Will you let the morning come soon or will you leave me lying here?

      У Фабрицио есть ангел-хранитель. Он всегда казался слишком настоящим, словно сотканным из обычной плоти-крови. Не факт, что это существо и вовсе ангел, ведь в соборах их обычно рисовали белокурыми и румяными. А его хранитель — черноглазый, как он сам, и кудри, так поэтично спадающие на лоб, у ангела чёрные, как земля, и на бледном лице — утончённом, тонкогубом, почти безбровом, всё равно по-неземному красивом, — ни капли красок, всё равно что у гипсовой статуи. Возможно, непорочно-белокурые они только у тех, кто безгрешен. Или, по крайней мере, регулярно перед Богом раскаивается. А Фабрицио, несмотря на ангела под боком, даже не уверен, есть ли тот Бог на самом деле.       В первый раз хранитель навестил его в студенчестве, в общежитии, когда горе-соседи по комнате подбили в очередной раз попробовать марку под язык. Можно было бы в таком случае списать это на банальный глюк, но нет. Фабрицио помнил, что глюки выглядят совсем иначе. В глюке он бы не услышал так выразительно шорох перьев, не увидел бы так подробно, как кожа лопаток переходит в корни крыльев. Не осознал бы так трезво, что ангел пахнет полынью и даже во тьме словно освещаем самым ярким солнцем. Да и с марок Фабрицио уже лет двадцать как слез. А ангел до сих пор с ним.       Его хранителя зовут Эрмаль. Вернее, так его назвал сам Фабрицио, потому что ангелы-хранители, как оказалось, вопреки всем поверьям безымянны. И когда возникла нужда подобрать своему имя, он остановился на первом же, которое услышал по радио, в сводке новостей об очередных преступлениях мигрантов. Эрмаль так Эрмаль. Фабрицио всё равно никогда его так не называл. Он в целом-то никогда никак не называл его вслух. А рассказывать о нём попросту некому. Да и не только о нём.       Эрмаль посещает его еженощно в одно и то же время — 1:11. И покидает, как только хозяин засыпает. Фабрицио множество раз пытался оттягивать сон, дабы понять, как долго Эрмаль может рядом с ним пребывать, но всякий раз его попытки длились немного. Максимум до рассвета. Возможно, сам хранитель и навевал ему сон, чтобы не позволить узнать все секреты.       Если не считать белоснежных, как его блуза, крыльев и того, что фигуру Эрмаля не скрыть ни в какой густой темноте, выглядел он совсем по-людски. И вёл себя, в общем-то, так же. Обычно он просто сидел на подоконнике, болтая босыми ногами с худыми щиколотками, улыбался так лучезарно, как не умел ни один человек, хохотал и рассказывал унывающему Фабрицио истории о других людях. Светлые, поучительные. То о юном солдате, что должен был стрелять во вражеского ребёнка, но когда мальчонка ему ломано зачитал стишок на его же родном языке — так растрогался, что не смог и опустил автомат. То о женщине, которую бывший муж лишил красоты, но та всё равно нашла в себе силы довериться новому мужчине, и тот полюбил её больше жизни. Эрмаль этим всем делился с одним посылом — вон, дескать, как удивителен и силён человеческий дух. А Фабрицио был уверен, что всё это просто выдуманные сказки. Людская натура точно не так красива, как описывает Эрмаль.       Когда он в этом нуждался, ангел давал ему советы. А Фабрицио считал их слишком наивными, потому никогда не прислушивался. Когда не хватало вдохновения писать песни, ангел нашёптывал ему строчки. Или аккорды. Хотя часто творческое отчаяние Фабрицио бывало таким глубоким, что даже этот шёпот помочь был не в силах.       Ангел ловил Фабрицио, когда тот чуть не выпал из окна. Трижды, когда ненароком: то в одиноком опьянении, то просто от бессоницы. Один раз, когда намерено. Иногда Эрмаль ловил раскалённую сковороду, которую тот вечно неуклюже роняет, и на «Хватит, ещё обожжешься» всегда смеялся, что ангелы, так-то, не чувствуют боли.       Иногда ангел и сам, своими чудодейственными руками, любовно готовил для него ужин или варил кофе — самый вкусный в жизни Фабрицио. И только поэтому он считал, что не болен на голову, а Эрмаль и правда существует. Ведь ужин этот всегда наутро оставался в кастрюле. Настоящий и по-прежнему вкусный. Фабрицио знал, что своими руками такой бы в жизни не приготовил.       А ещё ангел никогда от него ничего не утаивал насчёт того, кто он таков и зачем его посещает. Не увиливал от вопросов, которые Фабрицио, впрочем, почти не задавал. А если и задавал, то всем ответам беспрекословно верил.       Только на один вопрос Эрмаль никогда не дарил ответа — почему Фабрицио нельзя к нему прикасаться.       Он много раз пытался об этом спросить. С первого же дня, как ангел озвучил это единственное условие. Возможно, ответ Фабрицио и получал, но из раза в раз поутру он начисто вымывался из памяти. Это происходило так часто, что в какой-то момент Фабрицио просто смирился со своим незнанием и перестал пытаться.       Этой ночью ангел, как всегда, прилетел к нему снова.       — Ты сегодня слишком задумчивый, Фабри. — Эрмаль по обыкновению сидел на подоконнике, рядом с безнадёжно засохшей бегонией. «Фабри»… Последние лет пятнадцать только он его так и называл. — Что тебя терзает? То, что ты так сильно одинок?       Да, именно это. В юности катастрофический недостаток своих — вот просто своих — людей болел и заставлял связываться с крайне дурными компаниями. С годами он, вопреки ожиданиям, не исчез, но болеть, по крайней мере, перестал. Фабрицио одинок. Обычно этот факт висит в воздухе всё равно что люстра над головой — так привычно, что недостойно внимания. Но пару дней назад он всё-таки умудрился поцарапать душу. Спустя месяцы хиатуса, невыносимо пустых и смазанных дней, Фабрицио попытался снова взяться за ручку, чтобы написать песню. Это единственное, что вообще имело смысл. Только ради них, песен, он, пожалуй, ещё продолжал тянуть своё нудное существование. И не выдавил из себя ни строчки. Как оказалось, писать он умел только о любви. Но любви в жизни Фабрицио уже давным-давно нет. Он и не уверен, что раньше она была, но имелась хотя бы возможность потешиться каким-то её суррогатом. Как максимум — сексом, как минимум — разговорами о погоде. За последний год Фабрицио растерял все остатки друзей и любовниц. А откуда тогда вспоминать, как выглядит и тем более ощущается любовь?       — Ты и так знаешь про меня всё, — отмахнулся Фабрицио, лёжа на кровати и пялясь в потолок.       — Но я хочу услышать это именно от тебя. Ты должен быть честен в первую очередь с самим собой.       Опять его нравоучения. Опять Эрмаль хочет исповеди. Фабрицио этим не раздражался только потому, что к самому хранителю относится как к данности, вкупе с щемящей привязанностью. Словно к детской игрушке, которую до ужаса больно выбрасывать, даже если она только и делает, что бесполезно занимает место. Он вздохнул и помассировал место между бровей:       — Я уже думал снять проститутку. Чтобы просто вспомнить, как ощущается чья-то компания. И самое главное — чьё-то тело в твоих руках, в конце концов.       — Но ты же понимаешь, что это будет одна сплошная ложь.       — Пускай. Мне уже побоку. Главное, что для моей башки это вранье будет выглядеть убедительно.       — Довольствование мелочами убивает. Твоя душа давно уже голодна к настоящей любви, Фабри… И ты сам же её от себя отгоняешь. Тебе нужно навести в своей жизни порядок. Кардинально.       — И как ты мне предлагаешь это делать? — хмыкнул Фабрицио, повернув к нему голову.       — Мы уже много раз про это говорили. Просто… выйти из дома. Перестать быть запертым в четырех стенах и открыть наконец-то сердце. Ты слишком строг к людям. И к выбору того, кого пускать в свою жизнь. А человечество, оно… Оно прекрасно. Каждый человек по-своему. Как только ты вспомнишь о том, как очарователен мир, ты начнешь видеть красоту в других.       У Фабрицио уже не было сил в очередной раз с этим спорить. Он потёр глаз, почесал небритую щеку и сел на кровать, вынырнув из-под одеяла. Ночной холод пощекотал голую спину.       — Я не хочу морочиться с этим сейчас. Мне просто нужно тело. Живое и тёплое. Понимаешь? — Мысль об этом, о телесном голоде, заставила обнять себя за плечи и впиться в них ногтями. — Чьё угодно.       — Первое встречное тело не будет тебя любить, — покачал головой Эрмаль. Кудри его, почти достающие до плеч, в такие моменты совсем по-человечески колыхались.       — Мне не сдалось, чтобы меня любили. Я хочу подарить это кому-то сам. Мне нужно вдохновение.       Фабрицио нащупал потерянную в постели пачку сигарет. Щелкнул зажигалкой и закурил. Ангел вздохнул и, расправив крылья, перелетел с подоконника на край кровати. Либо он сдался, либо решил, что переубеждать хозяина будет как-то иначе.       — Ты слишком много куришь, Фабри.       Поспорить с этим было трудно. Среди общего беспорядка, неделями немытой посуды и стульев, ломящихся от накиданных на них вещей, окурки валялись прямо на паркете. Фабрицио слышал это столько раз, что слова прозвучали всё равно что жужжание мухи. Вместо того, чтобы слушать, он засмотрелся. От присутствия Эрмаля так близко снова обдало запахом полыни — этим исконным ангельским. Вечно полурасстённутая блуза чуть соскользнула, обнажив плечо, и затылок под кудрями вкупе с чередой выпуклых позвонков ниже так и манил своей открытостью, уязвимостью. Вот оно — тело. Ангельское, но самое живое, самое настоящее, что видел Фабри за последний месяц на таком ничтожном расстоянии от себя. Кожа, несмотря на холодный оттенок, выглядела безумно тёплой. На ней не видно ни одного волоска, даже прозрачного пушка. Невыносимо смотреть и не прикасаться.       Фабрицио поджал губы. Этот дурацкий запрет на касания, на самом деле, никогда не пробуждал в нём страха. Он был просто как писанное правило, которое пришлось принять. И кто запретит просто взять и его нарушить?..       Сперва он прикоснулся лишь к перышкам крыльев. Ничего. Ни последствий, ни отклика. Измождённое сознание даже не допустило варианта, что возможно, это всё потому что крылья — ещё не плоть. Оно восприняло это как зелёный свет. Сигнал, что можно швырнуть сигарету на пол, без страха обвить тело ангела руками со спины и уткнуться носом в ямочку за ухом.       И вот теперь Эрмаль по-настоящему испуганно встрепенулся, пытаясь вырваться:       — Нет! Нельзя! Нельзя…       — Всё. Я уже коснулся. Больше нечего терять, — равнодушно ответил Фабрицио и не отпустил. На самом деле уже попросту не верилось разумом, что все эти запреты имели вес. Так же, как всё меньше верилось в слова Эрмаля, что люди вокруг сплошь прекрасны.        После жадного поцелуя в шею ангел скорбно, на грани слёз простонал:       — Ох, Фабри-Фабри… Что же ты наделал…       Тем не менее, когда рука Фабрицио схватила его за шею и сжала, чтобы заставить закинуть назад голову и открыть для поцелуев больше участков кожи, ангел только вздохнул. Без боли. Потому что ангелы не чувствуют боли.       Всё так же, без лишних аккуратностей, Эрмаля повалили на кровать. Порывисто впились в губы, так и придерживая за шею. Затем зацеловали голое плечо и, несмотря на его робкую попытку прикрыть тело крылом, стали снимать свободную блузу.       — Я в душе не гребу, какую там кару мне пропишут ваши небеса, — продолжил Фабрицио полушёпотом. — Но мне уже ради этого ничего не жалко.       — Ох, Фабри…       Несмотря на всю жалобность в голосе, Эрмаль не просил останавливаться. Либо потому что и правда не хотел, либо потому что как ангел-хранитель, созданный дарить хозяину счастье, не имел права. Он ни капли не сопротивлялся этим любопытным рукам, что сразу после блузы стащили с него брюки, под которыми его сияющее тело оказалось самым обыкновенным мужским, разве что непривычно безволосым. И только смотрел своими бездонными чёрными глазами с какой-то смиренной обречённостью. Видимо, потому что понимал, что терять и правда больше нечего. В таком случае пусть его хозяин сделает то единственное, чего по-настоящему хочет.       Фабрицио изучал ладонями его плоть-не-плоть. Хотелось ощупать каждую выпирающую косточку, такой волнующе острый кадык и наоборот, все самые мягкие, деликатные участки — от живота и бёдер до подушечек ладоней. Эрмаль в этот момент был молчалив и послушен, словно раб. Кожа была именно такой, какой представлялась в мыслях. Тёплой, но не от крови, а скорее под стать солнечному свету. Фабрицио наблюдал, как откликалось тело, сравнивал его рефлексы с людскими и видел, что ангел совершенно привычно подавался навстречу поцелуям в место отсутствующего пупка; вздыхал, округляя рот и выставляя вперёд кадык, и губы у него были влажными, раз к ним прилипла тонкая прядка. Совсем по-людски поджимал колени, поджимал пальцы ног, хватался за край подушки, и даже его член твердел от череды этих увлечённых касаний.       Ангелы не чувствуют боли. Но что насчёт удовольствия?..       Касание к члену вдоль всей длины вызвало новый вздох, и после него пальцы опустились чуть ниже, к нежно-розовому входу. Сперва лишь обвели, погладили и надавили. Совсем слегка, но тело оказалось удивительно податливым: палец проскользнул внутрь сам, с такой лёгкостью, словно ангел весь был соткан из густого пара. Он промычал, опустив веки — тихо и с наслаждением. Плоть изнутри была уже мало похожа на людскую: не скользкая, но всё ещё безумно послушная и нежная, на ощупь напоминающая лепесток. Она словно созданна специально для того, чтобы именно он, Фабрицио, её ласкал и проникал. Ни сопротивления мышц, ни болезненных стонов, когда позже в ней задвигался следующий палец, а за ним ещё.       Затем, покинув тело, эти пальцы перешли к бедру и смяли мягкую кожу. Заставили развести ноги шире. Эрмаль понимал, что тот, кто так тяжело нависал над ним и вжимал в подушку его запястье, хотел теперь войти по-настоящему. И этому он тоже не противился. Только прошептал в очередной раз своё горькое, обречённое:       — Фабри… — Так, словно пытался достучаться, намекнуть на что-то, о чём почему-то не мог сказать прямо.       Но Фабри это уже начинало раздражать. И чтобы не видеть этих умоляющих глаз, которые слишком много знают, он перевернул ангела на живот. Одной рукой погладил вдоль сложенного крыла, другую запустил в кудри, и медленно вошёл. Кудри… Они были мягче чего угодно на свете. Мягче ваты, мягче лебединого пуха. Их хотелось сжимать и тянуть не из садизма, а лишь из-за того, как приятны они в руке. Настолько приятны, что вызвали у Фабрицио тихий стон.       Невинный ангел под ним трепыхался, когда в него толкались настойчивее, вздыхал громче и слаще, когда сильные руки гладили его по бёдрам. Крылья шуршали, дёргались, словно так и норовили раскрыться. И кажется, в отличие от боли, удовольствие ангелы и правда чувствуют. Слишком сильно походило на оргазм это резкое прогибание спины, сопроводившееся гаснущим стоном и даже сокращением мышц — если небесная плоть-не-плоть на него способна. Но Фабрицио всё равно не останавливался и не отпускал из своей хватки эти кудри, пока не дошёл до разрядки сам.       Он застыл, тяжело дыша. А когда телу вернулся контроль, первое, что сделал — снова потянутся к сигарете и поджег её, зажав между губ. Перед Фабрицио лежал его ангел. Томный, обнажённый, тяжело дышащий и измождённый. Красивый, как никогда прежде. Фабрицио любовался этой картиной сквозь завитки сигаретного дыма и не мог понять, почему ему вообще могли запрещать её видеть. В мыслях удивительно светло и пусто. Упорядоченно. Сложно было сказать, от самого секса ли, от долгожданной близости, или от того, что постель с ним делило небесное существо. Фабрицио чувствовал, как впервые за долгие месяцы в его голову одна за другой лезли строчки новой песни. Наверное, даже не одной.       Но Эрмаль выглядел совсем иначе. Он поднялся на локтях, выставив вперёд лопатки, и обернулся. Таким помятым, растрёпанным — и впервые на глазах Фабрицио горячо румяным — он выглядел ещё человечнее, чем когда-либо. Глядя на него, можно было начать верить, что у людей и правда растут крылья, так же естественно, как руки и ноги. В чёрных глазах Эрмаля блестели слёзы. Пугающе обыкновенные, слишком земные слёзы, от которых воспалились веки и поалели белки. Он прохрипел Фабри то, с чего всё и началось:       — Что ты наделал?..       Его слёзы — последнее, что помнил Фабрицио об этой ночи.       Наутро он обнаружил в постели ангельское перо. Длинное и белоснежное. Как оказалось, совсем не сияющее в темноте, когда уже опало с крыла. Фабрицио долго и задумчиво вертел его между пальцев, рассматривал, а в голове кружились строчки и аккорды будущих песен. Многих-многих песен.       Он так и не позавтракал, пропустил обед и даже ужин. Записывал, не отрываясь, всё, что плелось в мыслях.       Перо осталось лежать на подоконнике. Любимом месте Эрмаля.       На следующую ночь ангел-хранитель к Фабрицио так и не прилетел.