Merry Christmas, please don't call.

      Сочельник для Сиси всегда был чем-то особенным — синонимом семьи и предвкушения чуда. Каждый год девушка, не изменяя традициям, возвращалась домой, чтобы провести праздник в кругу самых близких ей людей.       Но многие не верят в чудеса: для них была обыденной предрождественская суета, зажжённые гирлянды, рождественские сладости.       Сиси сидела на полу, закутавшись в большой, невероятно тёплый свитер с оленями, и смотрела в окно. Мир за стеклом стал размытым, словно кто-то специально смешивал его краски. Резкие углы бетонных коробок сгладились, а огни города, отражённые в миллиардах кристалликов, мягко мерцали, как гирлянды на гигантской невидимой ёлке.       В этой тишине была непривычная теплота, будто весь шумный, беспокойный мегаполис наконец выдохнул, укутался и затих. Даже свет в окнах соседних домов не казался холодно-ослепляющим.       В гостиной пахло имбирным печеньем и сосной. А под огромной ёлкой, которая упиралась своей макушкой в потолок, лежали идеально упакованные в серебристую бумагу коробки.       Сегодня было всë как всегда: смех родителей, болтовня Уайта, глинтвейн на плите. Но внутри у неё была пустота. Словно кто-то погасил один огонëк гирлянды, а оставшиеся угасли вслед.       Прошло два месяца, как мир Кайро перестал вращаться вокруг Уолкер. Причина расставания казалась такой банальной со стороны Сиси: глухая, давящая тишина Кайро, когда речь заходила о чувствах. Сиси выкладывала душу, доверяя ей свои страхи, мечты, говорила о всепоглощающей любви, которая пугала девушку, что в ответ дарила ей скупую улыбку, поцелуй в макушку и воздвижение стен с таким мастерством, что Сиси однажды поняла: она либо сломает о них себя, либо уйдёт, пока ещё может дышать. Нельзя было настолько поглощаться в мысли. Им свойственно сбываться.

***

      Воздух в квартире Свит был прохладным, пахнущим кожей дивана и слабым, едва уловимым ароматом её духов — сандалом и чем-то дурманящим. На экране огромного телевизора бежали титры какого-то фильма, до которого никому не было дела.       Сиси, бросив кеды где-то у двери, сидела, поджав ноги, почти в центре огромного углового дивана, чувствуя, как под рёбрами трепещет что-то тревожное и острое.       Она вернулась с вечеринки. Этэн, её подруга, улетела учиться по обмену в Бостон. Прощание было шумным и полным громких обещаний «обязательно созваниваться». И теперь, в этой внезапной тишине, на Сиси накатила волна тревоги. Как затишье пред бурей, где всё могло измениться в один миг.       — Кайро, — её голос прозвучал хрипло от выпитого вина и сдерживаемых эмоций. — Ты не представляешь, как это страшно. Вот она есть, а завтра нет. Тысячи миль. И жизнь пойдёт дальше, и мы будем ставить лайки на еë фото из бостонских пабов, а потом и они сойдут на нет. Она уехала не навсегда, но расстояние и срок пугают.       Кайро, откинувшись на другом конце дивана, переводила что-то в телефоне. Она подняла взгляд и кивнула. — Хм, — хмыкнула она. — Далековато Бостон.       — Я… я иногда мечтаю. — Уолкер обхватила свои колени, уткнувшись подбородком в кость. — Не сейчас, конечно. Лет через десять, может. Купить старый деревянный домик у какого-нибудь моря. С верандой, чтобы ты могла пить свой утренний кофе и смотреть на туман над водой. А я… а я бы бегала по утрам, чувствуя, как прохладная вода касается моих стоп. — Она рискнула взглянуть на Свит. Ком в горле Сиси стал болезненным.              — Время уходит. — Прошептала она, и голос еë вдруг дрогнул, предательски сдав. — Оно утекает сквозь пальцы. И я ничего не успеваю. Ничего важного. А самое важное… — Она замолчала, сглотнув. Сердце колотилось где-то в висках. Кайро наконец отложила телефон. Она видела, что Сиси на грани. И как всегда в таких случаях, перешла в режим устранения неполадок. Она подвинулась ближе, обвила еë плечи рукой. Объятие было крепким, но в нëм не было взаимности.       — Ты просто устала, Сиси. К тому же выпила. Утро вечера мудренее. — Её губы коснулись макушки Сиси в сухом, быстром поцелуе-печати.       — Я так тебя люблю, — выдохнула девушка, и слова вышли тихими, но разорванными изнутри, словно лопнувшая струна. — Иногда мне кажется, что я сейчас просто лопну. Разорвусь на тысячу глупых кусочков. И боюсь, что ты этого даже не почувствуешь. Что для тебя я фоновый шум. — В эти слова она вложила свою трепетную, незащищённую душу, положила её прямо между ними на кожаную обивку дивана. И замерла в ожидании.       Кайро не отпрянула, не вздрогнула. Она также касалась своей девушки в успокаивающем жесте.       И в этот момент Сиси увидела еë, — стену, — невидимую, прозрачную, но абсолютно непроницаемую. Она возводила еë прямо сейчас, на еë глазах. Это была виртуозная работа. Сиси годами сидела в предбаннике этой крепости, думая, что однажды её впустят внутрь. А теперь поняла — внутри нет комнат. Там просто пустота, которую так тщательно охраняют.       Любить Кайро значило мириться с этими стенами. Целовать их холодную поверхность вместо губ. И она больше не могла. Она физически не могла дышать этим разреженным воздухом вечного предбанника.       Она медленно выскользнула из её объятий. Ноги не дрожали. Странно, но внутри было леденящее спокойствие.       — Я ухожу, Кайро.       Теперь Кайро взглянула на неё прямо. В её карих глазах метнулась быстрая искра: паника или растерянность? Но она тут же погасла, подавленная железной волей.       — Сиси? — в её голосе прозвучало привычное лёгкое раздражение, та самая снисходительность, которая сейчас резала как нож. — Из-за какого-то домика у озера, которого нет? Из-за того, что я не хочу обсуждать твой экзистенциальный кризис в полночь?       Сиси покачала головой.       — Нет. Потому что я устала быть единственной, кто говорит «люблю». Потому что я задыхаюсь в этой тишине. Я либо сломаюсь здесь, пытаясь пробить эту стену головой, либо уйду. — Девушка сделала паузу, наверное, самую долгую паузу в своей жизни. В ней до сих пор теплилась надежда о том, что её примут, полюбят, дадут пробиться сквозь нетронутые никем стены.       Кайро смотрела на неё: только лëгкое напряжение в скулах выдавало внутреннее напряжение. Губы были сжаты. Но она не издала ни звука. Она не бросила ееэё. Она просто позволила уйти. Молчание — вот её ответ. Он было громче любого крика и болезненнее любой ссоры. Это было окончательное бесповоротное «нет» на все «люблю».       Сиси развернулась и пошла к двери. В ту ночь что-то в ней сломалось не от гнева, а от усталости, которую теперь никто, кроме неё самой, не сможет разделить.

***

      Сейчас, два месяца спустя, она сжимала телефон в ладони, замечая, как мелкие снежинки тают на стекле балкона. В голове заели слова, которые она повторяла себе изо дня в день, как навязчивую песню: «Я обязательно отвечу, если ты позвонишь. Но ты не позвонишь, потому что знаешь — я обязательно отвечу. И тогда ей придётся что-то сказать. Она скажет, но это уже не то, что я хочу услышать».       Она положила телефон экраном вниз. Звонить должен был тот, кто остался в крепости. Но стены, как она понимала теперь, строятся не для того, чтобы кого-то впустить. А чтобы никто не увидел, как одиноко тому, кто внутри.

***

      Квартира Свит всегда была прибрана. Девушка могла разбрасывать бумаги с отрывками, но даже это придавало свой шарм. Серый диван, чёрный стеклянный стол, стеллаж с ровными рядами книг. Сейчас это больше походило на мавзолей.       Свет она не зажигала. Зачем? Единственным источником тепла, если это можно так назвать, была бутылка вина на столешнице. Дорогой терпкий напиток, пьющийся как лекарство от душевной боли. Рядом пепельница, которую она не вытряхивала уже три дня. Окурки торчали из неё, как могильные плиты на крошечном кладбище. Она курила теперь постоянно. Не потому, что хотелось. А потому что занятие для рук. Потому что дым, заполняющий лёгкие, имитировал то, как раньше её пустоту заполняла Сиси.       Девушка стояла у окна, обхватив себя руками. На улице пошёл снег: мелкий, абсурдный для Лос-Анджелеса, но всё же снег, который город встретил радостными криками в соцсетях и тысячами фото в Инстаграмме. Кайро смотрела на него и чувствовала только холод. Она не включила отопление. Ей казалось правильным замерзать.       В квартире было тихо. Раньше Уолкер включала музыку, когда чистила зубы, разговаривала по телефону с мамой, расхаживая по гостиной, напевала рождественские песни в октябре, на что Кайро постоянно фыркала и закатывала глаза, но втайне ждала, когда снова начнёт напевать, зарываясь в волосы Свит, крепко прижимая к себе. Сейчас колонка молчала. Холодильник гудел ровно, уныло, как аппарат жизнеобеспечения. Кайро казалось, что если она приложит ухо к стене, то услышит, как оседает пыль. Свит сжала переносицу, пытаясь унять щипание.       Почему?       Сиси, которая пришла в её жизнь, как этот снег, не спрашивая разрешения, нарушая все климатические нормы. Она оставляла кружки с недопитым чаем везде, и Кайро, ворча, убирала их. Сиси обнимала её сзади, когда Кайро стояла у плиты, утыкалась носом между лопаток и говорила: «Ты пахнешь домом». Кайро тогда усмехалась: «Я пахну луком», на что Сиси смеялась и говорила, что лук — это тоже дом.       Для Кайро это всё было не «просто». Кайро умела говорить. У неё было припасено много слов, чтобы заставить замолчать любого. Но у неё никогда не хватало слов для чувств. С детства, когда родители откупались подарками, деньгами и делали вид, что ничего не происходит, Кайро научилась одному — молчать. Молчать, когда больно и страшно, когда внутри разрывается на части, потому что крик всё равно никто не услышит. И она молчала. Даже когда Сиси говорила ей «я люблю тебя» так легко, так естественно, будто для девушки это было чем-то привычным.       Кайро любила её. Любила так, что это физически жгло изнутри до одури и дрожи в пальцах, до желания бросить всё, уехать с ней к этому чёртову морю и снять домик. Но слова застревали. Каждый раз, когда она открывала рот, чтобы сказать «я тоже» в горле образовывался ком. Она думала: «Скажу когда будет идеальный момент». Идеальный момент так и не наступил. Потому что Кайро боялась, что если произнесёт это вслух, чувства станут реальными. А реальное можно потерять. Свит думала, что молчание — безопасность, потому что «без обещания и боли нет».       В углу гостиной, на нижней полке стеллажа лежала вещь, которую Кайро так и не смогла выбросить. Огромный красный рождественский свитер. Сиси подарила его в прошлом году, заставив свою девушку сфотографироваться в парной одежде. На той фотографии она выглядела так, будто Уолкер забрала её любимые сигареты, но в глазах был свет. Свит не удалила это фото, как и многие другие в скрытой папке её телефона, которую она открывала каждый вечер, явно ненавидя себя за это.       Кайро взяла бутылку. Красная жидкость плеснулась о стенки бокала. Раньше она пила только на вечеринках и по праздникам. Сейчас ни того, ни другого не было. Рождество наступило, но в её квартире об этом напоминал только снег за окном.       Она купила подарок Сиси месяц назад. Это была новые футбольные бутсы. Сиси увидела их в витрине три месяца назад, когда они ещё были вместе, и восторженно взвизгнула: «Господи, Кайро, посмотри, это же мечта!». Девушка тогда ничего не сказала, только закатила глаза и потащила её дальше. А через неделю вернулась в магазин одна, выбирая нужный размер обуви. Сейчас коробка стояла в гардеробной. Она не могла её выбросить и подарить тоже. Подарок просто ждал своего часа.       Снег падал мелкими хлопьями и в свете уличных фонарей казался не белым, а серым, как окурки в пепельнице. Бокал был осушен, Кайро прислонилась лбом к холодному стеклу.       «Почему?» — этот вопрос преследовал её каждую ночь. Почему она оттолкнула её? Сиси, похожую на это самое Рождество — яркую, шумную, дарящую тепло даже тем, кто не верит в чудеса. Любовь Сиси была таким хаотичным, всесокрушающим ураганом, требовавшим полного контроля. Кайро испугалась. Ужаснулась своей зависимости от этого света. Проще было замолчать. Сделать вид, что её не разрывает на части от чувств, для которых у неё просто не находилось слов.       Внутри было пусто. Она оттолкнула единственного человека, который видел её не как Кайро Свит, студентку, подающую большие надежды в литературе, не как холодную неприступную девушку с обложки, а просто как… Кайро. Ту, у которой криво торчат волосы по утрам, и она постоянно тратит часы в ванной, чтобы привести их в порядок. Ту, что была ещё тем теплокровным существом, поэтому всегда куталась в большое количество одеял. Сиси всегда видела её такой и всё равно любила.       А она молчала.       Кайро потянулась за сигаретой, но пачка оказалась пуста. Она скомкала её и бросила на пол.       — С Рождеством, Сиси, — прошептала она в темноту пустой квартиры. Голос был чужим, охрипшим от дыма и молчания. — Прости меня.       Слова ударились о стены и умолкли. Снег за окном падал и падал, белый, равнодушный. И Кайро смотрела на него, обхватив себя руками, и училась жить в тишине, которую сама же создала.

***

      Рождество наступило и Сиси вышла на балкон подышать морозным воздухом. Девушка думала о Кайро. О том, как та ворчала, но всë же носила подаренный ей смешной свитер. О её редкой по-настоящему счастливой улыбке с ямочками.       — Двигаться дальше, — прошептала она в прохладную ночь, выпуская белое облачко пара. — Надо двигаться дальше.       Кайро, стоя у своего окна, смотрела на ту же самую ночь.       — Надо научиться дышать заново, — мысленно повторила она, чувствуя, как лёд в груди дал трещину, обнажив рану, которая давно уже бы затянулась, если бы Свит её не трогала.       Они встретили Рождество порознь. Между ними лежали мили молчания, несказанные слова и звонок, который так и не раздался. И каждая, глядя в рождественскую ночь, надеялась, что этот разрыв когда-нибудь перестанет болеть. И что утро нового дня принесёт если не чудо примирения, то хотя бы шанс на жизнь без этой постоянной ноющей тяжести под названием «мы».       Ночь была тиха. И только снег, беспристрастный и чистый, продолжал медленно укрывать город, стирая следы и обещая начать всë с чистого листа.