Что позволяет тишина

      Приказ был ясен. Понятен. Сух и свеж, пах Эрвиновским одеколоном, притащенным из Митры после одной из вылазок.       Я только кивнул, улавливая то, чего мой чуткий нос не мог поймать.              Солдатская баня. Это грязное место, пахнущее потом, пылью, грязными хуями и мылом. Им - в последнюю очередь, когда уже все, что только могла утащить вода - утаскивала в сточные ямы вниз по реке.       Когда запах мыла перебивал запах грязных людей, то кабинет Командующего привычно пустел - ближе к полуночи. За ним в тени ночи растворялся Смит.       Я таскал воду в деревянных кадках для него. Потом для себя. Проверял уровень горячей воды, остававшейся в баке.       Это было привычно. Ловить тишину влаги, скользящей по телу. Мы забирались на верхние полати, где едва оставался жар печей, ожидая, когда с кожи сойдут волнами слои грязи и пота. Я любил этот запах - резкий и жесткий, с остатками одеколона, с привкусом соли, оседавшей на теле в течение дня.       Он смотрел на меня с другого угла мокрого и пахнущего сырым горячим деревом помещения. В лучшие дни я слышал его в темноте. В худшие - видел, как он стаскивает белье, чуть брезгливо, но не потому, что брезговал сам. Всего лишь знал, что должен брезговать я, ощущая его запах.       Терпкий и островатый.              Он только защелкивал деревянную щеколду изнутри. Снимал штаны, рубашку. Снимал галстук командира отряда, переливавшийся в свете порой единственной лучины. Если день был злым, то отблеске хищного пламени - спускал в белье. Хорошее, командирское. И там же, практически не отходя от дверей, у все же горячей печи начинал дрочить. Помещение наполнялось именно тем запахом, который я любил.       И он это знал.       Знал, глядя на меня, заходясь в едва заметной судороге.       Знал - стирая сперму с ладоней грязным исподним.       Запрокидывал голову, не отводя взгляда от меня, застывшего с раскинутыми ногами на верхней полати. Я был пред ним как на ладони. Но он ни разу не подошел ко мне тогда, наслаждаясь только видом. Моим хуем, напряженным от взгляда на него.              Мы были тихими.              Печь - удушливо влажная, уже не сухая, дарила нам остатки тепла, когда я, намыливая его старым подерганным временем мочалом, не мог сдержаться, неловко потираясь о него головкой. О зад, о живот, о ноги. И любое прикосновение обжигало больше, чем печь, чем металлические клепки, чем…       Эрвин только усмехался, но ничего не говорил. Сказка ли, но он верит в то, что в районе полуночи нужно скрадывать себя, прятать тишиной. Здесь. И там, в Штабе, когда он шептал мне только «я хочу тебя видеть, кончи для меня». И сам разливался во мне, горячо выдыхая, впиваясь зубами в плечи, в грудь, кусая за соски, сжимая пальцами мои ноги, запуская язык по ребрам, сжимаясь и едва ли не поскуливая от меня.       От того, что он делает со мной.              Но сегодня он попросил иначе. Разбить привычку им, кто вызывал у меня одно сплошное неодобрение.       Эрвин прав.       Есть вещи, которые не так просто построить на одних приказах.       Например, мы.       Но мы из теплого, а не обжигающе ледяного.                     Я молчал, когда новенький злился. Пришлось подсказать - где что брать. Его дружки ушли первыми. Девчонка - первым часом, парень - четвертым. Этот, Леви, остался последним, загнанный в круг рутины, которую я ему милостиво предоставил. И то было не сложно.       Указал направление. Вода горячая. Холодная. И все, что мне оставалось сделать - только задвинуть притвор на печи. Закинутые несколько минут назад дрова уже не трещали, но продолжали гореть.              Защелка снаружи. Хватило пятнадцати минут - для Эрвина, спускавшегося в тишине к постройке на реке. И для новенького - секунда за секундой - методично помещая его в робкое небытие. На поверхности же все иначе? Не знал о наличии угарного газа?       Он тебя обнимет крепче, чем Эрвин.              Удивительно. Сползший на полати почти к самому полу - откровенно грязному и почерневшему от времени и влаги.       Эрвин только раздевается, пока я спешу. Похож на дохлого котенка, из тех, что кормятся в наших конюшнях. Черный, бледный. Приоткрытое окно выпустит душный жар, открытый затвор печи - газ, а Эрвин задумает выпустить из него если не кишки, то чертей.              Водой в лицо - осоловелый взгляд над темными кругами глазниц.       Но молчание.       У нас - по привычке.       У него - от отсутствия сил.              Эрвин поджигает еще одну лучину, дабы поярче осветить внутренности темного помещения.       Он уже наг.       И выбивает меня из спокойствия, заставляя чуть крепче сжать челюсти. Шлепок ладони по щеке - довольно вялый, несколько равнодушный. Только Эрвина отчитывал Шаддис все утро, и удивительно как же так везет этому новенькому. Моей заднице в такие дни обычно прилетало до синяков, а здесь…       Что за нежности?       Я бы хотел спросить, но тот не отрывает взгляда от приоткрытого рта. Он как кукла и я лишь могу зажать волосы в кулаке. Но знаю, как он хорош.       Коротким кивком - отрывает взгляд. У нас есть несколько минут, прежде чем он придет в себя в полной мере. Роняя его на колени, не стараюсь аккуратничать, но сажусь сзади на его икры, придавливая всем весом и заламывая руки. Остатки старых простынь отлично подходят. Не будет ни красных борозд, ни синяков. Все так, как и должно быть. Сравняется с полосами ремней УПМ.              Как и было не единожды.              Обычно он сам - справляясь с любым. К тому моменту, как люди очухиваются - уже поздно бежать. Остается только принимать. Но он потратил столько времени на этого новенького, столько восторга и столько визгов Ханджи я выслушал, что Эрвин даже рад, что я, стащив заведенные запястья и локти вместе, остаюсь настолько близко.       Он садится на нижнюю полать, бесцеремонно раздвигая ноги, опуская локоть на почти полную воды кадку, как-то слишком мирно покачивающейся от его движения. Иллюзия умиротворения, хотя он кипит.       Пахнет терпко. Пахнет мочой, смазкой, пахнет канцеляричьим потом зажатых в сиденьи за столом ляжек в жаркий день.       Ничего иного, кроме него.       Ладонь ложится на все же вялое тело - моя. Эрвин не любит, когда насилие очевидно, и царапая размякшие соски, только вжимаюсь в мякоть ладоней новенького, сведенных за спиной. Это похоже на пизду, но мне сейчас в принципе без разницы, куда пихать свой член.       Неподвижный - кажется маленьким, когда я хватаю его за ребра, заставляю его шумно выдыхать. Да, дыши пока можешь.       Пальцы Эрвина скользят по собственному хую, наблюдая за тем, как я прикусываю ухо, лижу шею - чужие. Пальцы где-то внизу робко дергаются от размытых спазмов. Воля в тебе есть, но пошел ты…       Приподнявшись - пальцы в мокрые волосы, пахнущие мылом. Успел вымыться, гаденыш. Надеюсь, жопу ты тоже прополоскал? Не люблю, когда член Эрвина пахнет чужими внутренностями.       Хотя самого его это никогда не смущало. И вряд ли смутит в очередной раз. Задрать голову, чуть согнув - смотри на то, что в твою глотку войдет, с хрипом, но у тебя нет вариантов сбежать.       Разведкорпус едва ли не кишит всякой заразой, изредка занося со стороны какую-то диковинную болячку, но запах Эрвина - правильный. Как и он сам.       И этот - снизу, запах мыла, чистой кожи. Запах почти безволосого юнца, но только это ложь.       Эрвин приоткрывает рот, когда я разжимаю чужую безвольную челюсть. Это ненадолго, потому что с первым движением вперед, навалившись на худое тело Леви, я снова и снова предвкушаю это: в нос будет бить запах. Тот самый, Эрвина. Люби его. Люби, как я люблю. Люби - за шею, за челюсть, - как я - примкнуть зубами к коже на живот Эрвина, на груди, надеясь, что он тоже меня приласкает.       Обласкает. Взглядом?              Но только тихий выдох сквозь сжатые зубы. Он смотрит ниже, где я прижимаю голову новенького к его хую. Задохнется? Будет жаль, но я ведь буду правильным.       Легкое движение руки. Тишину разбивает кашель. Позывы рвоты, но там сухо и пусто, ведь на ужин ты тоже не пошел моими стараниями.       Будь моя воля - я бы поморил тебя голодом еще три дня назад, но мы знакомы только три дня.       У Эрвина глаза затянуты мягким туманом. На лице - улыбка. Это похоже на предвкушение, похоже на сбычу мечт. Может мы действительно тащили его наверх ради тебя..?       Мои пальцы переплетаются с его пальцами, осаживающимися медленно на затылке новенького, как слой сажи на стенах бани. Он тянет на себя, забываясь и наплевав на кашель, так и едва погашенный разгоряченными губами нашего нового друга.              Он увлечен, нервен, заставляя чужой рот насаживаться на его член. Я кусаю его за неровность напряженную, кусаю за сосок, подползая чуть выше, жаждая его целиком, но вызывая тихий шипящий звук. Эрвин смотрит на меня сквозь. И отстраняюсь. Когда он разгорячен, то приоткрывает рот и язык - набок, словно он мешает быстро дышать. Мягкое робкое чавканье - на чужой слюне. Неужели он знает как сосать? Точнее, как сосать так, чтобы Эрвину нравилось?       В один момент тот замедляется, вытаскивая член изо рта новенького и примыкая кольцом пальцев к основанию своего хуя. Я даже в играющих слабых тенях различу эти влажные потоки. Зачем замедлился? Неужели захотел поиграть? Откидывает волосы с лица легким нервным движением. Здесь жарко.       Запах грязной кожи в смеси с его запахом, с запахом слюны этого мальчишки - пьянит.       Тот снова кашляет, словно ему не продрали глотку с первого раза.       Малолетний идиот…              Колени - сдвинуть внутрь, зажав чужие между ними. Я бы и сам тебя выебал, но только вряд ли Эрвин будет доволен моей выходкой. Зато он доволен, когда я, чуть отводя в сторону связанные чужие руки, начинаю тереться об это тело. Он натягивается, выпрямляя спину так, что по хребту в складке сведенных мышц, протекает ручей. Капли пота - слизываю, толкаясь между его бедер. Он приятный. Там тоже. Влажный, вспотевший, туго обхватывающий бедрами. Чуть согнувшись, начинаю его трахать как псина. Он начинает рыпаться и извиваться, но пощечина по лицу - Эрвин знает, как нужно усмирять сучек.              Я бы шептал ему какой он хороший мальчик, какой он узкий и послушный, но только растягиваю его щеку, заводя пальцы в угол рта. С тебя течет. Уже выработался рефлекс на его хуй, да?       Эрвин размеренно дрочит. Он делает это всегда так красиво, что мне хочется смотреть, и смотреть. Но он чуть наклоняется, прижимая меня всей ладонью к его груди. Я кусаюсь, лижусь, вылизываю его сосок, грудь, ключицы - куда только дотянусь, все ради того, чтобы услышать тихое - «подними».              Мне требуется две секунды, чтобы понять, что именно он хочет. Как он хочет. Близко - мне чувствуется его сбивчивый ритм.              Я на мгновение отвлекаюсь, разительно глупо, отпуская связанные руки, висевшие плетьми. Эрвин только целует меня - легко, как напоминание о своей просьбе, не больше. Но я только выдыхаю резко, ему прямо в губы. Короткий удар прилетает в самый низ живота. Сучий подземный потрох!       Лицо Эрвина становится хищным, я только успеваю перехватить его руки и откинувшись назад выгнуть этого, новенького, ровнехонько приземлив колено в поясницу. Он больше не рыпается, не может - выкрученные плечи грозятся выйти из суставов, и я ощущаю этот почти уловимый звон, проходящий вибрацией где-то под его кожей.       Ублюдок.              Эрвин смеется. Эрвин смеется и когда тот плюет ему в лицо, только размазывая широкой ладонью слюну по коже.              Он все равно пахнет им.              Но не нарушая тишины, только опускается спиной к верхней подати, запрокидывая голову в тихом шелесте смеха. Гудение огня в печи стихло, и мне бы закрыть окно, но жар все еще идет от печи. Или он просто между наших тел?       Хватаю за горло, прижимая ладонью челюсть, выгибая еще больше назад. Но клокотание внутри - глубокое и опасное. Сломать ему шею? - легко! Но я видел, что он делал, я видел, на что он способен.       Эрвин опускает ступню на его член - вставший.       Признал хозяина, верно?       Нажатие - и новенький уже стонет. Все так же тихо, но как же сменился жанр его звуков. Кривая ухмылка Эрвина- ирония, изогнутая, как серп луны. Даже я чувствую это - давление с каким он ласкает его член. Ступня скользит, размазывая смазку, текущую с маленькой дырочки - ниже. Пальцами ноги вверх - прижимая яйца к телу - вызывая у него снова какой-то утробный звук, раздающийся вибрацией.       Тебе же нравится, да? Чуть ослабив напор, опускаю его. Мягкая кожа упругого влажного зада касается бедер, но клокотание внутри не прекращается. Вес тела - напрягается сухожилие на щиколотке, когда я нанизываю его позвоночник на колено. Вытянутая далеко рука крепко держит его запястья, открывая передо мной его подмышки. От него не пахнет страхом. Не пахнет отвращением. Пахнет своеволием таким, словно он знает, что выйдет из этого всего сухим. Он в этом убежден.              Но в ином убежден Эрвин, забавляющийся вдоволь. Скользит большим пальцем по самой уздечке, заставляя того хрипеть то ли от ужаса, то ли от наслаждения. Но я помню что хочет Эрвин. Рывком - подняться, прохватывая своего терпко пахнущего пленника за ребра.       Эрвин быстр. Он только кажется большим и громоздким. Большим и громоздким кажется его член, болтающийся между ног.       Закинуть парнишку наверх, коленями на ту же полать, где сидел Эрвин – быстро, с хрустом кожи, сталкивающейся с древесиной. Придержать его, все еще хватая плотную перевязь - еще быстрее. Подбородком в мокрое дерево - легко. Может лучше я бы разбил ему нос, но главное - держать крепко за челюсть. Эрвин смотрит на меня как на своего спасителя, но все же пытается прижаться низом живота к заду новенького.       Я не допущу той же ошибки. мой рот касается его - мир взрывается, поднимая в воздух что-то неотделимое, незыблемое. То самое, от которого мне хочется самому выебать мальчишку.              Эрвин опускает руки.       Одну - на чужой зад.       Другую - на мой член.       У нас все как по приказу.       Как там, за Стенами.              Я не успеваю, но это не моя ошибка.       Натянутые руки он дергает на себя, сгибая резко в локтях. Укус - в ребро ладони вонзаются зубы. Остается только нервно коротко выдохнуть, зажимая ему рот, всей ладонью погружаясь в хищный оскал, скользя по мокрым зубам.              Главное - не убить его сгоряча. Но он вскакивает слишком уж резво на ноги, заставляя Эрвина коротким ударом под колени все же его осадить. Слишком уж резво пытался, слишком быстро пал острым тазом обратно, оставляя нашему взору зад.       Эрвин, с которого медленно стекают капли пота, злится.       Злится так, как я люблю.              Он по привычке открывает рот, чтобы ругнуться. Но молчит, хватая за затылок. Ворох черных волос заставляет откинуться, грязным плеском пота впечатываясь спиной в грудь Эрвина. Изогнутые в презрении губы - недовольное создание. У него красивое горло. Сглатывает. Уверен, это вязко и плотно.       Но сгибается с громким, но беззвучным выдохом, когда моя рука достигает его солнечного сплетения. Сгибается, вонзаясь в Эрвина сзади, словно бы пытаясь найти в нем спасение. Из него рвется кашель. А потом рвется только гневное мычание, так и не сформированное на кончике языка.       Никакой нежности.       Никакого сожаления.              Все так же - волосы в кулак. Момент на то, чтобы быть оглушенным плеском воды в кадке.       Возбуждение. Чуть приоткрытые сухие губы, напряженные скулы. Но в глазах - летняя засуха. Ни капли влаги. Ни капли жизни.              Тот пытается рыпаться, но я держу его за запястья крепко. Сильный. И тем больше мне это нравится.       Рывком - от локтя.       Он снова кашляет, надеясь выблевать остатки легких. Набрался воды, словно никогда в жизни не тонул.       Щенок.              Его захлебывающиеся рывки нарушают святость этого места, эту нежную тишь.              Эрвин хватает его за горло, не отпуская непослушных черных лохм с затылка. Легкий толчок бедрами, несмотря на захлебывающееся в собственных позывах чуждое тело.       Нетерпеливо, несносно.       Но не дать ему возыметь власть. Голова опускается в мыльную воду, обрекая своего владельца на очередной круг страданий. Эрвин не мешкает, опуская тонкой стрункой слюны на пальцы - ниже.       Но только рыпающееся тело - в руках уже больше моих, чем его. Вдох. Кашель.              Эрвин входит рывком, заставляя его вскрикнуть. То ли от неожиданности, а то ли от боли.Перестань, ты хочешь убедить нас, что в Подземном городе тебя никто не ебал? Колечко мышц расширяется медленно, заставляя Эрвина тяжело дышать. Он слишком узкий, но какая будет на то разница, если новенький только и может, что задыхаться под ладонью Эрвина, плотно зажимающей его рот.       Вскрик удовольствия подавляет вжимаемой плоскостью пальцев, закусывая нижнюю губу. Острие - до крови. Как и сам неженка в моих пальцах              Тишина.       Он требует тишины, когда изнутри рвется что-то опасное, громкое, утробное. Вряд ли его будет волновать то, что у меня стоит хотя бы на его возмущенно-озлобленное лицо. Высокий вскрик - это уже боль. Она будет тебя тянуть, будет тебя поедать медленно. Медленно. Не так, как Эрвин, двигаясь без влаги. В нем - жаждая хоть капли искренности. И он ее дает. Искреннюю боль, когда член Эрвина начинает в нем движение.              Он тоже зол. Не слаб. Пытается, но в каплях, суетливо собравшихся на самых краях распахнутых век есть только отчаяние.       Не бессильное. Это похоже на волка, которого загнали охотники. Он бы унес себе пальцы Эрвина, бессовестно откусив. Если бы тот не сжимал его горло, упирая пальцы в челюсть. То, что его зад втаскивает еще больше кожи, будет напоминать позже. И то, как выворачивается красным судорожным кишка, влекомая им. Им - Эрвином. Оставлю только синеву на запястьях и влажный запах слюны на плече. Неосознанно - прижаться. Разделить? Желать? Или…              «Ты ревнуешь?»       Я ответил, что нет. Эрвин только смотрел на меня в зеркало, когда опустошенный им я стоял перед трюмо, жаждая отдышаться и никогда больше не слышать о неком мальчишке, которого он так жаждал заполучить.       Короткое касание щекой - о плечо, но это даже не нежность. Понимание, но не более. Нет ничего более ядовитого, чем невзаимность.       Ты Командующий.       А я подчиненный.              Внутрь и наружу. Натянутые хрящи горла - запрокинутая вверх, протирающие потеки пота с его груди волосы. Выгнуть до основания, заставляя невольно прогибаться в пояснице.       Он сам нарушает тишину, вырываясь в ночь громким стоном. Честным.       Крик, подавленный, чужой, словно уходящий внутрь – и распахнутые в боли глаза, как единственное пожелание этому миру. Пытается вырваться с каждым движением Эрвина, надеясь. Глупый. Крепко сомкнутые руки на его запястьях. После угарного газа еще должно мотать пару суток, а здесь уже слишком бодр, слишком инициативен.       Слишком силен?       Ногу на нижнюю полать – движение становится глубже, примыкая пряным запахом влажных потных волос к чужому почти безволосому заду, порождая то, что удивляет меня в себе. Сначала в себе, потом в нем.              Это что-то совсем новое, да? Неужели он лучше, чем я?       Я не мог думать об этом каждый раз из тех, что мы проворачивали, однако…       Но заломанные руки – и ты все равно тянешься ко мне, жаждая моего касания. Губы – мокрые, словно ты испил из источника ледяной воды.              Это длится совсем недолго.       Он кончает внутрь.       Я бы слышал невидимый, иллюзорный треск, когда он вытаскивает член, но его нет. Неужели не порвал? Но только запах – побрякивающая погремушка. Я чуть морщусь, гнушаясь кровью, смешанной с остатками кала на члене Эрвина.       А мешок – просто человеческий мешок из костей и мышц падает на деревянный пол, ударяясь затылком об пол. Эрвин только изучает его взглядом, совсем не замечая моего раскрасневшегося лица. Не от жара. Есть секунды, пока мой Командующий пытается что-то понять ли, осознать. Что ему нужно? Что он в тебе уже нашел?       Кадка с мылом – вовремя. Он отворачивается, наскоро намыливаясь, пока я сторожу нашего нового друга. Он не хнычет. Мамку не зовет, как десятки тех, кто был до него. Он может и плачет, но в темноте совсем не заметить слез при опущенном лице. Только гневно дышит, пока из него вытекает это. Чувствуешь? Приятно, когда тебя метит он? Или ты еще не понял?              Или это подарит тебе еще один повод желать его убить?              Эрвин выходит буквально за пару минут, пока ослабленными лапками этот щенок пытается ухватиться за дерево полати. Его останавливает только легкий пинок – по руке, а позже и по ребрам. В тебе сил не будет еще достаточно. Будет гореть зад. Будет болеть голова.       Я отлично знаю свое дело и ухожу вслед за Смитом, напоследок отвесив пинок в живот и задувая лучину.