Небеса далеки от счастья.

Они не вернулись в трущобы. Они ушли за город, к самому Краю — месту, где начинались Территории Безмолвия. Там, на скалистом выступе, с которого было видно, как фиолетовое небо Аэтерии сливается с мертвенно-серой пеленой Безмолвия, они устроили свою студию. Это было место силы, где магия искажалась, а тишина была не искусственной, а древней, природной. Идеальная акустика для их нового звучания. Весть об их побеге и новом месте разнеслась мгновенно. На следующий вечер к подножию скалы стали стекаться люди. Не только отверженные. Пришли любопытные горожане, несколько смелых бардов, даже тайные агенты Консерватории и Малкора. Все ждали. Что они сыграют после такого? Песнь мести? Плач? Лео вышел на край скалы. Ветер трепал его волосы с серебристыми прядями. Он посмотрел вниз, на сотни поднятых к нему лиц. Он не видел врагов или друзей. Он видел аудиторию. Он поднял гитару — ту самую, чёрную, с пентаграммой. Брэнн, Сильна и Кайл встали за ним. Они обменялись кивком. Больше не было страха. Была только чистая, отточенная в тишине камеры, ясность. И они начали. Музыка родилась не с крика, а с глубокого, моторного гула Брэнна, который бил не по барабану, а по самой скале. Звук шёл из-под ног, заставляя вибрировать камни. Сильна вплела высокую, пронзительную ноту, которая не пела, а звонила, как треснувший колокол. Кайл добавил тяжёлую, давящую басовую линию, похожую на гудение высоковольтных проводов. А Лео начал петь. Голос его не рвал глотку. Он был спокоен, почти бесстрастен, как диктор, зачитывающий диагноз. И это было страшнее любого крика. (Здесь — текст песни, который они исполняли) Я СУМАСШЕДШИЙ, И ЧТО С ТОГО? (Куплет 1) Мои струны настроены на частоту падения, Мой метроном — аритмия в грудной клетке. Я получил диагноз из лучших рук: «Несовместим с реальностью». Поставьте печать. Мои галлюцинации имеют плотность и вес, Я завтракаю тенями, ужинаю эхом пустых телефонов. И кажется, что я один такой в этом здравии, Где все так правильно ходят по линиям пола. (Припев) Я сумасшедший, и что с того? Весь мир — сплошное «тихо, не кричи». Вы строите башни из тишины, а я в фундаменте Вывожу граффити неслышимым криком. Я сумасшедший, и что с того? Ваша гармония — это гудение холодильника в пустой квартире. А мой диссонанс — это искра в темноте, Которая рискует стать пожаром. Попробуйте, потушите. (Куплет 2) Вы мне давили на горло щупами из титана, Чтоб измерить боль, поставить ей ценник. Вы стирали меня до белого шума, до нуля, Чтоб не мозолил слух вашему сладкому хору. Но вы не учли простой механики: Чем сильней пресс, тем плотней становится сталь. И в полной тишине, в бархатном аду, Я услышал, как бьётся мой собственный набат. Не в ушах. В костях. В самом нутре. Он был беззвучен для вас. Для меня — громоподобен. (Бридж) Вы зовёте это болезнью? Назову это иммунитетом. К вашему миру из чистого, выхолощенного звука. Я — посторонний шум на вашей идеальной записи. Сбой в матрице. Ошибка в коде. И знаете что? Ошибки иногда интересней программы. Из них рождается новый софт. Новая песня. Та, что режет ваши шёлковые перчатки Голым железом правды, которой вам не понять. (Припев, с усилением) Я сумасшедший, и что с того?! Весь этот мир давно свихнулся без меня! Он молится на пустые алтари и боится собственного эха! Я не болен! Я — напоминание! Я — громкий вопрос в мире ваших шёпотов! Я — трещина в вашем зеркале! Посмотрите в неё! Узнаете себя? Или испугаетесь? (Финал) Так что да, я сумасшедший. По вашим лекалам. По вашим картам. Я отмечен крестом на ваших чистых чертежах. И я буду играть. Пока не лопнут ваши барабанные перепонки от тишины, Которую вы так лелеете. Пока мой бас не станет биением нового сердца Для тех, кого вы похоронили заживо в своём порядке. Я сумасшедший. И это — мой единственный билет в здравомыслие. В этом цирке уродцев. А теперь... аплодисменты. Или молчание. Мне уже всё равно. Моя песня будет звучать даже когда меня не станет. Потому что её нотами стали мои сломанные рёбра, А её ритмом — стук моего ненормального, живого, непокорного сердца. Когда последний звук — не аккорд, а резкий, обрывистый скрежет медиатора по струнам — растворился в ветре с Безмолвия, наступила тишина. Но не та, что в камере. Это была заворожённая, притихшая тишина потрясения. А потом с низов донёсся звук. Сначала один. Потом другой. Это не были аплодисменты. Это были удары. Люди били палками о камни, топали ногами, хлопали ладонями по брюху — они отвечали той же физической вибрацией, которую группа использовала для побега. Это был язык, которому их научили «Небеса». Звук, который нельзя было подавить заклинанием. На лице Лео впервые за долгое время появилась не ироничная усмешка, а настоящая, широкая улыбка. Он повернулся к своей группе. Их лица были мокрыми — от пота, от слёз, от всего сразу. «Слышите? — крикнул он им через гул снизу. — Это не ритм. Это — пульс. Наш первый хит в этом мире, ребята. И он — вне всех чартов». Они стояли на краю мира, а снизу, из тьмы, билось в такт их песне новое, огромное, непокорное сердце. Война за звук перешла в новую фазу. Из подполья — в прямое эфирное вещание. А их студией стала вся Аэтерия. И их альбом под названием «Диссонанс» только что получил первый по-настоящему золотой диск — отлитый из молчания их тюремщиков и выкованный в ритме миллионов сердец.