Золотая рыбка

      Когда грянул гром, задрожали каменные стены и то там, то здесь лопнули стекла, сиделка пыталась заставить Феликса принять лекарство. Окно в палате распахнулось, ворвался резкий порыв ледяного ветра, выхватил из рук служанки ложку с лекарством, которую она протягивала Феликсу, и унес ее. Баночку с лекарством выбило из рук. Стул повалился на пол, и холодные струи дождя брызнули в комнату. Служанка кинулась закрывать окно, которое билось об стенку и вот-вот могло разбиться— но оно едва ей поддавалось. Феликс подцепил окно с другой стороны и потянул. Общими усилиями у них получилось захлопнуть его. В коридоре раздавался топот, грохот, голоса. Сиделка бросила взгляд на бьющуюся от сквозняка дверь и на разбитую баночку с лекарством. — Подождите пару минут, — сказал она, схватила пустую миску, где была каша, которую Феликс уже с удовольствием съел, и выбежала из палаты то ли за новой баночкой лекарств, то ли расспросить людей, что происходит в замке. Феликс остался один. С любопытством он выглянул в окно— стекла содрогались под ударами ливня. Он прикинул, какой сейчас, наверно, большой шторм на воде. «Интересно, как там Дуусу?» — мелькнуло в голове Феликса, и глаза его как-то сузились под опустившимися бровями. «Да, как там Дуусу? Она, наверно, беспокоится…» Он отвернулся от окна и лег на спину, глядя в потолок. «Да, на воде шторм, и, наверно, страшный. Дуусу, конечно, прячется где-нибудь— она боится штормов…» Феликс тепло усмехнулся. «Интересно, а как там Адриан?.. И плывут ли сейчас по воде корабли?..» Эта мысль пронзила Феликса. Конечно, корабли плывут. И он всегда любил штормы, потому что можно было подобраться к кораблю незамеченным, потому что море отбирало у людей вещи, а он всегда любил ловить и изучать эти вещи, чтобы понять людей. Что же он думает о прошлом? Мечта всей его жизни исполнилась, и он хоть сейчас может взять— и пойти изучать человеческий мир. Феликс весело улыбнулся. Мысль о приключении забегала в его глазах горячими искорками. Никто за ним не следит и все, кажется, заняты делами поважнее— он слышал треск окон. Феликс сел и опустил ноги на пол. Холод дрожью пробежался по телу. Феликс схватился за тумбочку и встал. Кажется, он держался гораздо лучше, чем в прошлый раз— радость ворохнулась в его груди. Он отпустил тумбочку, закачался, раскинул руки в стороны, но устоял. Горячая улыбка коснулась губ. Феликс, качаясь, сделал шаг. Другой шаг. Он шел с распростёртыми и руками и качался, так что можно было подумать, что он идет по канату. Феликс зацепился взглядом за опрокинутый стул, и идея мелькнула его глазах. Он наклонился, чуть не упал, схватился за стул и поставил его. Теперь все стало гораздо проще. Он шагал, переставляя стул и опираясь на него. Конечно, не очень удобно, но зато— зато он не упадет. Феликс выглянул в коридор. Слуги шмыгали, не замечая его. Глаза загорелись при виде людей. Феликс шагнул в коридор. Пошёл вдоль стены, переставляя стул, иногда резко хватаясь за его спинку, покачиваясь, с любопытством вглядываясь в мутные окна. Все люди были в башмаках, и он подумал, что, наверно, зря не надел их тоже, но учиться ходить наверняка лучше босиком, так что Феликс вскоре позабыл о пробирающем холоде. Феликс остановился перед гобеленом, струившемся по каменной стене. Он изображал какого-то всадника, чей конь встал на дыбы. Всадник вытягивал вперед меч, и два сверкающих глаза грозно глядели из-под забрала. Феликс, заворожённый, простоял, рассматривая гобелен, нити, переплетающиеся друг с другом, даже тронул их и провел рукой по полотну. Сколько удивительных вещей создано, и сколько еще ему предстоит узнать! С горящими глазами он двинулся дальше. Столкнулся с какой-то дверью— по губам его пробежалась лукавая усмешка. Он приоткрыл дверь— она скрипнула, поддалась. За ней был темный зал с задёрнутыми окнами, видно, заброшенный. Феликс шмыгнул туда, таща за собой стул. По стенам струилась плотная ткань, верно, покрывая картины. Феликс с любопытством подошел к одной стене, взялся за красную ткань и чуть отодвинул ее. Облако пыли обрушилось на Феликса, и он хрипло раскашлялся. Когда пылинки рассеялись, Феликс взглянул на открывшийся ему гобелен. Было темно, но он увидел на потускневшей от времени ткани двух девушек, совершенной одинаковых, с золотыми волосами и зелеными глазами, пронзившими его, так что Феликс вздрогнул. Одна девушка сидела в кресле— она была в бело-розовом платье и сдержанно улыбалась. Другая, в тёмно-сером платье, стояла у кресла, держась за его спинку, и улыбалась бойко и ярко. Феликс не знал, почему, но глаз отвести не мог. Внизу, кажется, была надпись, фамилия то ли девушек, то ли художника, но время нещадно стерло буквы. Феликс уже склонился над ними, силясь разобраться, как вдруг позади раздался голос заглянувшей в комнату Кагами, и он, просияв, обернулся. — Что ты здесь делаешь? — удивилась Кагами, входя в комнату. Феликс широко улыбнулся. Кагами покачала головой, увидев стул в его руках. — Тебя будет искать сиделка, — сказала она, — Побудь в палате один день, только один день, а потом я покажу тебе весь замок… — Феликс двинулся к ней, забыв про стул, пошатнулся и полетел вниз. Кагами подхватила его у самого пола. Он беззвучно засмеялся, но ей было не до смеха- он мог больно удариться об камни. Она покачала головой, встретившись с его счастливым лицом, и помогла ему подняться. Он закачался, но устоял на ногах, схватившись за ее руку и беззвучно смеясь. В глазах Кагами сквозили какие-то мысли. Он вручила Феликсу стул, чтобы он за него держался, подошла к занавешенным окнам и сбросила с них ткань. Поднялась пыль, и оба закашляли. Ворвавшиеся струи света прошили комнату серебряными нитями. В стекла колотился ливень. По губам Кагами скользнула острая, задорная усмешка. Она оказалась рядом с Феликсом, взяла его под руку и вывела на середину комнаты. Он растерянно смотрел на нее, сжимая ее руку и покачиваясь. — Сейчас я буду учить тебя танцевать, — сказала Кагами, положила руку ему на спину и рассмеялась, — Не бойся. Это должно помочь тебе научиться ходить. Положи свою руку мне на спину. Феликс улыбнулся, неуверенно послушал ее, боясь шелохнуться не так, как надо. Он слышал, что люди умеют танцевать. Но учиться этому он планировал гораздо позже. Кагами переплела пальцы с его пальцами и вытянула их руки в сторону. Другой рукой она крепче взялась за его спину, чтобы направлять Феликса и не давать ему упасть. Он почувствовал силу ее руки, улыбнулся и успокоился. Кагами, кончено, удержит его на ногах любой ценой. Она сделала шаг назад, сделала медленно, и направила Феликса за собой, бережно, но решительно. Он повиновался ее движению и шагнул за ней. Она подбадривающе сверкнула ему улыбкой и шагнула влево— он за ней. Шаг в бок— он за ней. Медленно, осторожно. Шаг— за ним другой шаг, за ним следующий— и вот они же прокружились вокруг себя. Кагами усмехнулась, и от этой усмешки Феликсу стало чуточку страшно. Да, она стала шагать быстрее, и стала требовать, чтобы он так же быстро шагал за ней! Шаг вперед, шаг назад, шаг вправо, шаг влево, шаг в бок— у него, кажется, кружилась голова, хотя на самом деле, двигались они совсем небыстро. Ее рука уверенно держала его. В стекло стучался ветер и дождь, отбивая, кажется, неясную мелодию. Кагами стала напевать что-то, и Феликс почувствовал, как их кружащиеся движения вписались в ее мотив и в мотив дождя. — Это вальс, — сказала Кагами, заметив любопытство в его взгляде, и продолжила напевать. Они кружились по комнате. Феликс улыбался ей, наслаждаясь ее улыбкой, забывая о том, что он танцует, забывая от том, что ноги его движутся, движутся сами, касаются холодного пола, а иногда наступают на ее бархатные туфли. Они кружились в серебряном тусклом свете, держась друг за друга, и Феликсу показалось, что вот-вот они взлетят, потому что он не видел уже ни стен, ни гобеленов, ни окон, только Кагами с трепетавшими короткими прядями, искрившимися веснушками и прожигающими янтарными глазами, да серебряный свет позади нее. Не чувствовал он и самого себя, потому что танцевать стало так легко, будто и не было никакого тела, а сам он был только дух, свободный и легкий. Они кружились, и глаза Феликса сузились, засветившись теплотой, сузились, и пальцы его крепче сжали пальцы Кагами. Горячая благородность ворошилась глубоко в его груди, щипала изнутри, и он вдруг беззвучно рассмеялся, легко и свободно. Кагами собрала на его спине складки рубашки, широко улыбаясь, и сердце ее сжалось от любви. Она слышала его отрадный смех, слышала очень отчетливо, хотя не могла его слышать по всем законам природы и волшебства, и как ей хотелось заставлять его смеяться, смеяться часто, потому что нет ничего лучше на свете, чем слышать его смех. Она забылась от любви, забылся и он, и танец их сбился; Феликс поскользнулся, Кагами подхватила его, но оба чуть отшатнулись в сторону и врезались в стену, прямо в портрет двух таинственных девушек. На них сверху упала бархатная алая ткань и накрыла с головой. Смеясь, Феликс— беззвучно, Кагами— звонко, они сбросили с себя тяжелую ткань, раскашлялись от поднявшийся пыли. У Феликса на языке вертелся вопрос, и Кагами заметила это по глазам. — Честно, не знаю, — сказала она, откашливаясь, — Не знаю, что это за зал. В этой части замка я редко бываю. Я вообще предпочитаю из своего кабинета не выходить. Я зашла сюда, потому что обычно этот зал закрыт, и мне стало любопытно… Может, это королевский чулан? Она огляделась. Да, сундуки, картины, мебель, покрытая тканью— все походило на заброшенный склад ненужных вещей. Кагами обернулась посмотреть, в какой гобелен они врезались. Две блондинки, с зелеными глазами, аристократки, ничего особенного; было бы ничего особенного, если бы Феликс так ужасно походил на них, особенно сейчас, купаясь в рваных облаках пыли, — словно сам сошел со старого гобелена. Он поймал ее недоумевающий взгляд и взглядом спросил. — Ты с ними как две капли воды, — как-то слабо усмехнулась она, указав на потрет. Феликс хмуро взглянул на девушек. Что-то с этим гобеленом было не то. Он указал Кагами на стертые буквы в углу. Кагами подошла, и они вместе нагнулись над ними. Прочесть было сложно, но теперь, когда серебряные лучи дня, хоть и замутненного ливнем, пронизывали комнату, сделать это было легче. — Сестры… Грэм— Дэ—… что это? — бормотала Кагами, — Ва…ни…ли… Сестры Грэм-Дэ-Ванили… Эм…или и А…ме…ли. Сестры Эмили и Амели, — пожала плечами Кагами, — Я не помню этой фамилии среди высшего общества. Странно!.. Феликс?.. Что с тобой? Он отшатнулся от картины и чуть не упал — Кагами подхватила его. О, как желал он рассказать, что с ним! Если бы сам знал, что происходит. Это все было невозможно странно. И просто невозможно. Кагами держала его за плечи, кажется, трясла, а он все не спускал глаз с гобелена, и особенно всматривался в лицо младшей из сестер, одновременно боясь и желая увидеть черты матери— и он видел их! Феликс задыхался, но, задыхаясь, шевелил губами. И Кагами по губам его прочитала слово, которое непременно прочтет всякий. Мама. — Тише, тише, — почти прошептала она, хмурясь, бросая косые взгляды на гобелен и нежные на Феликса, — Феликс! Давай успокоимся и разберемся. Ты думаешь, одна из сестер— твоя погибшая мать? Феликс сглотнул волнение, уверенно встал на ноги, хотя Кагами не отпускала его, как-то пьяно качнул головой и указал на Амели. — Ясно, — нахмурилась Кагами, — Амели Грэм-Де-Ванили— твоя мать. Но как это возможно? Ты же русалка. Есть мысли? Феликс, сглотнув, отрицательно качнул головой и, вновь теряя силы, уткнулся Кагами в плечо. Она крепко обняла его и прижала к себе. — Есть только одно разумное этому объяснение. Твоя мать была человеком, но превратилась в русалку и вышла замуж за твоего отца, — он дрожал крупной дрожью в ее руках, — Спокойно, Ваше Высочество!.. Миссис Амели принадлежала к аристократическому кругу. Я поищу документы. Видимо, кто-то скрывает этот случай. Ну же, ну же!.. Феликс!.. — ее плеч коснулись холодные капли слез, она сжала его голову, — Тебе нужно прийти в себя и выпить ромашковый настой. И поспать. Нет, это просто необходимо!.. Ну же!.. Я здесь, я с тобой!.. Хочешь, я от тебя не отойду, хочешь?.. Он отнял мокрое лицо от ее плеча, поймал взгляд Кагами, и слабая, но теплая улыбка тронула его губы. Феликс отстранился, отстранился от потянувшихся за ним рук Кагами, выпрямился, закрыл лицо ладонями, стер слезы и посмотрел уже почти спокойно— внешне спокойно. Душа и тело его содрогались. Он качнул головой, шевельнул губами, и двинулся двери. Он дошел до двери, открыл ее, замер в проходе и обернулся, ожидая Кагами. А она смотрела на него и вдруг, выпустив короткий, слабый, но живой смешок, заметила. — А ты, кажется, научился ходить. Брови Феликса поползли вверх. Он зачем-то глянул на ноги, вышел в коридор и прошел несколько раз по кругу. И вправду, заходил. Он вскинул на Кагами просветленное лицо с подрагивающими от недавних слез мышцами, и Кагами, у которой сердце за него сжалась, зачем-то кинулась ему в объятья, а он кинулся ей навстречу, будто бы они не обнимались несколько мгновений назад. Но Кагами быстро отстранилась, боясь, что кто-то может их увидеть. Она, улыбнувшись, взяла Феликса за руку и повела его за собой— к палате. Он двинулся за ней, идя совершенно спокойно, совершенно самостоятельно, чем ужасно наслаждался. Потемнело в этот день быстро. Сложно было представить, что еще недавно было солнечное утро! Казалось, страшный ливень перевел вперед часовые стрелки и спугнул солнце, так что оно раньше времени укатилось за горизонт. Впрочем, никто не мог бы сказать, был ли закат или нет— было темно, словно кто-то снаружи заколотил окна или закрасил их дегтем. Феликс не думал, что хоть на миг сомкнет глаза после того, что увидел. Но, кажется, ему дали какой-то очень крепкий ромашковый настой, потому что он почти сразу упал в тяжелый сон без сновидений, в сон, похожий на беспамятство. Время стерлось, и Кагами не отходила от Феликса; сидела на стуле у постели и рассматривала глубокие морщины, бороздящие его лоб— казалось, даже забвение не давало ему отдых от размышлений и тревог. Она и сама не знала, что думать и что делать. Прикидывала, как это, должно быть, страшно, увидеть потрет погибшей матери в забытом чулане… Она сидела рядом с ним, держа его за руку, и веки ее становились все тяжелее и тяжелее. Ливень за окном будто стучал по вискам, вбивая в голову тяжелый, свинцовый сон. Кагами повалилась со стула, заснув. Слуги отнесли принцессу в ее покои.