Не по-пацански

— Короче, Юнги, есть идея, — голос у меня вроде бодряк, но желудок в это время делает низкое сальто. — Давай бабло на стримах рубить. Мы ж хотим на концерт «BTS» попасть. Юнги отрывает взгляд от своей банки с пивом, хмурится. Его лицо выражает тупое непонимание, которое можно подписать субтитрами: «Чё, бля?». Я двигаюсь к нему по дивану, заваленному футболками и пустыми пачками от чипсов, заняв слегка оборонительную позицию, на случай внезапного удара в ребро. — Серьёзно, — понижаю голос до доверительного, как будто делюсь планом по наезду на соседний район. — Вебкам-модели вон какие деньги за час рубят. Я глянул. Нам с тобой, за пару вечеров, можно на два билета заработать. Юнги молчит, поцеживая пиво, смотрит на меня из-под ресниц недоверчиво. И зовёт он меня полным именем только когда реально зол. Или в шоке. — Тэхён… ты чё несёшь? — Да ничё, всё по делу, — тыкаю в телефон, показываю сайт с яркой шапкой. На всякий, делаю звук на минимум, хотя единственная, кто может нас услышать, это наша соседка по площадке — тётушка Ынгён, но она всё равно глуха, как пень, кажется, ещё со времён динозавров. — Смотри. Регаемся, включаем камеру, народ подключается. Общаемся. Деньги капают. На экране мелькают превьюшки: кто-то танцует, кто-то просто сидит. Ничего странного, но атмосфера та ещё. Юнги щурится, пытаясь что-то разглядеть своим просаженным зрением. Говорил ему носить очки, но это «не по-пацански». — Это ж тот сайт, где шлюхи… — Где модели, — поправляю я быстро. — Мы же не как они. Мы вот… для души. Поболтаем про репчик, про тачки. Народ, он разный, кому-то и зайдет. Юнги хмыкает, но глаз его уже цепляется за цифры в углу экрана — стримерша с кошачьими ушками, смеясь, получает донат, и сумма всплывает жирным шрифтом. Он отхлёбывает пива, задумчиво смотрит в мой телефон. — И чё, будем сидеть, улыбаться? — Ну, можно и не только сидеть, — говорю я, чувствуя, как начинает потеть спина. — Пресс, например, показать. У тебя же он есть. Бицуху. — Пресс, — повторяет он без эмоций. — А пиво убрать, что ли? — Пиво — это антураж, — парирую. — Реальные пацаны отдыхают. В этот момент, с другого сайта, приходит уведомление. Старт продаж билетов на концерт через четыре дня. Через четыре дня этих билетов уже не будет — раскупают за полчаса, мы однажды уже пробовали. В этот раз деньжат накопить не вышло, куда нам — бедным выпускникам универа. На кармане только последние пара тысяч вон на самый дешёвый рамён. А нам ещё до столицы добираться, потому что в наше захолустье такие звёзды не приезжают. Юнги выдыхает струю воздуха и сминает пустую банку. — Ладно, — говорит он. — Но только если по-пацански. Никаких этих… костюмчиков. — Без костюмчиков, — клянусь я, и внутри что-то ёкает от облегчения и дикого страха. Он реально согласился? Этим же вечером мы усаживаемся перед ноутбуком. На столе — две новые банки пива, нарезанные остатки копченой колбасы и хлеб. Я включаю камеру. Рядом Юнги сидит с каменным лицом, будто его взяли в заложники. Первые зрители заходят молча. Потом начинают всплывать сообщения.

User_One: О, новенькие! Привет, ребята!

Girl_from_city: Какой суровый блондинчик справа)

Юнги читает, почему-то краснеет и тянется за колбасой, делая вид, что очень занят, предварительно поправив свой ворох выбеленных волос на макушке.

taegistan: «Чем планируете заняться в День всех влюбленных?»

Я делаю глоток пива, чтобы голос не дрогнул. Точно, сегодня же День святого Валентина. — Да вот, — говорю, глядя прямо в камеру, а не на Юнги, — свидание у нас, можно сказать. Онлайн. Для всех желающих. Юнги фыркает так, что крошки от хлеба разлетаются по клавиатуре. — Ты совсем? — шипит он под нос, но в камеру улыбается криво, потому что уже заметил всплывающее донат-сообщение от taegistan. — Свидание... У нас, бля, чисто братва. — А братва может и на свидании поболтать, — выдавливаю я из себя шутку, а моё отражение в экране кажется мне идиотом. Юнги качает головой, но глаза его бегают по чату, где народ начинает оживляться, прося «сурового блондинчика» улыбнуться или «парня в черной олимпийке» рассказать что-нибудь. Он не замечает, как я смотрю на него краем глаза. Как мой «план» — этот дурацкий, отчаянный план — превращается в нечто совсем другое. Просто сидим, пьём пиво, светимся перед камерой для каких-то анонимов. А он тут, рядом, ругается, но не уходит. И taegistan снова пишет:

«Романтично, однако.

На что собираете такую большую сумму?»

— Цель? Концерт. Хотим попасть на концерт «BTS», — я смотрю на Юнги, ожидая хотя бы поддерживающего кивка. Он пялится в свою банку и мрачно бухает головой вниз. — Билеты в випку дорогущие. В основном чате на секунду зависает тишина. Потом всплывает:

taegistan: Ясно. Серьёзная цель для серьёзных парней. Но ваш текущий контент… маловат для таких сумм. Готовы обсудить варианты в приватном чате? Детали, условия.

Юнги переводит на меня взгляд. В его глазах читается немой, но абсолютно понятный вопрос: «Чё за приват? Это как закрытая хата, да?». — Приват, — я делаю вид, что осмысленно почёсываю подбородок, хотя там никогда не было и намёка на щетину. — Ну, это… типа индивидуальный заказ. Более точечно. За отдельную плату. — Точечно, — повторяет Юнги, и его лицо кривится в подозрительной гримасе. Он явно рисует в голове какие-то извращённые «точки». — А там чё делать-то надо будет? Ты в курсе? — Не, ну, послушаем сначала, — я уже щёлкаю по интерфейсу, принимая приглашение в приват. Сердце колотится где-то в районе горла, будто пытается вырваться и сорваться прямо в чат. — Может, просто песню спеть. Или… шутки травить. Кто-то просит пресс показать, кто-то пятки... — Пятки? — уж как-то слишком задумчиво переспрашивает. — Пятки — это можно. В маленьком окошке приватного чата мигает курсор taegistan. Сообщения тут же летят быстрыми, отрывистыми порциями.

taegistan: Итак, парни. Концерт. Стрим в общем чате — это копейки. Вы либо забиваете на это, либо делаете шаг вперёд.

taegistan: Вы оба — товар. Не обижайтесь на слово. Товар может быть разным. Можно продавать «братскую атмосферу» — пиво, болтовня. Скучно. Долго. Не наберёте нужную сумму.

taegistan: А можно продать историю. Напряжение. «Два крутых пацана, которые… кхм… исследуют границы». Для аудитории с определёнными фантазиями. Это дороже. Намного.

Юнги, с прищуром читает через моё плечо и хмурится всё сильнее. Его дыхание слегка свистит у меня над ухом. — Какие ещё границы? Это он про что? Про пресс, что ли? Я понимаю, про что. Понимаю слишком ясно. В груди зашевелился холодный, цепкий червь. Это не краш-тест на прочность. Это уже допрос с пристрастием, где следователь знает ответы на все вопросы. — Он про… вовлечение, — выдавливаю я каким-то не своим голосом. — Чтоб народ поверил, что мы реально дружим. Типа… братаны. Самые настоящие.

taegistan: Например. Сейчас у вас дистанция на диване — метр. Это дистанция сослуживцев. Не товарищей. Не друзей. Для начала можно её сократить. Плечо к плечу. Это уже стоит дороже, чем просто сидеть.

taegistan: Каждое действие по моему сценарию — повышение ставки. Физический контакт (дружеский, естественно), намёки, совместное использование предметов (один стакан, одна бутылка). Аудитория это любит. Платят за эмоции, за «а что, если».

taegistan: Готовы ли вы играть в эту игру? Правила простые: делаете то, что я пишу. Всё строго в рамках «пацанской братвы». Ничего против ваших… принципов. Просто усиленная версия.

Юнги шумно выдыхает мне в ухо. Он смотрит на сумму, необходимую для концерта, потом на чат. Его лицо выглядит как поле битвы. Гордость, брезгливость и дикое, зудящее желание оказаться в первых рядах, под рёв басов, бьются там без правил. — То есть, типа… сценарий? — спрашивает он, и в голосе прорывается что-то помимо недоверия. Любопытство. Азарт. — Ну… мы же вроде как и так братаны. Сидим же вместе. — Именно, — быстро подхватываю я, ловя эту щель в его броне из гонора и предрассудков. — Мы просто… сделаем вид, что мы ещё круче братаны. Для вида. Для бабла. Это же как в кино сыграть. Ты же в детстве в рыцарей играл? — В «Мортал Комбат», — поправляет он. Но взгляд смягчается. Мысль о том, что это всего лишь игра, роль, явно успокаивает его внутреннего «чёткого пацана». Для него это квест. Для меня — минное поле. — Ладно, — он хрустит костяшками пальцев. — Давай его сценарий. Но чтоб без перегибов. И чтобы… чтобы сразу видно было, как бабло капает. — Договорились, — киваю я в камеру, — высылайте первое задание. И ставку.

taegistan: Отлично. Задание №1. Сократите дистанцию. Сидите плечом к плечу. Один из вас должен положить руку на спинку дивана за спиной другого. Не на самого, на спинку. Смотрите вместе в камеру. Улыбайтесь. И скажите, что сегодня — ваш первый совместный онлайн-вечер. Исполняйте. Фото-доказательство в общий чат. 10 000 вон на счёт сразу.

Сообщение горит на экране. Прочитав его, Юнги усмехается уголком рта. — Ну, это вообще лажа. Руку на диван положить? Мы ж и так, почти вплотную. Он перекидывает банку пива в другую руку и, с театральным вздохом человека, соглашающегося на глупую, но безобидную авантюру, двигается ко мне. Наши плечи соприкасаются. Тепло от его тела через тонкий слой моей олимпийки ударяет меня волной. Я осторожно, будто сапёр, разминирующий бомбу дрожащими руками, перебрасываю свою руку через спинку дивана за его спиной. Не касаясь. Пространство между моей ладонью и его спиной становится самым наэлектризованным местом во всей комнате. — Ну и? — хрипло спрашивает он, глядя в камеру с видом человека, которого вот-вот расстреляют. — Чё говорить-то? — Говори… — Я сглатываю. Улыбка на моём лице кажется мне деревянной, натянутой на череп. — Говори: «Добро пожаловать, братва. Это наш первый совместный онлайн-вечер. Расслабьтесь, как мы». Юнги повторяет. Слово «вечер» он прожевывает как невкусный кусок вяленой рыбы. Но говорит. Его голос хрипло басит, и что-то внутри меня ёкает, глупо и болезненно. В приватном чате мгновенно щёлкает уведомление о зачислении десяти тысяч вон. И сразу новое сообщение:

taegistan: Хорошее начало. Вижу потенциал. Следующее задание через час. Не выключайте камеру. И… расслабьтесь, правда. Это только начало.

Я отвожу взгляд от экрана. Юнги уже отодвинулся и хватает свою банку, как щит. — Легкие деньги, — бурчит он, но в его взгляде, скользнувшем по мне, заметно лёгкое недоумение. Может, от моей слишком уж напряжённой улыбки. Может, от тишины, которая вдруг стала громче любых слов. «Только начало», — шипит в голове голос. И, чёрт возьми, он прав. Игра только начиналась. Следующий час тянется мучительно. Мы не выключаем камеру, как велел taegistan. На сообщения в общем чате, с просьбами показать члены, ожидаемо молчим. Сидим, пьём по второй банке пива, давим чипсы и говорим о ерунде — о соседской тачке, о дурацкой рекламе по телику. Разговор клеится с трудом. Каждые пять минут Юнги поглядывает на экран, словно ожидает, что цифра на счету сама поползет вверх. — И чё, он долго думать будет? — спрашивает наконец, нетерпеливо похрустывая шеей. — Час сказал, час и будет, — отвечаю я, хотя сам уже десять раз обновил чат. Щелчок уведомления звучит как выстрел.

taegistan: Отлично. Вижу, вы ещё здесь. А значит, настроены серьёзно. Задание №2. Физический контакт. Дружеский. Нужно продемонстрировать полное доверие. Один из вас ложится на диван, головой на колени другому. Лежащий закрывает глаза на одну минуту и что-то рассказывает — любую историю из детства. Что-то, что его расслабляет. Цель — создать атмосферу непринужденной близости. Цена: 25 000 вон. На выполнение — 5 минут.

Я читаю задание вслух. Голос снова подводит, становится чуть выше обычного. Юнги замирает с банкой на полпути ко рту. — На колени? — переспрашивает он. — Головой? Это типа… как маленький? — Не как маленький, — пытаюсь парировать я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Как братан, который расслабился. Устал. Мы же в доверительной атмосфере. — А история из детства? — Юнги кривится. — Я не сказочник, Тэхён. — Да расскажи, как мы в тот подвал лазили за мячом, — быстро предлагаю я. — Это же смешно. Он молчит, его взгляд метнулся к цифре в двадцать пять тясяч. Потом он тяжело вздыхает, ставит банку на стол и ёрзает на диване, откинувшись на спинку. — Давай, двигай уже. Только без соплей. И недолго, бля, по секундомеру. Моё сердце колотится с такой силой, что я боюсь — его услышит незнакомец по ту сторону экрана. Я подвигаюсь, поворачиваюсь к нему боком. Юнги, не глядя на меня, резко опускает голову мне на колени. Его затылок упирается в кость, волосы растекаются по моим бёдрам. От него пахнет шампунем и пивом. Я замираю, боюсь дышать. — Глаза, — шикаю я. — А, точно, — он с раздражением зажмуривается. Лицо его так близко, что я вижу каждую ресницу, едва заметную родинку на щеке, след от старого шрама на брови. В чате лезут комментарии. Кто-то пишет «мило», кто-то — «отсоси ему». А у меня в горле пересыхает. — Ну, рассказывай, — бурчит Юнги, его губы шевелятся в сантиметре от моего бедра. — Это… это ты должен рассказывать, — напоминаю я. — Блядь. Ну ладно, — он молчит, собираясь с мыслями. — Вот помнишь, мы на районе с пацанами в гаражах… Он начинает говорить. О том, как лазили через забор, как стащили у сторожа три яблока, как убегали. Голос его, вначале напряженный, понемногу становится ровнее. Он жестикулирует, и его локоть иногда упирается мне в колено. Я не слушаю слова. Я слушаю тембр. Смотрю, как двигаются его губы. Чувствую тепло его головы у себя на коленях. Эта минута растягивается в вечность и пролетает как мгновение. Я боюсь пошевелиться, чтобы не спугнуть. — …и в итоге эти яблоки были деревянные, крашеные, ёпт, — заканчивает Юнги. — Полчаса убегали от деда из-за деревяшек. Всё. Открываю глаза? — Давай, — выдавливаю я. Он открывает глаза, взгляд его на мгновение встречается с моим, и в нём мелькает что-то странное, недоумённое. Он быстро поднимается, откашливается, тянется за пивом. — Ну что, бабки пришли? Дзынь. Уведомление о двадцати пяти тысячах вон. И сразу новое сообщение:

taegistan: Очень хорошо. Есть химия. Чувствуется. Задание №3. Совместное использование предмета. Один и тот же напиток. Возьмите одну бутылку пива. Первый делает глоток, передаёт второму. Второй должен выпить из нее, не протирая горлышко. Взгляд в камеру. Объясните это как жест «на посошок» или «братство». Цена: 35 000 вон.

— Теперь пиво из одной бутылки, — озвучиваю я, и внутри всё холодеет. Это уже другой уровень. Невинный, но чертовски значимый. Юнги хмурится. — Это уже по-гейски. — Какой, нахрен, по-гейски? — заставляю себя фыркнуть. — Мы же в походе, вон, из одной фляги пили. И в спортзале из одной бутылки. Это знак доверия, чё. Он колеблется, глядя на бутылку. Тридцать пять тысяц. Концерт становится ощутимо ближе. — Ладно. Но я первый. Он берёт свою полупустую банку, отхлёбывает, и с театральным вздохом протягивает мне. — На, братан. На посошок. Удачи. Или чё там? Мои пальцы слегка дрожат, когда я беру банку. Место, которого только что касались его губы, ещё влажное. Я поднимаю взгляд в камеру, изображаю на лице что-то среднее между ухмылкой и брутальностью. И реально же, сколько раз уже делили одну бутылку на двоих, но сейчас, в этой обстановке, всё это кажется до маразма волнительным. — За братву! — говорю я слишком громко и припадаю к банке, стараясь попасть точно в то же место. Пиво тёплое, но в этот момент мне чудится, будто я пью раскалённый металл. В приватном чате taegistan пишет мгновенно:

«Идеально. Вижу искру. Вы раскрываетесь».

Юнги забирает банку, ставит на стол, вытирает рот тыльной стороной ладони. Он избегает смотреть на меня, уставившись в экран, где счёт пополнился на тридцать пять тысяч вон. — Легкие деньги, — повторяет он, но в его голосе уже нет прежней уверенности. Там напряжение. И любопытство, которое глубже, чем ему хотелось бы.

taegistan: Отдыхайте 15 минут. Держите камеру включенной. Пусть народ привыкает к вашему присутствию. Последнее задание на сегодня будет особенным. И самым дорогим. Готовьтесь.

— Перерыв, — выдыхаю я слегка хриплым голосом. — Можно отойти. — Отлично, — Юнги поднимается с дивана, тянется так, что худи задирается, оголяя полоску плоского бледного живота. — Пивас-то прёт. Ща вернусь. Он выходит, оставляя дверь в комнату приоткрытой. Слышно, как он шлёпает босиком по коридору. Я остаюсь один, наедине с включённой камерой и тихим гулом ноутбука. В основном чате пара случайных зрителей обсуждают наш «милый контент». Я тянусь за своей банкой, делаю глоток. Пиво тёплое и противное. В приватном окошке снова сигналит курсор taegistan.

taegistan: Он знает?

Я хмурюсь, глядя в экран. — Знает что? Молчание. Три точки печатания. Они мигают мучительно долго.

taegistan: Что ты в него влюблён.

Воздух из комнаты будто выкачивают разом. По спине пробегает ледяной, тошнотворный холод. Я машинально, как загнанный зверь, отрицательно мотаю головой, глядя прямо в камеру. Я чувствую себя голым, раздетым до самых грязных и тщательно скрытых тайн. — Чё ты несёшь? Мы просто друзья.

taegistan: Не трать время. Вижу по тому, как ты на него смотришь. Как боишься дышать, когда он близко. Это не дружба. Это агония.

В горле неожиданно разрастается ком. Ладони становятся ледяными и влажными. Этот незнакомец, этот призрак за ником, видит меня насквозь. Через плохой вебкам, через всю эту дурацкую игру. Видит то, что я годами прячу от всего мира.

taegistan: Думаю, я могу тебе помочь с этим.

Я пялюсь на эти слова, не веря глазам. Помочь? Как? Зачем? — Мне не нужна помощь. В коридоре уже раздаются шаги. Лёгкие, быстрые. Юнги возвращается.

taegistan: Подумай. Цель ведь не только концерт, да?

И тут же, прежде чем я успеваю что-то ответить, строка приватного чата… очищается. Сообщения исчезают. Остаётся только первое, системное, о зачислении денег. Будто диалога и не было. Будто мне всё показалось. — Чё такой бледный? — Юнги вваливается в комнату, встряхивая мокрыми от воды руками. — Бабло не сгорело? — Нет, — сглатываю, заставляя себя ухмыльнуться. — Всё на месте. Просто… устал. — Ага, тяжёлый труд вебкамщиц, — фыркает Юнги, плюхается на своё место, берёт новую банку. — Ну чё, этот твой стен скоро задание вышлет? Я в доту хочу зарубить, пока время есть. — Скоро, — бормочу я, глядя на пустой чат. Пустой, но отчего-то самый страшный во всей моей жизни. Потому что… в нём теперь живёт не просто игра. Там живёт кто-то, кто знает. И это пугает меня до дрожи. Но в самой глубине, подо льдом страха, копошится крошечный, жалкий росток надежды. «Помочь». Чёрт возьми. Щёлк. Уведомление приходит ровно через пятнадцать минут. Юнги как раз доедает пачку чипсов, громко похрустывая.

taegistan: Задание финальное на сегодня. Оно решит, стоит ли нам продолжать сотрудничество. Цена: 90 000 вон. Нужна максимальная искренность. Ваша задача — физически подтвердить вашу… братскую связь. Один из вас должен прикоснуться к лицу другого. Не шлепок, не толчок. Ладонь к щеке, на 10 секунд. Взгляд в глаза. Можно сказать что-то вроде «держимся, брат» или «мы справимся». Цель — показать близость, которая не словами, а действием. На исполнение — 2 минуты после прочтения.

Я читаю вслух. Свой голос почти не узнаю — плоский, без интонаций, как у робота в дешёвой игре. В животе всё сжимается в ледяной узел. Юнги перестаёт жевать чипсы. Медленно поворачивает голову, смотрит на меня, будто я только что предложил ему раздеться догола и станцевать ламбаду. — Ты это… — он проглатывает. — Это уже перебор. Ладонь к щеке? Это как у баб в сериалах. Не по-пацански как-то. — Это задание, — выдавливаю я. Девяносто тысяч. — Там сказано, «братская связь». Мы же братаны. Значит, можем и так. — Братаны похлопают по плечу, по спине. По щеке только девчонку или маленького… — он запинается, и по его лицу пробегает тень. Деньги. Концерт. Он смотрит на экран, где сумма в девяносто тысяч горит жирным, почти осуждающим шрифтом. — Девяносто штук… За десять секунд? Блядь. Он вытирает жирные от чипсов пальцы о штаны, нервный жест. — И чё, мне тебя трогать? Или ты меня? — Без разницы, — вру я. Для меня разница вселенская. Он тяжело вздыхает, почти мученически, будто собирается прыгнуть в ледяную прорубь. Я даже не представляю, как рушатся внутри все его пацанские понятия. Для меня никогда не было проблемой потрогать другого пацана. И не только за лицо. Для меня было проблемой трогать только Юнги. Но знать об этом ему не обязательно. — Давай ты. Я… я не знаю, мне как-то неловко, — он поворачивается ко мне, лицо напряженное, взгляд упирается куда-то мне в грудь. — Только давай быстрее. И без соплей. Время замедляется. Звуки отступают — гул системника, шум с улицы через приоткрытое окно. Остаётся только стук крови в висках. Я медленно поднимаю руку. Ладонь липкая от пота. Я боюсь, что она задрожит, и Юнги заметит. Он заметит всё. Я прикасаюсь. К его щеке. Кожа оказывается на удивление гладкой, чуть шершавой от легкой щетины, тёплой. Он вздрагивает от прикосновения, но не отстраняется. Его глаза, широко раскрытые, тёмные и абсолютно недоумённые, наконец встречаются с моими. В них нет злости. Там паника, неловкость и какая-то детская потерянность. В эти десять секунд он не «четкий пацан», а просто Юнги. Испуганный, сбитый с толку, продавший кусочек своего пацанского достоинства за девяносто тысяч вон и мечту. Я должен что-то сказать. «Держимся, брат»? Что за ебанина вообще? Но слова застревают в горле комом. Я просто смотрю на него, чувствую, как горит моя ладонь, прилипшая к его скуле. Вся концентрация только на точке контакта кожи с кожей. — Ну всё, — хрипло шепчет он, и его дыхание касается моей ладони и запястья, от чего мурашит жёстко до самой лопатки. — Хватит, да? Я отдергиваю руку, как от огня. Ладонь горит, будто я сунул её в печку. Прячу её в карман олимпийки. Судорожно сглатываю, киваю. — Говори ты… — шиплю я. — Говори в камеру, что мы справимся. А сам начинаю сомневаться, что справлюсь. Он оборачивается к ноутбуку, лицо его багровое. — Ну… справимся, — бросает в объектив и тут же хватает банку с пивом, делает такой большой глоток, что давится и закашливается. Дзынь. Звук доната звучит как фанфары. Девяносто тысяч. Мы только что заработали девяносто тысяч за десять секунд прикосновения. В чат от taegistan приходит последнее на сегодня сообщение:

taegistan: Принято. Вы оба – талантливые актёры. Особенно ты, в чёрной олимпийке. Отдыхайте. Встретимся завтра в это же время. Подумайте, на что вы готовы ради общей цели. До завтра.

Юнги вытирает рот, не глядя на меня. — Ёб твою мать, — тихо ругается он, но в его интонации нет злости. Там усталость. И странная опустошенность. — Я пойду. Голова раскалывается. — Ага, — бурчу я. Моя рука всё ещё пылает от прикосновения. Он поднимается, идёт к выходу, чтоб уйти в свою комнату. В дверях оборачивается. — Завтра… ну, если это опять такое… Надо заранее цену набивать. А то нехер. — Набью, — обещаю я пустоте, в которой он вот-вот исчезнет. Дверь в мою комнату закрывается. Я остаюсь один в тишине с тихим жужжанием ноутбука. Я поднимаю свою дрожащую ладонь к лицу, к носу. От неё всё ещё пахнет его кожей, нашим дешёвым мылом и пивом. Я сижу так, не двигаясь, не знаю сколько. «Особенно ты, в чёрной олимпийке». Он видел. Он всё видел. И завтра будет новая игра. С новыми правилами. А я уже не знаю, чего боюсь больше — что Юнги сбежит, или что он останется. И что тогда мне придётся делать дальше?

***

Утро следующего дня начинается с завтрака от Юнги. Он, как обычно, пыхтит над тарелкой, вдалбливает в себя рис с таким видом, будто это его личный враг. Я сижу напротив, пью растворимый кофе и стараюсь не смотреть на его руки, которыми он сжимает ложку. Потому что стоит мне посмотреть на его руки — в голову лезет вчерашнее. Девяносто тысяч. Десять секунд. Щека под моей ладонью. А если бы он прикоснулся ко мне своими красивыми пальцами? — Чё вылупился? — спрашивает он, не поднимая головы. — Ничё. Задумался просто. Он хмыкает и продолжает жевать. После завтрака я ухожу в комнату, включаю ноутбук. Сайт. Приватный чат. Пусто. Сообщений от taegistan нет с самого вечера, с того самого «До завтра». Я обновляю страницу каждые полчаса, как припадочный. Нервы наматываются на кулак, а потом обратно. Юнги уходит на тренировку по баскетболу, хлопнув дверью. Я остаюсь один, пялиться в потолок и считать, сколько нам не хватает для концерта. Не хватает ещё дохренища. Если сегодня taegistan даст такое же задание… Или жестче. А если он попросит поцелуй? Я зажмуриваюсь. Нет. Этого не будет. Юнги не согласится. Это же… это вообще за гранью. Тут уже никакой «братской связью» не прикроешься. А если согласится? Я открываю глаза. Потолок старый, в желтых разводах из-за соседей сверху, затопивших нас ещё в позапрошлом году. Я смотрю на эти разводы и думаю: если он согласится — это будет только ради денег. Или нет? К вечеру начинают звенеть нервы. Я перебираю всю свою одежду, пытаясь понять, что надеть. Не для Юнги, для стрима. Для картинки. В итоге останавливаюсь на той же любимой олимпийке — похуй, она хотя бы не подчеркивает, что я весь вспотел от одной мысли о лучшем друге. Юнги возвращается в половину шестого, мокрый, злой и голодный. — Есть чё? — спрашивает с порога, швыряя сумку в угол. — Пельмени и кимчи. — Давай. Мы едим молча, сидя на кухне. Я пару раз ловлю на себе его взгляд — быстрый, колючий, тут же отведенный. Он явно хочет что-то спросить, но не спрашивает. Наконец, он отодвигает пустую тарелку. — Тэ, — обращается как обычно, значит не злится. — М? — Этот твой… тэгистен. Он сегодня чё, будет? — Должен. — Ну, — Юнги чешет затылок, волосы вздымаются в разные стороны. — Если он опять с этими… заданиями… ты скажи, что мы за ту же цену не согласны. Вчера было девяносто, значит сегодня минимум сто. Или сто десять. А если что-то такое… ну это… Он замолкает, подбирая слова. Я жду, стараюсь дышать ровно. — Если что-то совсем не по-пацански, то цену вдвое, — заканчивает он и утыкается в стол. Нихуя себе. Так он согласен даже на "не по-пацански"? Вот сейчас я ахуевлён. — Вдвое, — повторяю я и киваю ему с раскрытыми как у полоумного глазами. — Понял. Он кивает в ответ. Встает, идёт в ванную. Я слышу, как шумит вода — он моет руки. Потом лицо. Потом, кажется, просто стоит под краном, остывает. Я выдыхаю. Договорились. Цена вопроса растёт. И вопрос — тоже. В восемь вечера мы снова сидим на диване. Ноутбук на месте, камера работает. На столе — свежая пачка чипсов, банка пива, для антуража, и вода для Юнги. Он сказал, что от пива тупеет, а сегодня ему нужна ясная голова. Для торга. На моей памяти, с таким энтузиазмом, ещё никто не готовился к продаже собственных принципов. Я логинюсь на сайте. В основном чате болтается человек пять. Случайных. Кто-то пишет «привет», кто-то спрашивает, будем ли мы сегодня раздеваться. Юнги нервно похрустывает шеей, глядя в экран с видом нашкодившего кота. Приватный чат пуст. Проходит десять минут. Пятнадцать. Юнги начинает ёрзать. — Может, он не придёт? — Придёт, — говорю я, хотя внутри всё холодеет. А если не придёт? Если мы ему разонравились? Если вчерашнее было слишком скучным, и он слился, и теперь мы остались с этой камерой и дурацкими «привет, красавчики, подрочите друг другу» от случайных юзеров? Я снова обновляю страницу.

taegistan: Добрый вечер, парни. Рад, что вы здесь.

Я дергаюсь, будто от удара током. Юнги перегибается через моё плечо, читает сощурившись. — Ну наконец-то, — выдыхает он. — Мы тут ждем, ёпт.

taegistan: Вижу. Вы оба сегодня напряжены. Вчерашнее задание далось непросто?

Юнги, читая, кривится. — Нормально. Нечего в душу лезть. Работаем дальше.

taegistan: Хорошо. Тогда сразу к делу. Сегодня сумма не фиксированная. Сегодня — аукцион. Задание одно, цена определяется вашим исполнением. Чем естественнее, тем выше ставка. Наблюдатели будут оценивать. Я буду оценивать.

— Аукцион? — Юнги хмурится. — Это как? Кто больше даст? — Типа того, — киваю я.

taegistan: Задание. Один из вас должен поцеловать другого в щёку. Не в губы. В щёку. Максимально естественно. Как брат брата. Как поздравление с победой на игре. У вас есть контекст? Придумайте. Длительность — 5-7 секунд. Камера должна видеть лица. Начальная ставка — 55 000 вон. Каждый следующий поцелуй дольше 2 секунд — плюс 10 000 доната от меня. Если зрители подключатся — сумма множится. Время пошло.

Я оглашаю требования. Голос спотыкается на слове «поцеловать», но я выдавливаю его, как гной из старой раны. Юнги молчит. Он сидит, глядя в экран, и его лицо медленно, очень медленно наливается краской. Не злой, нет. Растерянный. Он смотрит на это слово — «поцеловать» — и, кажется, перебирает в голове все отговорки, все «не по-пацански», все доводы разума. И проигрывает им. — Пятьдесят пять косых, — говорит он наконец. — За щёку? Они там охренели? — Это начальная, — напоминаю я. — Дальше дороже. Он сглатывает. Я вижу, как дергается кадык под его гладковыбритым подбородком. — И кто… Кто кого? Я молчу. Сердце бьётся где-то в ушах, глухими, тяжелыми ударами. — Ладно, давай ты меня, — говорит он, не глядя на меня. — Только быстро. И без слюней. Он поворачивается. Его щека — та самая, к которой я прикасался вчера — оказывается в опасной близости от моих губ. — Ну? — выдыхает он с вызовом. — Чё застыл? Я наклоняюсь. Вдыхаю запах его кожи — мыло, пот, легкий аромат стирального порошка от свежей футболки. Касаюсь губами. На секунду прижимаюсь, чувствуя, как под моими губами теплеет его кожа, как напрягаются мышцы его скулы, как он замирает, почти не дышит. Семь секунд. Я считаю про себя. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Целую ещё раз, в ту самую маленькую родинку, ближе к носу. Две секунды. Замечаю, как жмурит глаза, видимо совсем не хочет видеть моё лицо так близко. Целую ещё, ближе к уголку губ. Ещё две секунды. Последний поцелуй ложится на острую скулу. Я бы целовал его и целовал, бесконечно, но отстраняюсь, боясь не сдержаться и поцеловать в губы. Он впервые за все годы нашей дружбы так близко и такой доступный. В чате творится что-то невообразимое. Цифры прыгают. 55 000… 65 000… 75 000… Кто-то из зрителей донатит с сердечками, кто-то пишет «вау», кто-то просто шлёт огонёчки. Экран мигает от уведомлений.

taegistan: 90 000. Плюс от меня. И множитель от аудитории. Итоговая сумма — 135 000. Засчитывается.

Юнги выдыхает. Я не понимаю, это выдох облегчения или чего-то ещё. Он хватает стакан воды, выпивает залпом, проливая на футболку. — Бля, — говорит он. — Это же почти билет. — Почти, — отвечаю я. Губы горят. Я облизываю их и чувствую привкус — соль, лосьон после бритья, и что-то очень теплое и живое.

taegistan: А теперь, давай поговорим без свидетелей. Ты, в черной олимпийке. Надень наушник. Пусть он не слышит. Это между нами.

Юнги смотрит на меня вопросительно. — Полюбас хочет предложить очередное ебанутое задание, — пожимаю плечами я, а у самого нервно трясутся поджилки. Сердце сейчас сделало такой кульбит, что, кажется, все аорты нахрен поотрывались, а пульс от испуга ебанул набатом по ушам. Я втыкаю наушник в одно ухо. Голос taegistan в динамике — низкий, спокойный, без возраста. — Ты хорошо справляешься, — говорит он. — Но ты слишком дрожишь. Это заметно. Расслабься и дыши ровнее. Я молчу, глядя в одну точку на экране. — Он согласился на поцелуй, — продолжает голос. — Ты понимаешь, что это значит? — Что нам нужны деньги, — выдавливаю я. — Да. И что ещё? Я молчу, чувствую внимательный взгляд Юнги, прилипший к моей щеке. В наушнике что-то тихо потрескивает и слышится ровное дыхание. — Что он тебе доверяет, — говорит taegistan. — Настолько, что готов переступить через свои «пацанские принципы». Ты думаешь, он сделал бы это с кем-то другим? Я хочу ответить. Что угодно — «да», «нет», «пошёл ты». Но язык присох к нёбу. — Завтра, — говорит голос, — я попрошу большего. Готовь его. И себя. Потому что я хочу увидеть чулки и красивое бельё. Связь обрывается. Я вытаскиваю наушник, сую в кейс и швыряю на стол. Пальцы трясутся. — Ну чё там? — спрашивает Юнги. — Всё нормально, — говорю я. — Завтра будем работать дальше. Только... — Только что? — нетерпеливо переспрашивает. — Он хочет, чтобы кто-то из нас надел чулки и бельё, — через силу произношу. — Чё бля?! — вскривает Юнги. — Какие ещё нахрен чулки и бельё? Мы ему не какие-то там шалашовки, чтоб плясать перед ним в чулках! Чувствую, что начинает закипать и тороплюсь его успокоить: — Расслабься, братан, — хлопаю его по плечу, хотя сам на нервяках, пиздец просто, — думай об этом как о работе. Лёгкие деньги, помнишь? И если уж на то пойдёт, я сам готов натянуть эти чулки хоть на член, лишь бы этот чел заплатил нам, и мы смогли поехать на концерт. — Легкие деньги, — кивает он сам себе. Понимаю, что нихуя они для него не лёгкие, потому что ломают понятия, по которым он всю жизнь прожил. Он кивает, тянется и зевает. — Тогда я спать. Заебался за день. Он уходит в свою комнату. Я остаюсь сидеть перед ноутбуком, глядя на пустой приватный чат. На губах всё ещё горит место прикосновения. Я трогаю их пальцем, будто проверяю, не стёрлось ли. Не стёрлось.

***

Я иду из магаза, в пакете шуршат трусы и чулки (не буду рассказывать как я их достал, это самое постыдное, что я делал в своей жизни), а в голове шуршит «Он согласился на поцелуй». Согласился. Сам. Даже цену не набивал. Значит ли это...? — Ты че лыбишься? — спрашивает консьерж дядь Ильнам, высовываясь из своей каморки. — Жизнь, — говорю я. — Понятно, — кивает он и снова ныряет в телик. Ничего тебе не понятно, дядь Ильнам. Мне самому ни хрена не понятно. В лифте я открываю пакет, заглядываю внутрь. Розовое — это, конечно, для полных отморозков. Юнги в розовом — это ядерный взрыв, после которого Хиросима покажется лёгким пуком. А вот черное… Чёрное я, кажется, видел в своих фантазиях чаще, чем собственное лицо в зеркале. Я закрываю пакет. Лифт дёргается, везёт меня на наш этаж, а вместе со мной везёт эту тихую, липкую панику: а что, если ему не понравится? Что, если я надену и он скажет: «Ну и хуйня, снимай обратно»? Что, если ему понравится слишком сильно — но не со мной, а просто в кайф, как новая тачка или дорогие кроссовки? Я так загоняюсь, что чуть не забываю выскочить на своём этаже. Дома пусто. Юнги на тренировке, будет только к шести. Я кидаю пакет на его кровать, сверху для маскировки кладу подушку. Типа это не я, само залетело. Потом сажусь за ноутбук. Открываю сайт. Приватный чат молчит, taegistan офлайн. Я пялюсь в пустое окошко, и внутри тихо, но настойчиво зудит: «Подумай. Цель ведь не только концерт, да?» Да, блядь. Не только. И хуже всего, что этот незнакомец, этот голос в наушнике, вытащил из меня правду быстрее, чем любой полицай на допросе. И теперь она лежит между нами, голая и беззащитная, и я не знаю, что с ней делать. В пять сорок семь я слышу, как в замке ворочается ключ. Юнги вваливается в квартиру, пахнет потом и залом. Скидывает кроссовки, швыряет сумку в привычный угол, идёт на кухню — я слышу, как журчит вода в раковине, как он пьёт прямо из чайника, жадно и громко. — Тэ! — орёт из кухни. — Жрать есть? — Пельмени! — ору в ответ. — Надоели! — А больше нихуя нет! Он возникает в дверном проёме, мокрый, красный, в своей расстегнутой олимпийке. — Надо затариться. У тебя деньги есть? — Есть, — киваю. — С вебкама. Он морщится, но не спорит. Стягивает олимпийку, бросает на пол, как делает это всегда. Ему плевать, где раздеваться, у нас всё равно общий шмот, мы ж братаны, а братаны должны делиться. Идёт в душ, я слышу, как он возится в ванной, как льётся вода, как он мычит какую-то прилипчивую херню из рекламы. А потом вдруг — тишина. — Тэ! — Чё? — Ты пакет на мою кровать положил? Нет, блядь, само залетело, ну. У меня внутри всё падает в шахту лифта. Сейчас будет орать и рычать, что я хуйню купил. — Да. — Понятно. Вода снова шумит в ванной. Я сижу, вцепившись в край стула, и пытаюсь угадать интонацию. Он сказал «понятно» — это «понятно, ты пидор» или «понятно, значит, сегодня опять этот цирк»? Или «понятно, ты всё ещё пытаешься свести меня с ума, и у тебя, блядь, получается»? Я выдыхаю. Хватит. Надо работать. В восемь мы снова на моём диване у экрана. Юнги сидит в баскетбольной форме — сказал: «так удобнее, и вообще не смотри на меня». Форма чёрная, с красными цифрами, на спине фамилия какого-то легендарного игрока, которого я не знаю. Ноги длинные, голые, до самого верха бёдер, и я стараюсь не смотреть туда, потому что если посмотрю, я пропал. — Чё пялишься? — спрашивает он, не глядя. — Ничё. Форма прикольная. — Ага. Он поправляет шорты, одёргивает майку. На коленке — свежая ссадина, он на тренировке, видать, убивался сегодня, как в последний раз. Мне хочется прикоснуться к этой ссадине пальцем, спросить, больно ли. Вместо этого я включаю камеру. В основном чате нас уже ждут. «Привет, красавчики», «вы сегодня такие милые», «у блондина ноги — огонь». Я читаю вслух, Юнги краснеет, я ревную, он матерится, но ноги не прячет. Привыкает, что ли. Приватный чат молчит. Пять минут, десять, пятнадцать. Юнги начинает нервничать, дёргает коленом. Я уже почти смирился с мыслью, что сегодня taegistan не придёт — ну, бывает, у всех свои дела, может, у него сессия или работа, или просто наебнулся с велика, — как вдруг:

taegistan: Добрый вечер. Я следил за общим чатом. Форма зачётная.

Юнги выдыхает с таким облегчением, будто ему зарплату подняли. — Спасибо, старались.

taegistan: Сегодня у нас будет сложное задание. Не физически — морально. Вы готовы?

Я читаю. Юнги хмурится, смотрит в экран, потом на меня. — А чё, у нас есть выбор? — Не, ну можем отказаться. — И сколько мы тогда заработаем? — Ноль. — Блядь, — он трёт затылок, поднимая вихор из блондинистых волос. — Ладно, давай. Чё у тебя там.

taegistan: Хороший настрой. Мне нравится. Тогда я хочу, чтобы вы поиграли для меня в небольшую игру. Ролевую. Ты, в олимпийке, будешь полицейским. А твой друг — подозреваемым. Ты его останавливаешь, проводишь обыск. Проверяешь, нет ли при нём оружия или запрещённых веществ. И в процессе обыска обнаруживаешь, что у него под одеждой… не совсем стандартная экипировка. Можешь говорить что угодно, импровизируй. Главное — чтобы выглядело естественно. И чтобы он тоже включился в игру.

Я снова озвучиваю. Чёртов голос садится на последней фразе. Юнги слушает, смотрит в одну точку. Потом медленно переводит взгляд на пакет, который притащил в мою комнату и бросил на стуле. — Он про это, да? — кивает на пакет. — Ага. — И чё, я должен в этом стоять? — Ну, типа да. — И ты меня будешь… обыскивать? — Типа того. Он молчит. Долго, очень долго. Пальцы теребят край шорт, на скулах играют желваки. Я уже готов сказать «да похуй, отменяем», когда он вдруг поднимается. — Ладно, — говорит он, не глядя на меня. — Ща переоденусь. Он идёт к стулу, берёт пакет. Стоит спиной, копается в нём, и я вижу, как у него краснеют уши. Я поверить не могу, что он правда это делает. Сбрасывает шорты, неловко путаясь в штанинах, под них даже бельё не соизволил надеть после душа. Вижу его голую задницу и еле сглатываю вязкую слюну. Он натягивает чулки — чёрные, блестящие, в мелкую сетку. Я смотрю, как ткань ползёт по его икрам, коленям, бёдрам, облегает каждую мышцу. Потом трусы — те самые, чёрные, с какой-то веревкой и бусинами. Он возится долго, матерится, поправляет, снова матерится. Я бы и за час не понял, как всё это натягивается и на какое место, а он, блядь, за десять минут управился. Когда поворачивается, лицо у него красное, как у варёного рака, но взгляд — упрямый, дерзкий, почти вызывающий. Пиздец. — Ну, — говорит он, разводя руки в стороны. — Смотри, чё получилось. Я смотрю. Я, блядь, пялюсь, как последний извращенец, потому что отвести взгляд нет сил. Чёрное кружево на паху, член уютно устроился в этой клетке, нитки и бусины на пояснице. Ноги в чулках длинные, сильные, блестят в свете монитора. Он стоит передо мной в кружевных трусах и бейсбольной майке, и в этом есть что-то настолько неправильное, настолько — «не по-пацански», что у меня внутри всё переворачивается. Не хочу показывать его такого кому-то ещё, это зрелище должно быть только для меня. Моим. Он должен быть моим, чёрт возьми. — Нормально, — хриплю я пересохшим горлом. — Садись давай. Он садится рядом. Колено снова начинает дергаться. Я поворачиваюсь к камере.

taegistan: Великолепно. Начинайте.

Я встаю. Юнги поднимает на меня глаза, в них — смесь страха, любопытства и ещё чего-то, чего я не могу опознать. — Руки, — говорю я. — Чё? — Подозреваемый, руки чтоб я видел. К стене. Он медленно поднимается, упирается ладонями в стену за диваном. Стоит ко мне боком, профиль четкий, напряженный. Я подхожу сзади. Сердце колотится где-то в горле, или в ушах, или вообще уже где-то снаружи, мать его. — Стоял тут? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал грубее. — Чего ждём, а? — Ничего, — отвечает он, и в голосе проскальзывает эта его вечная обиженность. — Просто стою. — Просто стоишь, — повторяю я. — А ну, давай проверим, с чем стоишь. Я кладу руки ему на плечи. Веду вниз, по спине, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы. Он вздрагивает, но не отстраняется от моих рук. Опускаюсь ниже, к пояснице. Там, где верёвка, бусины, голая кожа между ними. Под моими пальцами расцветают мурашки. Я ухмыляюсь. — Так, — говорю я. — А это что у нас? Он молчит. Я слышу его дыхание — частое, рваное. Провожу пальцем по верёвке, чуть натягиваю. Бусины щелкают друг о друга. — Я задал вопрос. Отвечать! — Трусы, — выдыхает он. — Трусы, — повторяю я. — А чё за трусы? Я таких у пацанов не видел. Молчит. Я вижу, как дёргается кадык на его шее. — Не знаю, — шепчет он. — Просто… понравились. У меня внутри всё обрывается. Понравились. Он сказал «понравились». Не «ты сам дал», не «для стрима», а «понравились». Я сглатываю, пытаюсь вспомнить, что мы вообще-то играем. — Понравились, значит, — тяну я. — Ну-ка, покажи, что там ещё. Я опускаюсь ниже, к бедрам. Чулки-сетка, а под ними — горячая, напряжённая кожа. Я провожу ладонью по его ничем не прикрытой заднице, медленно, почти невесомо. Он выдыхает сквозь зубы, подаётся назад, к моей руке. Случайно? Нарочно? Я не знаю. Не могу думать. — Оружие есть? — спрашиваю, и голос хрипит. — Нет, — отвечает он. — А это? — я касаюсь пальцами того, что спереди, сквозь приятное на ощупь кружево. Там твёрдо, горячо. Он дёргается, будто током ударило. — Это что, запрещённое вещество? Оружие? Он молчит. Я чувствую, как колотится его пульс — через ткань, через кожу, через весь этот дурацкий, невозможный сценарий. Самого трясёт и хочется распустить руки, но держусь из последних сил. — Отвечай, — командую я. — Не знаю, — шепчет он. — Проверь. Я замираю. Смотрю на его выбеленный затылок, на красные уши, на руки, всё ещё прижатые к стене. Он не двигается. Ждёт. И тут — дзынь.

taegistan: 180 000. Плюс бонус от зрителей. Итог: 259 000. Задание выполнено на 200%. Вы оба — прирождённые актёры.

Трансляция выключается. На самом интересном, блядь, я только начал входить во вкус. Я отдёргиваю руки, будто обжёгся о его раскалённое тело, и поправляю свои спортивки, под которыми, кажется, стояк прятать вообще бесполезно. Юнги тоже отлипает от стены, бухается на диван, хватает бутылку с водой, пьёт жадно, захлёбываясь. Я сажусь рядом. Смотрю в экран, где прыгают цифры, и не вижу их. — 259 000, — говорю. — У нас есть почти два билета. — Ага, — кивает он. — Если завтра соберём столько же, в пятницу уже можно брать и не париться. — Ага. Он ставит бутылку, вытирает рот тыльной стороной ладони. Смотрит на свои ноги в чулках, на трусы, на верёвки с бусинами. — Тэхён. — М? — Думаешь… нормально, что у меня встал? — он кивает на пах, тянет на него майку, чтоб прикрыть стояк, и лицо у него при этом такое, будто он признаётся в убийстве. Я клянусь, никогда в жизни не видел его таким потерянным и... Слабым? Я сглатываю. — Нормально. Это ж реакция. На прикосновения. Ты ж не специально. — Ага, — повторяет он. — Не специально. Он сидит, смотрит перед собой, и я вижу, как он медленно, очень медленно осознаёт, что только что произошло. Что он позволил мне себя трогать. Что он сам сказал «проверь». Что у него член встал от того, как мои пальцы скользили по его коже. Я жду. Сам не знаю, чего. Может, что он встанет и уйдет. Может, что пошлёт меня нахуй. Может, что посмотрит на меня — и наконец увидит. Он поднимает глаза. — Сними, — говорит. — Чего? — Чулки эти. И трусы. Мне неловко как-то. — Ага, — отвечаю надломленно. Серьёзно? Просит меня? Я ж накинусь на него, если раздену сам. Вот же зараза. — Сейчас. Я протягиваю руку, касаюсь резинки на его бедре. Он не отстраняется. Я тяну чулок вниз, медленно, ткань ползет, открывая бледную шелковистую кожу. Вижу, как по ней бегут мурашки, вслед за моими пальцами. Он смотрит, как я это делаю. Не на чулок — на мои руки. На мои пальцы, которые скользят по его ноге, почти гладят. — Больше не будем, — вдруг говорит он. — Чего? — я поднимаю на него взгляд. Щёки пылают, выглядит зажато и даже испуганно. — Это. Игры эти. Завтра скажем ему, что хватит. Я замираю с чулком в руке. — Денег же не соберём. — Соберём. Как-нибудь. На стройку пойдём, мешки таскать. Всё равно, чуть-чуть осталось до нужной суммы. Он смотрит на меня. В упор. Своими тёмными глазищами, в которых сейчас нет ни паники, ни вызова. Там что-то другое. Что-то, от чего у меня останавливается сердце. — Тэ, — говорит он. — Ты как сам вообще? — В смысле? — Ну, — он мнётся, опять чешет лохматый затылок. — Ты это… переживаешь? Из-за всего этого? Ну... Не по-пацански как-то выходит всё. Я не знаю, что ответить. Переживаю? Я, блядь, каждую ночь не сплю, прокручивая в голове каждое твоё движение, каждое слово, каждый взгляд. Я, блядь, кончаю под звук твоего дыхания за стеной. Я, блядь, люблю тебя так, что это физически больно и грудную клетку раздирает изнутри. — Нормально, — говорю. — Всё норм. Он кивает. Медленно, будто принимает какое-то решение. — Ну, — говорит. — Тогда ладно. Он встаёт, идёт в свою комнату. На пороге оборачивается, всё ещё в одном чулке и кружевных трусах, которые старательно пытается прикрыть майкой. — Спокойной ночи. — Ага. Спокойной. Дверь закрывается. Я сижу в тишине, с чулком в руках, и пытаюсь понять, что это было. «Тогда ладно» — это «тогда ладно, я пошел спать»? Или «тогда ладно, продолжай»? Или «тогда ладно, я, кажется, тоже»? Я сжимаю чулок в кулаке, подношу к лицу, как ебанутый извращенец, отвечаю. Пахнет им. Гелем для душа, немного дезодорантом, чем-то тёплым и живым. Завтра мы скажем taegistan, что хватит. Что мы сами. Сами как-нибудь разберёмся. Я вру. Я знаю, что вру. Потому что без него — без этого незнакомца, без этих заданий, без этого разрешения прикасаться к Юнги и видеть, как он краснеет и не отстраняется — я не знаю, как сделать следующий шаг. Я не знаю, как сказать ему то, что должен был сказать годы назад. Я не знаю, нужны ли мне на самом деле эти грёбанные билеты на концерт. Я знаю только, что в соседней комнате спит человек, от которого пахнет домом, и что завтра я снова буду искать повод к нему прикоснуться. Даже если для этого придётся продать всю свою пацанскую гордость по кусочкам, по одному заданию, по одному дзынь-уведомлению. Я выключаю ноутбук. В комнате темно, тихо, только сосед сверху иногда топает. Я ложусь на диван, накрываюсь пледом, закрываю глаза. В голове — его голос: «Проверь». Я проверяю. И проваливаюсь в сон.

***

Утро снова пахнет его фирменным завтраком. Я выползаю из комнаты, сонный, нечёсаный, натыкаюсь взглядом на Юнги — он сидит за столом в шортах и майке, уплетает какую-то кашу и смотрит в телефон. На ногах — ничего. Чулки вчера снял, трусы тоже. Но я всё равно вижу их, когда закрываю глаза, и в штанах снова становится тесно. — Доброе, — мычит он с набитым ртом. — Угу. Сажусь напротив, тянусь за чайником. Он пустой. Юнги, зараза, выдул всё вчера от нервов. Я иду к раковине, набираю воду, ставлю греться. Возвращаюсь — он всё так же смотрит в телефон, но теперь на экране не лента тик-ток, как обычно, а наш вчерашний стрим. — Ты чего? — спрашиваю. — Смотрю, — отвечает. — Мы там… нормально смотрелись? Я заглядываю через плечо. На экране — мы. Я стою сзади, руки у него на поясе, он у стены. Качество так себе, свет от монитора выхватывает только силуэты, но даже так видно, как я медлю перед тем, как коснуться. Как он ждёт. Ну пиздец. — Нормально, — говорю. — Как в кино. — Ага, — кивает он. — Пиздато. Он выключает видео, доедает кашу. Я смотрю на его затылок, на вихор, который вечно торчит, и думаю: «Как в кино». Для него это кино. Для меня — хроника внутреннего разложения. — Сегодня сколько надо собрать? — спрашивает он, споласкивая тарелку. — Ещё тысяч сто восемьдесят, двести. — Нормально. Вчера за час сделали. Он вытирает руки о штаны, поворачивается ко мне. Взгляд — спокойный, деловой. Как будто мы обсуждаем план закупок в супермаркете. — Если этот твой тэгистен опять придёт с играми, я готов, — говорит он. — Только давай без этого… ну, ты понял. Я не понял. Совсем нихуя не понял. Без чего? Без обысков? Без трусов? Без того, чтобы я трогал тебя, а ты дышал так, будто бежишь стометровку? — Без чего? — уточняю. — Ну, — он тушуется. — Чтоб не как вчера. — В смысле не как вчера? — я чувствую, как начинает звенеть внутри от нервяка. — Ты сам сказал «проверь». — Я сказал, потому что надо было! — он краснеет, отворачивается. — Для дела. — Для дела, — повторяю. — Ага. Молчим. Чайник закипает, щёлкает выключателем. Я иду наливать кофе, просто чтобы не стоять и не смотреть на него. — Тэ, — говорит он в спину. — Ты чё злишься? — Не злюсь. — Злишься. Я ж вижу. Я поворачиваюсь. Он стоит, прислонившись к косяку, руки скрестил на груди. Лицо серьёзное, без дураков. — Я просто не хочу, чтобы ты думал, что мне это… ну, в кайф, — говорит он. — Мне не в кайф. Я ради бабла терплю. Понимаешь? — Понимаю, — говорю. Я всё понимаю. Терпишь. Терпишь мои руки на своей заднице, терпишь чулки и трусы, терпишь, когда я дышу тебе в затылок. Терпишь. Как зубную боль, как диету, как дождь в футбольный день. — Ну и хорошо, — кивает он. — Тогда погнали работать. Он уходит в комнату. Я стою на кухне, сжимаю кружку так, что пальцы белеют. «Мне не в кайф». Вот и весь ответ. Спасибо, Юнги, что прояснил. В восемь вечера мы снова перед ноутом. Юнги опять в форме, но сегодня добавил бейсболку козырьком назад. Сказал, что так увереннее. Я в своей родной олимпийке, под которой всё заледенело от предчувствия, кажется, я с ней уже сросся. В основном чате нас уже ждут знакомые ники. Hornyboy777 вернулся, требует пресс. Bigcockkk опять хочет члены. Кто-то новый, LovelyMuffin, присылает сердечки и спрашивает, будем ли мы сегодня «делать шоу». Юнги читает, фыркает, но позу не меняет. Сидит, нога на ногу, бейсболка на затылке. В 20:14 приходит он.

taegistan: Добрый вечер. Вижу, настроение боевое.

— Вечер добрый. Работаем, — отвечаю я.

taegistan: Вчера вы меня приятно удивили. Особенно финальный момент. Ты, в олимпийке, — твоя импровизация была выше всяких похвал. А ты, в форме, — твоя реакция… скажем так, очень убедительная.

Юнги читает всё так же через моё плечо, щурится, пытаясь лучше разглядеть. — Чего он там про реакцию? — Говорит, ты хорошо сыграл. — А, — он отводит взгляд. — Ну, старался.

taegistan: Сегодня будет одно, но сложное задание. Без ролевых игр, без реквизита. Только вы двое. Только честность.

Я читаю вслух. Юнги напрягается, дёргает плечом, но кивает в согласии. — Готовы? — спрашиваю у него. — Ага. Давай.

taegistan: Задание. Вы должны смотреть друг другу в глаза. Одну минуту. Не отводить взгляд. Не говорить. Просто смотреть. Потом — тот, кто в чёрном, должен задать один вопрос. Любой. А тот, кто в форме, — ответить. Честно. Цена — 350 000. Плюс зрительские донаты. Начинайте.

Я зачитываю вслух условия. Голос срывается на «триста пятьдесят косарей». Юнги молчит. Смотрит на экран, потом на меня. Потом медленно поворачивается всем корпусом. — Ну, — говорит. — Давай. Мы сидим друг напротив друга. Камера ловит нас в профиль. В основном чате пишут «интересно», «интимно», «давайте, парни», «поцелуйтесь». Я их не вижу. Я вижу только его. Глаза у него тёмные. Я всегда это знал, но сейчас, когда нельзя отвести взгляд, я понимаю, что никогда не смотрел в них так долго. В них есть крапинки — серые, почти незаметные. И ободок вокруг зрачка темнее, чем сама радужка. И ресницы чёрные, длинные, чуть завиваются на концах. Он моргает. Я не моргаю. Я боюсь упустить хоть одну секунду. Сначала он держится спокойно. Потом начинает слегка ёрзать. Потом его взгляд дёргается влево, вправо, вверх, бегает по моему лицу — и возвращается к глазам. — Не отводи, — шепчу я. — А я и не отвожу, — шепчет он в ответ. Его зрачки расширяются. Я знаю этот признак — возбуждение, страх, адреналин. У меня, наверное, такие же, если вовсе не перекрывают всю радужку. В комнате тихо, только гудит ноутбук и где-то в горле стучит моё сердце, или где-то в затылке, или, хуй знает, может уже в космосе. Я еле выдерживаю. Запихиваю руки в карманы олимпийки, чтоб он не заметил, как они дрожат. — Сколько уже? — спрашивает он. — Полминуты. Он сглатывает. Я вижу, как дёргается его кадык. Он облизывает губы — быстрый, нервный жест. — Тэхён, — зовёт он. — М? — Ничего. Просто… — видимо вспоминает, что приказано было молчать. Он замолкает. Смотрит. Я тону в этом взгляде, захлёбываюсь, иду ко дну. — Минута, — говорит он. — Давай вопрос. Я не готов. Я думал, у меня будет время придумать что-то умное, что-то отвлечённое — «какая у тебя любимая группа», «что будешь делать после универа». Но сейчас, глядя в его глаза, я понимаю, что не могу врать. Не ему. Не после минуты тишины и возбуждённого взгляда глаза в глаза. Спрятанными в карманах пальцами всё это время нервно катаю катышки из какого-то мусора. — Ты вчера сказал, что тебе не в кайф, — говорю я. — А если бы не деньги? Если бы никто не платил и не смотрел? Если бы мы просто сидели здесь, вдвоём, и я бы… трогал тебя. Тебе бы было в кайф? Он замирает, плечи напрягаются. Я вижу, как вопрос входит ему в грудину, как пуля в мишень. Вижу, как он пытается отвести взгляд — и не может, потому что задание, потому что камера, потому что я смотрю и жду. — Это вопрос? — шепчет он. — Да. — Я должен ответить честно? — Да. Он молчит. Долго, очень долго. В основном чате уже упало триста пятьдесят тысяч, посыпались донаты, taegistan написал «подождите, они разговаривают». Но я не читаю. Я смотрю на него. — Не знаю, — говорит он наконец. — Я не думал. — Подумай сейчас. Он снова трёт свой чёртов затылок, нервно, быстро. Бейсболка съезжает набок, он её поправляет, но не снимает. — Ну, — говорит он. — Если бы никто не видел… и если бы это был не ты, а кто-то другой… то нет, наверное. Не в кайф. У меня внутри всё обрывается. — А если я? — допытываю. Голос хриплый, чужой. — Если я — тебе в кайф? Он смотрит на меня. В его глазах — буря. Растерянность, страх, что-то ещё, что он сам, кажется, только сейчас в себе обнаруживает. Взгляд мечется от лица, к моим рукам, спрятанным в карманах олимпийки. — Я не знаю, — повторяет он. — Я… блядь, Тэхён. Ты чё? Я ничего не отвечаю. Я смотрю на него. Жду. Дзынь.

Задание выполнено, — пишет taegistan. — 350 000 + донаты 150 000. Итог: 500 000. Вы свободны.

Звук завершения трансляции. Юнги выдыхает, сразу отворачивается, хватает свою бутылку с водой. Пьёт жадно, давится, будто только что чуть не сдох от жажды. Я тем временем сижу, смотрю в экран и не вижу цифр. — Я спать, — говорит он. — Устал. — Ага. Он уходит. Дверь закрывается. Я остаюсь один. В приватном чате вдруг прилетает:

taegistan: Ты задал правильный вопрос. Он ещё не готов на него ответить. Но ты посеял зерно.

Я не отвечаю. Выключаю ноутбук, ложусь на диван, смотрю в потолок. В голове — пустота и звон. Через полчаса дверь в мою комнату вдруг скрипит. — Тэ, — зовёт Юнги из темноты. — Ты не спишь? — Нет. Он входит, садится на край дивана. Я чувствую его вес, тепло, запах — он мылся, пахнет гелем для душа, свежестью, чистотой, собой. — Я там лежал и думал, — говорит он. — Про твой вопрос. Я молчу. Жду. — Ну, — он мнётся. — Если честно, то я не знаю, в кайф мне или нет. Я никогда… ну, не думал про это. А потом ты начал трогать, и я как-то… перестал соображать. Он замолкает. Я слышу его дыхание — частое, неровное. — И сейчас, — продолжает он после паузы. — Я сижу тут и думаю: а если бы ты снова? Я бы отодвинулся или нет? — И? — мой голос — шёпот. — Не знаю, — говорит он. — Наверное, нет. Я медленно сажусь. Мы рядом, в темноте, лиц друг друга почти не видно. Только контуры, только дыхание, только тишина между словами. — Юнги, — зову его я. — М? — Можно я тебя поцелую? — слетает с губ очень тихо, но он меня точно слышит. Он замирает. Я клянусь, я слышу, как бьётся его сердце — или это моё, уже не разобрать. — Это тоже задание? — шепчет он. — Нет. Это моё желание. Он молчит. Секунда, две, три. А потом — медленно, очень медленно — наклоняется вперёд. Его губы находят мои в темноте. Сначала робко, неуверенно, будто спрашивая разрешения. Потом — смелее, теплее, глубже. Пахнет мятой — он почистил зубы перед тем, как зайти. Пахнет гелем для душа, чистым бельем, им. Только им. Я кладу ладонь ему на щёку — туда же, куда хотелось вчера, позавчера, всегда. Он не отстраняется. Он прижимается щекой к моей руке, выдыхает в мой рот, и в этом выдохе — всё, что он не сказал, не признал, не позволил себе подумать. Снова целует, втягивает и лижет мои губы. Приятно, чертовски приятно целовать его в ответ, знать его вкус. Мы отрываемся друг от друга спустя какое-то время. Тишина. Темнота. Я слышу, как он дышит — часто, сбивчиво. Хочу притянуть его обратно, но... — Ну, — говорит он. — Я пойду. — Ага. Он встает, идёт к двери. На пороге останавливается. — Тэ. — М? — Это было… не как за деньги. Он уходит. Дверь закрывается. Я падаю на подушку, прижимаю ладонь к губам. Их всё ещё греет фантомный остаток его поцелуя. Пахнет мятой. Им. В комнате тихо. Сосед сверху топает. Где-то лает собака. А я лежу и улыбаюсь в темноту, как последний конченый романтик. Мы уже собрали нужную сумму и даже больше. А завтра будут новые задания? Новые вопросы, на которые у него пока нет ответов? А если нет? Может не стоило его отпускать вот так просто? Вдруг он больше не позволит прикоснуться к себе? Если он снова будет говорить, что всё это хуйня и не по-пацански, клянусь, я запрусь в своей комнате и останусь тут жить. Буду приманивать голубей на окно и жрать их прямо сырыми, но не выйду отсюда, лишь бы больше не встречаться глазами с Юнги после всего, что произошло между нами за последние пару дней. Но, блядь, сегодня он поцеловал меня в ответ. Не за деньги. Просто так. Я закрываю глаза. В голове крутится его голос: «Наверное, нет». Значит, не отодвинется. Значит, можно снова. Я засыпаю с улыбкой, которую не могу стереть с лица.

***

Утром я, как обычно, воскресшим мертвецом выползаю из комнаты, тру глаза, нахожу на кухне Юнги — он сидит на своём месте, уставившись в одну точку. Ложка застыла на полпути ко рту, каша с неё медленно сползает обратно в тарелку. — Ты чё залип? — спрашиваю. — А? — он вздрагивает, ложка звякает о край тарелки. — Ничего. Задумался. Я сажусь напротив. Охота потянуться к нему, поцеловать так же, как прошлой ночью, но он не смотрит на меня. Смотрит в тарелку, в окно, на свои руки — куда угодно, только не в мою сторону. На затылке вихор торчит, уши красные. Майка надета задом наперед, этикетка торчит у горла. Я молчу. Наливаю кофе. Жду. — Слушай, — говорит он наконец. — Это вчерашнее… Вот оно. Сейчас начнёт затирать про понятия пацанские и прочее. — М? — отзываюсь, а сам уже мысленно прикидываю, что можно утащить к себе в комнату из наших скудных запасов круп и продуктов, на что могут слететься голуби. Голуби едят рис? А пельмени? — Ну, это… — он колеблется, крутит ложку в своих красивых пальцах. — Забей. Я не про то. — А про что? Он поднимает глаза. Быстро, почти испуганно, и снова отводит. — Задания сегодня будут? — спрашивает он деловым тоном. — Сумму ведь уже добили. — Можно подзаработать ещё, — говорю я, и чувствую облегчение от того, что не услышал то, чего ожидал. — На мерч, на гулянку, можно тусануть в каком-нибудь чётком клубешнике. Он кивает. Сосредоточенно, даже серьёзно. Как во время игры, когда проигрываешь на два очка и осталась минута до финала. — Я готов, — говорит он. — На всё готов. Только чтобы быстро и без этого… Он замолкает. Я знаю, что он хочет сказать. Без разговоров. Без вопросов. Без того, чтобы смотреть в глаза минуту, а потом целовать в темноте. — Без чего? — спрашиваю. Он смотрит на меня. Долго. Взгляд тяжелый, ищущий. — Без непоняток, — говорит он. — Давай просто работать. — Давай. Он доедает кашу, моет тарелку, уходит в свою комнату. Я сижу на кухне, смотрю в окно, допиваю холодный кофе. Внутри — пустота и звон. «Без непоняток». А если всё, что между нами — это и есть сплошные непонятки? Если я сам себе уже несколько дней не могу объяснить, где кончается игра и начинается жизнь? В четыре часа мы идём в магазин. Юнги молчит, я молчу. Он берёт с полки какую-то крупу, смотрит на неё, ставит обратно. Берёт рис, тоже ставит. В итоге покупает пельмени, потому что пельмени — это безопасно, это понятно, это не требует выбора. На кассе девушка улыбается ему: «Скидочную карту не хотите?». Он краснеет, мычит что-то невнятное. Я расплачиваюсь — с вебкам-счёта, мать его. Выйдя на улицу, он вдруг останавливается. — Тэ. — М? — А это нормально, что мы столько заработали? — Нормально. Мы же работали, и нам заплатили, — вообще не понимаю к чему он задаёт такой вопрос. Он странный в последнее время. Хотя... Засветись я в кружевных трусах и чулках перед камерой и десятками зрителей, ещё и с лучшим другом в обнимку, на которого у меня внезапно встал, наверно тоже ходил бы с кашей в голове. Но в моих пацанских принципах нет ограничений в чувствах к пацанам или девчонкам, а вот у Юнги... Кажется, он никогда не сможет забыть этот свой позор. — Ага, — он мнётся на месте. — Работали. Он смотрит на свои кроссовки, на пакет с пельменями, на лужу у крыльца. Потом поднимает глаза. — А если бы не работа? — спрашивает он. — Если бы просто так? У меня сердце пропускает удар. — Что — если бы просто так? — Ну, — он опять мнётся, весь какой-то дёрганый сегодня. — Вчера. Ты спросил… можно поцеловать. А я согласился. Это же не за деньги было, да? — Нет, — говорю. — Не за деньги. Он кивает. Медленно, будто принимает какое-то важное решение. — Понятно, — говорит он. — Пошли. Да что там тебе, блядь, понятно? Почему мне одному нихуя не понятно? Что за заковыристые вопросы? Чего он хочет ими добиться? Господи, блядь, я с ума с ним сойду! Мы идём домой. Он несёт пельмени. А я несу чувство, что между нами что-то сдвинулось. Совсем чуть-чуть. Как тектоническая плита, которая на миллиметр сместилась к другой. Вечером мы готовимся к стриму. Юнги дольше обычного торчит в ванной, я слышу, как он там возится, как чём-то шуршит. Выходит — в баскетбольной форме, свежий, пахнет гелем для душа. На ногах — ничего. Но я знаю, что чулки лежат рядом, под моей подушкой. На всякий. — Надевать? — спрашивает он, кивая на них. — Если тэгистен попросит. — А если не попросит? — Тогда не надо. Он кивает. Садится на диван, поправляет бейсболку. Сегодня она надета козырьком вперёд — значит, настроен серьёзно. В 20:00 мы включаем камеру. В основном чате сразу плюс десять человек. Hornyboy777 шлёт сердечки, Bigcockkk требует «шоу, но лучше с членами», LovelyMuffin спрашивает, скучали ли мы. Юнги читает, хмыкает, но не комментирует. В 20:07 — приват.

taegistan: Добрый вечер, парни. Сегодня финальный день вашего марафона? Судя по сумме в цели, вам перепало даже больше нужного.

— Да, решили подзаработать на развлечения в столице.

taegistan: Отлично. Тогда я приготовил для вас особенное задание. Оно будет состоять из трех частей. Если справитесь — заработаете приличную сумму + бонус. Если нет — ну, значит, придётся искать другие способы.

Юнги сглатывает, но кивает. — Давай, — говорит. — Че уж там.

taegistan: Часть первая. Вы должны сидеть в обнимку. Не просто плечом к плечу — он у тебя под боком, твоя рука у него на плече, его голова — у тебя на груди. Максимально естественно, как будто вы смотрите кино. Время — 15 минут. Цена — 180 000.

Я читаю. Голос ровный, хотя внутри всё дрожит. Мы никогда не обнимались. Обычно, Юнги такое не нравилось. Он слушает зачитанные условия, смотрит в экран, потом на меня. Медленно, очень медленно подвигается ближе. Я обнимаю его за плечи, притягиваю к себе. Он упирается затылком мне в ключицу, замирает. — Так нормально? — шепчет. — Ага, — шепчу в ответ. Идеально. Он уже привычно пахнет гелем для душа. И чем-то своим, неуловимым. Я смотрю в камеру и улыбаюсь, как идиот. В основном чате — шквал донатов. Сердечки, огонёчки, «какие милые», «это лучшая парочка». Я их не вижу. Я чувствую только его вес, его дыхание, его пальцы, которые нервно теребят край моей олимпийки. — Пятнадцать минут, — говорит он. — Долго. — Терпи. Он вздыхает. Я чувствую, как поднимается и опускается его грудь. Как бьётся сердце — быстро, часто. — Тэ. — М? — А это тоже работа? Я молчу. Потому что не знаю, что ответить. Потому что если это работа, то почему мне так хорошо? И если это работа, то почему я боюсь, что она закончится? — Не знаю, — говорю я. — А тебе кажется, что работа? Он молчит. Долго, очень долго. Пятнадцать минут тянутся вечность. — Нет, — говорит он наконец. — Не кажется.

taegistan: Отлично. Часть вторая. Вы должны раздеть друг друга. Не до конца, только верх. Медленно, как в замедленной съёмке. Смотреть в глаза. Не разговаривать. Цена — 260 000.

Юнги слушает, как я читаю сообщение. Его дыхание сбивается, он закашливается, но быстро приходит в норму. — Давай, — говорит он неожиданно. Мы садимся лицом друг к другу. Я тянусь к его майке, пальцы дрожат, ладони потные. Он смотрит на меня — не отрываясь, не моргая. На бледных щеках проступает розоватый румянец. Я поддеваю ткань, медленно тяну вверх. Его живот открывается — пресс, татуировка на ребрах, тонкая дорожка волос от пупка вниз. Он приподнимает руки, майка летит на пол, вместе с бейсболкой. Сидит передо мной голый по пояс, и я не могу дышать. Множество раз видел его без верха, но то, что творится сейчас, это совершенно другое. — Теперь ты, — шепчет он. Тянет ко мне руки, расстёгивает олимпийку, вжикая молнией, и тянет её с плеч. Смотрит, как я путаюсь в рукавах, и вдруг улыбается — коротко, нервно, но улыбается. Затем хватается за край белой футболки, стягивает её через голову мучительно медленно. — У тебя шрам, — говорит он, касаясь пальцем моего плеча. Опять забыл, что сказано было молчать. — В детстве, — киваю. — С дерева упал. — Помню. Ты тогда плакал. — Не плакал я. — Плакал, — он улыбается шире. Я в эту улыбку влюблён с пятого класса. — Я видел. Мы сидим голые по пояс, смотрим друг на друга, и между нами — 260 000 вон и молчание, которое говорит больше любых слов.

taegistan: Молодцы, парни. Часть третья, финальная. Вы должны сказать друг другу то, что давно хотели сказать. Самое важное. Самое сокровенное. То, чего боитесь. То, без чего не можете жить. И поцеловаться. Не в щеку. В губы. Долго. Честно. Цена — удвоенная сумма сегодняшнего доната. Плюс бонус, если я поверю в вашу искренность.

Я читаю. От цены задания голос срывается и пропадает на последнем слове. Юнги смотрит на меня. В его глазах — паника, непонимание и что-то ещё, чему он сам, кажется, не может подобрать название. — Это задание? — шепчет он. — Да. — И в конце мы должны?.. — Да. Он молчит. Секунда, две, три. Потом медленно кивает. — Ты первый, — говорит он. Я долго смотрю на него. В его тёмные глаза, на вихор, который вечно торчит, на татуировку на рёбрах — дракон, он набил её в семнадцать, сбежав из дома, и месяц скрывал от матери. На шрам на брови — в третьем классе мы подрались с пацанами из соседнего двора, он закрыл меня собой и получил камнем, чуть сам без глаза не остался. На руки, которые таскали меня пьяного из клубов, кормили с ложки, когда болел и не было сил пошевелить даже мизинцем, стирали мои носки, потому что «у тебя руки не из того места». На него всего — такого родного, такого далекого, такого моего и совсем не моего. — Юнги, — начинаю я, решаясь, наконец, высказаться. Другого шанса у меня может не быть. — Я тебя люблю. Думал, он врежет мне по башке или пнёт в живот, а он замирает и, кажется, не дышит. Зрачки почти перекрывают без того тёмные радужки. — Давно, — продолжаю я, не заметив на его лице ни приступов злости, ни рвотных позывов. — Очень давно. С того лета, когда мы в лагере смотрели порно в палатке, а ты сидел рядом, и я думал, что у меня сердце выскочит. Со школы, когда ты разбил нос моему обидчику и сказал, что «за своих заступаться надо». С первого дня, как тебя увидел в третьем классе. Ты не думал, а я уже влип по полной программе. Он смотрит мне прямо в глаза. И реально не дышит. Я вижу, как дёргается его кадык. Лицо начинает краснеть. Злится? Кажется, ещё немного и взорвётся криком с посылами хуй не знает куда. — Я знаю, что ты не такой, — решаю закончить начатое, не могу больше держать всё в себе, не после такого. — Знаю, что тебе это не надо. Что для тебя я просто друг, братан, сосед. Что ты терпишь мои прикосновения только ради денег. И это нормально. Я всё понимаю. Но сегодня задание — говорить правду. И я говорю. Я люблю тебя. Я замолкаю. В комнате тихо, только гудит ноутбук. В основном чате — шквал сообщений, донаты сыплются градом, taegistan написал «...», но я не читаю, не вижу. Я смотрю на него. Он сидит, опустив голову. Пальцы сцеплены в замок, костяшки белые, кажется вот-вот лопнет кожа. Я вижу, как вздрагивают его плечи. — Юнги, — зову его. — Ты чего? Он поднимает голову. Глаза мокрые, красные, нос распух. — Блядь, — шепчет он хрипло и сломанно. — Блядь, Тэхён. — Что? — Я думал, это только у меня. Он смотрит на меня — и в этом взгляде всё. Все годы, что мы спали через стенку и делали вид, что не слышим друг друга. Все разговоры о девушках, которые ничем не кончались. Все «да пошли они, эти отношения, нам и так норм». Все случайные прикосновения, от которых мы оба замирали, но никто не признавал. — Я думал, это я больной, — говорит он. — Что со мной что-то не так. Что чёткие пацаны не влюбляются в братанов. А потом ты начал трогать меня на стриме, и я понял, что не могу дышать. И вчера, когда ты спросил… я врал, что не знаю. Я знал. Я просто боялся. — Чего? — Что ты скажешь, что это только для работы. Что для тебя это игра. Что я тебе нахуй не сдался со своими тараканами. Я смотрю на него. На его мокрые глаза, на дрожащие губы, на руки, которые он сжимает так, что ногти впиваются в ладони. — Юнги, — говорю я. — Ты самое лучшее, что было в моей жизни. Ты единственный, ради кого я просыпаюсь по утрам. Ты — мой дом. Он всхлипывает. Совсем по-детски, как тогда, в лагере, когда он разбил коленку и я заклеивал её пластырем в медпункте. А потом вдруг смеётся — сквозь слёзы, сквозь эту дурацкую, невозможную ситуацию. — Блядь, — говорит он. — Мы тут, на всю страну, в прямом эфире… Я смотрю на камеру. Красная лампочка горит. Чат улетает в космос. taegistan написал:

«Я поверил. Бонус — 440 000. Остальное — вам решать».

Я протягиваю руку, медленно, как в замедленной съёмке, и выключаю камеру. — Теперь не на всю страну, — говорю. — Только для нас. Он смотрит на меня. В его глазах — слёзы, страх, надежда и что-то ещё, чему я, наконец, могу дать имя. Любовь. — Поцелуй меня, — шепчет он. — Пожалуйста. Я наклоняюсь. Этот поцелуй — не как вчера. Не робкий, не вопросительный. Он — ответ. На все годы молчания, на все «просто братаны», на все невысказанные слова. Он солёный от его слёз, тёплый, настоящий. Я обнимаю его, притягиваю к себе. Он упирается ладонями мне в грудь — не отталкивает, просто касается, будто проверяет, настоящий ли я. — Я люблю тебя, — говорю между поцелуями. — И я, — шепчет он. — И я, блядь, люблю. Мы падаем на диван. Где-то на столике пищит ноутбук — донаты, сообщения, «куда вы пропали, парни». Но мне плевать. Мне есть, кого обнимать. Юнги подо мной, его кожа горячая, он дрожит, но не от страха. Он тянется ко мне сам — целует в подбородок, в шею, в ключицу. Его пальцы путаются в моих волосах, дергают, гладят. — Я никогда… — шепчет он. — Ни с кем… не по-пацански в смысле... — Я знаю, — говорю. — Я тоже. Только ты. Он выдыхает. Расслабляется. Доверяет. Я целую его плечо — там, где старый шрам от падения с мопеда. Кажется я знаю каждый шрам на его теле, потому что знакомы почти всю жизнь. Целую татуировку на ребрах — дракон, символ силы, который он набил, чтобы никто не догадался, как ему на самом деле страшно. Целую его губы — снова и снова, потому что не могу остановиться. — Тэ, — шепчет он моё имя. — Можно? — Что? — Ну… всё. Я смотрю на него. В его глазах — доверие. Абсолютное, безоговорочное, пугающее своей полнотой. — Уверен? — спрашиваю. — Не торопись. Он качает головой. — Я семнадцать лет не торопился. Заебался. Сил нет терпеть с того вечера, как щеголял перед тобой в ебучих чулках. Я сглатываю тугую слюну. — У меня нет… ну, этого. Смазки. — А в ванной, — говорит он. — Крем для рук есть. Я иду в ванную на ватных ногах. Возвращаюсь — он сидит на диване, стягивает шорты. Чулки чёрные, сетчатые, уже на нём. И трусы — те самые, с верёвкой и бусинами, видимо успел надеть перед трансляцией. Красивый, зараза, до чёртиков. — Не снимай, — прошу я. — Оставь. Он кивает. Краснеет, но не спорит. Я козликом запрыгиваю на диван, валюсь на него сверху. Целую его живот, тонкую ниточку волос от пупка, край чулка на бедре. Он дышит часто, прерывисто, вцепляется руками в подушку за головой. — Не бойся, — шепчу. — Я аккуратно. Он кивает. Закрывает глаза. Я беру крем, выдавливаю на пальцы. Холодно, он вздрагивает, но не уходит от касания. Я целую его в висок, в закрытое веко, в уголок губ. — Скажи, если что не так, — шепчу ему в губы. — Хорошо. Я касаюсь его. Медленно, осторожно, будто у меня в руках не живой человек, а самая хрупкая вещь на свете. Он выдыхает, подаётся навстречу. — Больно? — спрашиваю. — Нет. Не останавливайся. Я не останавливаюсь. Он кусает губы, чтобы не кричать. Я целую его снова, чтобы заглушить эти звуки. Он обнимает меня за шею, притягивает ближе, вжимается лицом в мою ключицу. — Тэхён, — шепчет он. Зовёт полным именем, когда возбуждён? Надо запомнить. — Тэхён, Тэхён, Тэхён… Блядь, я в раю. Я не помню, как это закончилось. Помню только, что в какой-то момент мы оба замерли, тяжело дыша, мокрые от пота, переплетённые так тесно, что не разобрать, где мои руки, а где его. Помню, что он смотрел на меня — и улыбался. По-настоящему, без паники, без страха. — Это было… — бормочет он. — Знаю, — соглашаюсь. — Нет, ты не знаешь. Это было… Он молчит, подбирает слово. — Охуенно, — говорит он наконец. — Это было просто охуенно. Я смеюсь. Он смеётся тоже. Мы лежим на разложенном диване, голые, всклокоченные, счастливые, и смотрим в тёмный потолок. — А концерт? — спрашивает он вдруг. — Что — концерт? — Мы ж завтра должны купить билеты. Ещё в очереди стоять. Я смотрю на часы. 00:47. — Сегодня, — поправляю я. — Через двенадцать часов. Он садится, хватаясь за голову. — Блядь, а мы реально попадём на концерт? — Ага. — А деньги? — На счету. Он смотрит на меня круглыми, сияющими в темноте глазами. Потом медленно, очень медленно начинает улыбаться. — Мы сделали это, — шепчет. — Мы, блядь, сделали это. Я тянусь к ноутбуку. Открываю сайт. На счету лежит почти два миллиона вон. Это пиздец как много. — На два билета хватит, — улыбаюсь я. — И на такси. И на пиво после. — И на чулки, — добавляет он. — Новые. Эти порвались. Я оглядываю его ноги. В одном месте сетка действительно разошлась. — Купим, — обещаю я. — Хоть сто пар. Он смеётся и толкает меня в плечо. А потом вдруг становится серьёзным. — Тэ. — М? — А тэгистен… мы ему скажем? — Что скажем? — Ну, что мы теперь… вместе. Я задумываюсь. Потом открываю приватный чат. Пишу: Thv: Спасибо. Через минуту приходит ответ:

taegistan: Всегда пожалуйста. Берегите друг друга.

А потом его аккаунт исчезает. Удаляется, стирается, испаряется — как будто его никогда и не было. Только история переписки остаётся — и деньги на счету. — Он ушёл. — Наверное, свою работу сделал, — отвечает Юнги. Мы молчим. Я закрываю ноутбук. — Знаешь, — перебиваю я тишину. — А ведь мы даже не знаем, кто это был. — Знаем, — не соглашается он. — Это был чёртов купидон. Он нашёл нас в День святого Валентина и помог раскрыть глаза. Я гляжу на него. Он сидит на диване, в рваных чулках и моей олимпийке — успел натянуть, пока я пялился в экран. Вихор на затылке торчит ещё сильнее обычного. На губах — след от моего укуса. А ведь он прав. Тэгистен оказался тем ещё пронырливым купидоном. Расстрелял нас своими стрелами, чтоб прозрели наконец. Не по-пацански это правда, но я всё равно ему от всей души благодарен. Только благодаря ему у нас теперь впереди вся жизнь, которой мы так боялись и которую так долго откладывали. Только теперь по новым понятиям.