Обратная сторона тишины

      К утру второго дня онемение начало отступать. Не плавно, а как будто лёд в жилах треснул, и по трещинам хлынула густая, чёрная, кипящая жидкость. Это была ярость. Но не та, что бьёт кулаком в стену. Тупая, разъедающая всё изнутри, как кислота. Ярость на самого себя.

Идиот.

Полнейший, законченный идиот. Ты построил целый мир из собственных страданий. Назначил себя мучеником в трагедии, которой не было. Ты годами хоронил себя заживо, оплакивая то, что было живо и цело. И ради чего? Он лежал, сжимая простыню в кулаках, и эта мысль жгла его наизнанку. Стыд был таким всепоглощающим, что хотелось исчезнуть, стереть себя. А под ним, глубже, клокотала ярость на всю эту дурацкую, нелепую ситуацию. На Майка, который почему-то здесь. На то, что тихая, привычная агония оказалась фарсом. Его желудок болезненно сжался от голода. Он не ел вчера. Тело молило уже даже не о еде, а о самом маленьком её кусочке. Ярость требовала выхода. И то, и другое вытолкало его с кровати. Он вышел на кухню, движимый слепым импульсом. Майк сидел за столом, подпирая голову рукой, и смотрел в окно на серый рассвет. Увидев Уилла, он резко вскочил, стул заскрипел по полу. - Уилл… - его имя на губах Майка прозвучало как вздох облегчения и тут же - как опасливый вопрос. - Что? - голос Уилла вырвался хриплым, не своим звуком. Он сам вздрогнул от этой грубости. Он открыл холодильник, уставившись в его белое, холодное нутро, лишь бы не видеть лицо Майка. Его руки заметно дрожали, и он с силой сжал ручку, чтобы скрыть это. - Как… как ты? - Майк замер, словно не решаясь приблизиться к дикому зверю. - Отлично, - бросил Уилл через плечо, хватая первую попавшуюся банку с солёными огурцами. Она выскользнула у него из рук, с грохотом покатилась по полу. Он не стал её поднимать. - Просто замечательно. А ты как? - Это был явный, грубый выпад. Майк проглотил его, сделав шаг вперёд. - Я… слушай, я могу что-то объяснить. Попытаться… - слова звучали нервно, с дрожью, будто он нащупывал путь вокруг открытой раны, боясь до неё дотронуться. - Не надо, - отрезал Уилл, захлопывая дверцу холодильника так, что зазвенели банки на полках. Звук с сильным ударом прокатился по кухне. - Тебе нечего объяснять. Всё и так понятно. Картина ясна. Он повернулся, облокотившись о столешницу, и наконец посмотрел на Майка. В его глазах горел тот самый холодный, ядовитый огонь саморазрушения. -Декорации, правда, слегка поменялись. Но сюжет-то прежний. Я - проблема. Ты - решение. Всё по плану. - Но это не так! - голос Майка окреп, в нём зазвучала та самая, знакомая до боли, упрямая решимость всё исправить, расставить по полочкам, наладить. Эта решимость всегда была его силой. Сейчас она действовала Уиллу на нервы, как скрежет металла по стеклу. - Я хочу… - Хочешь что? - Уилл оттолкнулся от столешницы, его голос стал ниже, опаснее. - Хочешь, чтобы я кивнул и сказал, - А, ну ладно, если вы расстались, тогда никаких проблем! Всё забыто!»? Хочешь, чтобы я сделал вид, что все эти годы я не… - Слова «любил тебя» застряли комом в горле, давя и обжигая. Он не смог их выплюнуть. Вместо них вырвалось, - …что я не был полным идиотом? Оставь меня в покое, Майк. Ты уже сделал достаточно. Больше чем достаточно. Он видел, как эти слова, словно физические удары, достигают цели. Как лицо Майка бледнеет, как исчезает последний проблеск надежды из его глаз, оставляя там только растерянность и боль. И в этот момент Уилл возненавидел себя с новой, ослепляющей силой. Но он не мог остановиться. Ледяная стена теперь была покрыта изнутри шипами, и он ранил обоих, лишь бы почувствовать что-то, кроме всепоглощающего стыда. Майк не сдался. Это было в его натуре. Он отступил на шаг, будто давая им обоим пространство, но не ушёл. - Я не хочу, чтобы ты что-то забывал, - он начал говорить, слова вылетали быстро, сбивчиво, как будто он боялся, что его снова оборвут. - Я хочу, чтобы ты понял. Мы с Оди… это было не то. Это закончилось. Даже не из-за чего-то грандиозного. Просто… кончилось. А я… я был в полной растерянности. Я не знал, как тебе сказать. Я звонил, писал… а потом подумал, что ты просто не хочешь говорить. И я… я скучал, Уилл. По тебе. Ужасно скучал. Мне тоже было плохо, ты не один…

Это была роковая ошибка.

Фраза «мне тоже было плохо» сработала как спичка, брошенная в бензин. Она уравняла их страдания. Свела годы одинокой, выматывающей тоски Уилла к «плохо» Майка, который был там, среди друзей, в гуще жизни, просто «переживая расставание». - ПЕРЕСТАНЬ! - голос Уилла сорвался, стал громким, резким, почти истеричным. Он больше не мог это слушать. - Прекрати делать вид, что мы в одной лодке! Ты был там! В Хоукинсе! Со всеми ! С Лукасом, с Дастином, с… с целым миром! А я здесь! Я был здесь один с этой… с этой картинкой в голове! Я думал, что ты… что вы… - Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, пытаясь физической болью заглушить подступающие слёзы. Голос его задрожал, но он выкрикивал дальше, почти не контролируя слова. - Ты не вернёшь мне те пять лет, Майк! Пять лет, что я думал, что ты с ней! Что я был просто… тенью на обочине твоего счастья! Ты понимаешь? Никакие твои объяснения, никакие «мне-тоже-было-плохо» их не вернут! Их НЕТ! Они украдены! И ты даже не знал, что ты вор! - Он сказал это так быстро и громко, буквально задыхаясь, и увидел, как лицо Майка не просто огорчается - оно рушится. Не от обиды на крик. От внезапного, сокрушительного понимания. Как будто он впервые увидел не просто друга в депрессии, а размеры кратера, оставшегося после взрыва, которого он не слышал. Он увидел не боль «здесь и сейчас», а выженное до тла поле, из пяти лет. Его глаза расширились, в них промелькнул ужас - ужас перед масштабом причинённого, хоть и ненамеренного, урона. И сквозь этот ужас пробилась жалость. Густая, беспомощная, унизительная жалость. Именно этого Уилл боялся больше всего. Не гнева, не отторжения. Жалости. В этом взгляде не было любви, о которой он мечтал. В нём было раскаяние за разрушенную жизнь. Словно он был не человеком, а катастрофой, в последствия которой Майк приехал разбираться.

Это было невыносимо.

Майк открыл рот, но не произнёс ни звука. Он просто стоял, побелевший, с глазами, полными этой леденящей душу ясности. Он не нашёлся, что сказать. Нечем было ответить на такое. Уилл не стал ждать. Он развернулся и почти побежал в свою комнату, на ходу хлопнув дверью так, что стены содрогнулись. Прислонившись спиной к дереву, он сполз на пол и, наконец, позволил слезам хлынуть. Но это были не тихие слёзы горя. Он рыдал яростно, почти беззвучно, кусая свой же кулак, чтобы не закричать во весь голос, чтобы не разбить что-нибудь. В нём бушевало всё: ярость на себя, стыд, невыносимая боль от увиденной жалости. Он ранил Майка своей жестокостью. А Майк, сам того не желая, добил его своим взглядом. Новые, свежие раны ложились поверх старых, едва затянувшихся шрамов, и кровоточили уже вместе, ядовито и густо. Война объявлена, и противники, сами того не желая, наносили друг другу удары всё больнее, не видя из-за тумана боли, как остановиться.