Присвоить

13 февраля, 202е года

Мы могли бы служить в разведке

Мы могли бы играть в кино

Мы как птицы садимся на разные ветки

И засыпаем в метро

Федя не показывает эмоций, но Осаму чувствует его обжигающие мысли буквально интуицией. «Опять он жамкается со своей уродливой шлюхой». Федя это ходячая ревность, оголенный комок нервов, бомба без таймера, замаскированная под худенького парня с освобождением от физкультуры — Федя это садизм, собственничество и выверенность каждого жеста. Осаму влюблен в это по уши. Ему доставляет извращенное удовольствие лапать «свою девушку» при нем, не смотреть на него при других, целоваться не с ним. Это часть их легенды — то, что у Осаму есть девушка. Это часть их маскировки. И Федя с этим согласился, думая, что сможет перетерпеть, не смотреть, что, зная, что это все по нарошку, пустой фарс, он и ревность усмирит. Не получилось. Осаму этим втайне наслаждается — только он вынуждает сдержанный опытом и самоконтролем темперамент вырваться на волю. Осаму сажает шатенку с пышным ухоженным хвостом на колено и обнимает её бедра под скрип зубов — никто из людей вокруг его не слышит, а напрягшиеся мышцы челюсти скрыты чёрными волосами. Осаму дергает подружку за волосы, притягивая к себе, и закусывает мочку ее уха под короткое чувство фантомной боли от чужой прокусанной губы. Осаму устраивает голову на тоненьком плече под звук чужого на секунду сорвавшегося голоса, который пытается все еще непринуждённо болтать с приятелем. Не так ли выглядит счастье? После вечеринки в честь чьей-то днюшки он провожает свою девушку до автобуса по по февральски-холодной улице и «вдруг вспоминает» о забытой в чужой хате сумке. — Прости, что так получилось, — улыбается он нежно. — Мне так жаль, что не смогу тебя проводить! Ты точно доедешь сама? Может, все-таки проводить тебя, а за сумкой вернусь после? Девушка улыбается мило, смущается, отказывается — как он и хотел. Уже совсем темно, небо синее-синее, и фонари рыжие снег высвечивают. В одиночестве на это будет смотреть приятнее, чем с укутанной по самые уши дурочкой. Машины перемешивают жидкую грязь с этим пушистым белым покрывалом, но даже это не портит картину. — Удачи, милая! Скоро встретимся! — прощается Осаму. Он сказал «милая» только потому, что не помнит имени своей девушки. Дазай возвращается в чужую квартиру на третьем этаже — там рыжий как солнце фонарь прямо под окном. Красиво. — Парни, я, кажись, тут сумку оставил — не видели? То ли его бывший сокурсник, то ли вообще одноклассник, с хохотом вставляет про Осамку-растерямку, все шапочные знакомые подхватывают пьяный смех. Им весело, они расслаблены алкоголем и отсутствием необходимости в маскировке. — Вон твоё барахло валяется, — кивает Федя недовольно и запивает свое недовольство из пластикового стаканчика залпом. — Или это Ванина сумка? Делает вид что мертвецки пьян — Осаму знает что он не пьянеет совсем. Делает вид, что ему очень скучно — Осаму знает что он считал секунды, пока не-его-парень вернётся за ним. Делает вид даже, что не уверен в том, чья сумка валяется под стулом — сам же в эту сумку, ругаясь, запихивал ему запасные бинты. Осаму знает, что у него сейчас счастливые глаза — это Федю и бесит. — Пасиба, Досотоевски! — коверкает Осаму фамилию на японский манер. От акцента он избавлялся долго, но явно не для того чтобы его парню легче жилось. — А ты бы пить завязывал, а то скоро лыка не повяжешь. — Повяжут тебя с твоим бейби-фейсом, если ты сейчас без документов на улице появишься — уже почти час вообще-то. - Феде доставляет удовольствие над ним стебаться. - А этот фразеологизм звучит как «лыка вязать не будешь», узкоглазый. Дальше препираться можно было бы бесконечно, но Осаму усилием воли заставил себя рассмеяться. Слишком долгие взаимодействия — подозрительно. Надо осторожнее, надо создавать видимость таких же шапочных знакомых, как и все здесь, как будто эта перепалка — первое и последнее, что они от друг друга слышали за годы. — Ладно, парни, спасибо за эту классную тусу, пойду я! Что-то реально засиделся… Осаму действительно выходит на улицу, на ходу застегивая куртку, достаёт пачку сигарет. В общагу Федю уже не пустят, а с этого гения станется обидится и пойти ночевать к тому же Гончарову. Или к Гоголю! Да, Осаму немножко ревновал к этим старым школьным друзьям своего парня. Хотя, чего уж скрывать? Пиздецки ревновал! То, что сам он тискал рандомную девчонку из знакомых последний месяц, когда верующие и гомофобные предки Феди стали о чем-то догадываться не значило ничего — про себя Осаму знал, кто ему нужен, и давно уже присвоил его. Он бы и себя отдал в его руки, но Федя желания пока не изъявлял. Все у них было тяжело — они знали друг друга так хорошо, что толком ничего не могли друг о друге понять. Осаму мог с уверенностью сказать что они в счастливых отношениях, через минуту думать что Федя его ненавидит и использует, еще через пять — что его боятся, через семь — что он все себе придумал, а через десять что это болезненная зависимость, а не отношения, и оба они токсичнее чем химическая лаборатория. Осаму весело от такого разнообразия, но его это волнует. И то, что Федя может понимать больше него, и то, что он может понимать меньше а больше додумывать, и то, что Федя может понимать столь же мало, как он. Любой из вариантов ужасен, если подумать, но сейчас для Осаму время сигарет, а не мыслей. Сзади на Осаму кто-то налетает и он узнает эти руки из тысячи — длинные тонкие пальцы с красными костяшками хватаются за его ладони, разжимают их и недокуренная сигарета летит в снег. Только после этого чужие острые локти ложатся на его плечи, сжимают через куртку, в капюшоне справа копошится нос с целью дотянуться до шеи и подставить ее морозу. — Тихо, тихо, — хихикает шёпотом Осаму. — Что твой Ваня скажет, если сейчас в окно выглянет? — Ваня видит десятый пьяный сон на диване у Сашки, чью квартиру мы за сегодня превратили в притон. И все, кто там остался, уже последовали его примеру, — шипят ему на ухо, но Осаму чувствует в этом шипении обиженные нотки. — И Ваня вообще ни разу не мой! «Твой», — хочет поспорить Осаму. — «Он за твой благодарный взгляд себе вены вскроет, если будет нужно. Он мешает твой любимый чай отмеряя сахар даже не весами, а по крупинке отбирая самые лучшие ровно под счёт. Раб у твоих ног, я бы так не смог!» Хочет поспорить, но молчит. — А та кукла, что я сегодня тискал — вообще ни разу не моя, — улыбается он успокаивающе. — Ты ведь помнишь? — Как будто я могу что-то о тебе забыть… Осаму улыбается широко, будто победил в лотерею. Будто за широту этой улыбки ему стипендию повысят в четыре раза. Будто именно к этому моменту он стремился всю прошлую жизнь а в будущей остаётся только наслаждаться сбывшимися планами. Он выворачивается в объятиях, перехватывает тонкую талию в этой еле теплой ветровке, которую Федя использует как зимнюю куртку, коротко касается губами губ. В следующий момент его перехватывают за подбородок, заставляя голову развернуть, и целуют грубо, тяжело. На Феде нет шапки, но в волосах не успели еще запутаться снежинки — слишком тёплый после помещения, слишком горяч после своей ревности. Ревнующий Федя превращается в нимфоманку, отчасти поэтому Осаму намеренно выводит его на ревность. Они сжимают друг друга, возможно, слишком сильно, но обоим нравится лёгкая боль. Или, хотя бы, Осаму — нашёл мазохист своего садиста. Когда они отрываются друг от друга, Осаму обхватывает чужие ледяные ладони. — Поехали ко мне? Федя смотрит на него насмешливо, улыбка у него кривоватая. И непонятно, о чем думает, над чем смеётся — попыткой затащить в постель, типа «вину загладить», или над его собственной, Осаму, ревностью, по сравнению с Достоевским — необоснованной вот совсем. — Поехали, — кивает он медленно. Они доходят до метро, сцепившись пальцами незаметно. Когда их освещают лампы возле крутящихся тяжёлых дверей, Федя повисает на нем и еле плетется, путаясь в ногах. Снова притворяется пьяным, чтобы не прерывать тактильный контакт. Такой очаровательный… Оглушает шум эскалатора, а у турникетов Федю приходится пропустить вперёд, выпуская из рук. Осаму не хотел отпускать его далеко — не после целого вечера, когда его парень медленно зверелнаблюладая, как Дазай лапает ту, кто существовал в их мире только как ширма от лишних глаз. Осаму не хотел его отпускать вообще. Осаму живёт на зелёной ветке, а они сейчас где-то на голубой — придётся делать пересадки… На платформе девственно пусто, что, несмотря на позднее время, все же странно: обычно в метро есть хоть кто-то. Сейчас тихо, только кажется что эти величественные старые стены поглощают даже звуки шагов. Они встают возле путей, и Дазай встряхивает своего парня, изображающего глубокую отключку на его плече. — Встань нормально, пьянь, — смеётся он. — Тут вообще никого. Вдали шуршит поезд об рельсы, быстро приближаясь. Им скоро заходить в вагон… — Федь, — не получив ни ответа, ни реакции, встряхивает его Осаму. Реально отключился? Нет, брюнет выворачивается из его рук. В тунеле показывается свет, звук все нарастает. — Чего не отвечаешь, обиде-… — чужое тёплое тельце полностью исчезает у Осаму из рук и… Валится ничком прямо под едущий поезд.

***

— ЕБАННАЯ ТЫ АННА КАРЕНИНА, У МЕНЯ ЧУТЬ ИНФАРКТ НЕ СЛУЧИЛСЯ! — Ахахаххахахха, бля, ну у тебя и лицо было! — ТЫ ВСЕ ТАКИ ПЬЯН НАСМЕРТЬ, РАЗ ТАКУЮ ХЕРНЮ ТВОРИШЬ! — Вусмерть, милый, это звучит как «пьян вусмерть». Федя улыбается наконец не криво а весело, у него глаза его пьяные блестят темно-синим, нос и скулы краской залились от веселья, он почти плачет от собственного дерьмового розыгрыша. Двери открылись в сантиметре от носа Достоевского, затормозившего свой полет-падение в почти финальной точке. Типа «посмотрите, какой я крутой, рядом со мной даже законы физики сосут». Вместе с только что падающий фигуркой затормозило на пике и сердце Осаму чтобы потом изнутри избивать его грудную клетку нервами. Вагон, абсолютно пустой, даже во время езды с грохотом железа за открытым окном сотрясался лишний раз от криков Осаму — он был в бешенстве. Прощало Федю только то, что он все же наверное был сильно пьян. Он развалился на сиденье, запрокинув голову назад, и, кажется, задремал под чужой мат. А Осаму схватился за его руку так, что наверняка перекрыл кровоток. Следующая остановка тоже не порадовала пассажирами, как поводом перестать думать о собственной злости и начать — о маскировке, зато Федя зашевелился, его острый подбородок упал на чужое плечо. — Ты конечно не поезд… Но я бы под тебя лёг, — шепот обжег ухо, смысл обжег нервы. И добавил, зараза: — Зато теперь мы одинаково злимся, хотя ничего и не произошло. — Одно дело когда я, предварительно предупредив облапал герл, потому что так было нужно! — «для тебя в первую очередь» Осаму в последний момент не договаривает. Лучше пусть мотает нервы, чем потом не просит о помощи из-за нежелания оказаться обязанным. — И другое, когда ты ни с того ни с сего бросаешься под поезд! «Осторожно, двери закрываются» — звучит из динамиков. — «Следующая станция — Профсоюзная!» — Виноват-виноват, прости, — легкомысленно произносит Федя так, будто на ногу наступил ненароком, а не испугал до полусмерти ради своего веселья. По его наглому прищуру видно: не раскаивается ни капли, все еще веселится. — Если ты еще раз так сделаешь, я останусь ночевать у той шатенки! — фыркает Осаму. — Чтоб ты потом всю жизнь гадал: было у нас что-то или нет! Последние предложения приходится выкрикивать, так как вагон снова затрясся, уши заложило от шума. Вместо ответа Федя притянул его к себе. Поезд пуст, они могут целоваться сколько хотят. И они будут это делать. Если самый нетактильный в паре сам лезет доказывать что-то, пытаясь откусить Осаму губу — Осаму не имеет права отказать. — Придурок, — только и шипит он, чтобы после устроиться поудобнее, отпуская наконец посиневшее запястье. Они сидят в обнимку и просто молчат, пока Осаму разминает чужие пальцы. Не хватало еще, чтоб задубели. Спустя четыре остановки Дазай тормошит придремавшего на его плече парня. — Просыпайся, придурок. Нам нужно на зелёную ветку пересесть. Они выходят на лестницу все еще держась за руки и все еще не встречая ни человека на своём пути. Эта пустота выглядит странно, но приятно - они ведь рядом. Вместе, если приспичит, они и в ядерной зиме выживут, а в обычной тем более. Вместе же они поворачивают по указателю на переход на Новокузнецкую — вернее, это Федя по указателю, а Осаму помнит путь наизусть. Тактильный контакт был приятен — Осаму редко мог насладиться этим, а Федя просто был задумчивым и спокойным, поэтому пока что стояли в молчании — да и не хотелось говорить, и ссору и сентиментальные поздравления со светлым праздником, которые припас Осаму, нужно было отложить на потом. Следующий маршрут был короче и еще более молчаливым, хотя и не менее тактильным. Федя лез обниматься так активно, как будто реакция на дурацкую шутку его самого напугала. А планировал ли он шутку, или действительно не удержал равновесие? Может, Осаму просто принял ожидаемое за действительное, а на самом деле Федя ничего не контролировал и вовсе не виноват? И засмеялся он только от нервов?... На эскалаторе конечной остановки все-таки появляются люди, — двое редких пассажиров, да и женщина в будке наверху присутствует, — и Федя почти демонстративно пошатывается, почти пропарывая носом перила. Осаму успевает поймать в последний момент и снова закидывает чужую руку себе на плечо. Лицом транслирует всему миру «ну бро, ну как можно так набухаться?», в мыслях сплошная нецензурщина о неожиданных падениях и актерщине. Да нет, не мог не контролировать. — Дебил, — фыркает Осаму ему на ухо. — Еще один такой выкрутас, и похуй на маскировку — подниму тебя на руки как принцессу и так и понесу. — Не угрожай мне, ты же храбрый рыцарь а не дракон, — хихикает Федя продолжая шататься даже активнее. — Переигрываешь, — шипит Осаму, когда его прижимают к движущимся перилам эскалатора боком вроде и не большим весом, но очень бесоебящим в этот вечер. Мысленно Осаму поклялся себе что больше не коснётся той девчонки интимнее, чем за руку, говорить будет односложно и вообще, пора бы с ней расставаться - эти недоотношения слишком дорого ему обходятся. Дальше они ничего не говорят — сходят с эскалатора спокойно, Федя даже почти не шатается. Удивительный актёрский талант и у такого придурка. Или он шатается потому, что реально мертвецки пьян? — Мы доехали наконец, или снова пересадка? — спрашивает он на ухо и это так пиздецки интимно звучит... Осаму влюбился однажды именно в этот вечно простуженный голос, высокий и вечно будто насмехающийся. Федя, который притворяется пьяным, когда на самом деле трезвее стеклышка — до сегодняшнего дня это было самое сексуальное из всего, что видел Осаму. Теперь это бесит, но… Желанная тактильность и тёплое чувство обладания никуда не делись. И этот кайф, когда Федя шепчет ему на ухо — невинный жест, но как будто всем сразу должно стать понятно, чей это парень. — Доехали, доехали. Не вспоминаешь район? — удивляется Осаму. За топографическим кретинизмом Федя замечен не был, а до его квартирки добирался и сам не один раз — со всех концов города. Они часто просто садились рядом, или помогали друг другу по мелочи с уроками - эмансипировавшийся в шестнадцать Дазай двоечником не был, но и у него не все получалось. Иногда Федя, тогда просто Федька-дружбан притаскивал приставки и самоутверждался об хозяина квартиры во всех известных обществу играх. — Я, кажется, все же переборщил с алкоголем… — шепчет Федя. Осаму улыбается широко, почти ехидно. Его ручной гений признал, что не всесилен, не неуязвим и не всегда прав! Где-то что-то огромное сдохло явно. — Поэтому ведёшь себя как гандон? — Нет, это специально для тебя, — Федя тоже улыбается. — Чтоб не расслаблялся. Встретились впервые они в компьютерном классе в школе — Федя писал проект по информатике на олимпиаду а Осаму пришёл доделывать радиоуправляемого робота. Они пересеклись глазами и Дазай подумал: я хочу, чтобы этот взгляд принадлежал только мне. Хочу запустить пальцы в шелковистые чёрные волосы, отросшие впоследствии именно для этого священодейства до плеч, хочу обхватить руками тонкую дистрофичную талию, хочу… Хочухочухочу. Они разговорились. Федя помог ему с кодом для робота, Осаму донёс его сумку, шутя гейские шутки. Из того чудесного времени кроме гейских шуток и желания обладать остались только взаимные подколы с целью то ли уязвить, то ли проверить рамки дозволенного. Это не кончалось и не должно было кончаться — с помощью этого они оба пытались доверять. «Раз еще терпит, значит, не бросит», «раз проверяет, не брошу ли, значит и сам бросать не хочет». Это было глупо, нездорово, но им нравилось, пока это не переходило границу — и даже когда переходило, они терпели. Сейчас Осаму злился, но отпустить не мог. Его парень придурок, но даже эта придурь вся его! Вся для него! С другими-то Федя сама адекватность - гений программирования, по английски говорит, пай мальчик. Это только с Осаму можно набухаться так, что даже непробиваемый алкоголем организм пробьёт. Только с Осаму можно чуть не упасть под поезд по приколу. Только с Осаму можно... Потому что Осаму тоже очень много чего можно именно с ним в компании. Осаму хмыкает и все же подхватывает своего придурка на руки под протестующее шипение и- — Ты охренел?! — на весь район. Выглядит как взъерошенный котенок, волосы на лицо упали. Очаровательно схватился за его плечи - прям дама в беде! — Ты тоже не расслабляйся, — шикнул Осаму быстро, и вдруг также громко воскликнул: — Да ты еле плетешься, я тебя быстрее так донесу! Алкоголик ебанный! — Придурок! — фыркает Федя и вырывается, чтобы уже по настоящему не удержать равновесие и завалиться в сугроб. Осаму заржал. — ЕСТЬ В МИРЕ СПРАВЕДЛИВОСТЬ! Ему в лицо тут же прилетел ком снега. — И теперь она торжествует! — гаркнул в ответ Федя, собирая новый комок. Веселье началось! Они вваливаются в съемную однушку Дазая только к пяти утра, весёлые и промерзшие насквозь, с хлюпающими ботинками и снегом внутри каждой складки на одежде. Федя пошатывается, разуваясь, Осаму скидывает куртку на комод в коридоре, и насильно тащит своего парня на кухоньку, отгороженную от остальной территории только ширмочкой, даже не давая раздеться полностью. — Вот, Федь! — кричит Осаму, наверняка перебудив соседей, показывая на стол. Там два кривых браслетика-фенечки с бусинами — голубыми и фиолетовыми. — Это я хотел подарить тебе на День Святого Валентина, пока ты едва не довел меня до инфаркта! Но так и быть, можешь взять один. Парные браслеты. Федя посмотрел на своего-не-своего парня, давя желание рассмеяться, а затем просто достал из внутреннего кармана два одинаковых свертка — внутри целофана было что-то белое. — У меня тоже есть подарок для тебя. Развернув явно свернутую вручную упаковку, в руках у Дазая оказалась полностью белая футболка. Покрутив немного, на спине шатен обнаружил кривую надпись черной краской: «Если потеряюсь верните Феде». Достоевский развернул и продемонстрировал свою — «Я — Федя». — Парные вещи это просто очаровательно, — сказал он чуть хрипло и стал возиться с застежкой браслета, сделанного вручную не самым любящим рукоделие человеком. Зато очень любящим того, кому браслет предназначался. — Почти также очаровательно, как парное раздражение на фигню, — смеётся Осаму, уже отпустив ситуацию. Федя улыбается. Он никогда не скажет своему, уже точно только своему парню, что тогда действительно случайно потерял равновесие и в какой-то момент сумел затормозить лишь благодаря чуду. Ох уж эта анемия, чуть их не поссорила в День Святого Валентина! Ничего. То, что ЕГО парень не знает — не может ему навредить.