и зализываю причиненные раны, все также люблю рассветы, букеты из ромашек, собранные на бесконечных полях, люблю вишню и малину, не люблю смородину и крыжовник, пишу быстрее всех своих знакомых, имею лисьи повадки и, конечно, обожаю стихи. Во мне много нового: я пью только крепкий чай без сахара, люблю гулять под фонарными столбами, разыскиваю старые песни и читаю новые рассказы, отправляю в детские дома большие плюшевые игрушки, украшаю новогодний стол множеством мандаринов, прыгаю в самые глубокие сугробы, не страшась утонуть в их снежных океанах, прошу нашего садовника – Джона почаще косить траву, чтобы вдыхать этот запах, я пеку только тонкие блины !обязательно не подгоревшие!, дышу влажностью реки, когда оказываюсь рядом с ней, собираю красные листья клена и, конечно, сирень - если нахожу (здесь – где я живу, ее не особо много). Тебе, уж точно, интересно, нашла ли я свою любовь – человека, с которым готова разделить всю свою жизнь? И я тебе отвечаю: да, нашла. Всей душой я цвету рядом с этим человеком, я люблю запускать руки в его кудрявые волосы, всегда пахнущие мятой, люблю прижимать его к себе по ночам, чувствуя себя в безопасности, обожаю готовить вместе с этим человеком, люблю поджидать его дома после работы и много всего еще люблю. Но, я признаюсь тебе в правде, как ты призналась мне. Едва все это можно назвать любовью. Нет, я не люблю этого человека, но он любит меня, и я отвечаю ему поддержкой, яркой улыбкой и распростертыми объятьями… Ты осталась в моей жизни, как неизменная частичка меня. И я даю тебе вырасти, показывая мир своими глазами, рассказывая своими устами, прикасаясь к чему-либо. Я знаю, ты очень хотела вырасти, и я дам тебе эту возможность. А пока, только для тебя… В чем-то другом ты осталась, В старых каких-то словах. Среди камышей И в сиреневой роще. На пыльной дороге, В отчаянных глазах. В дыму сигаретном, В конвертах больших. Конечно же, в сердце, Средь мыслей дурных. Да уж, в прозе я плоха.

С бесконечной памятью, Дашеньке.

Навеки и с любовью, Ася»

Я аккуратно помещаю письмо под наволочку, забираю Дашенькин конверт и ухожу, оставив слегка мятый след на покрывале.