‧‌⁺˚*･༓☾ ⲅⲟⲗⲟⲇ ⲟⲧцⲁ ☽༓･*˚⁺‧‌

Мэйвин сидел перед тарелкой супа из человечины и не ел. Его взгляд был стеклянным, пальцы судорожно сжимали край стола, пока костяная ложка медленно погружалась в мутноватую жидкость. Я не видел перед собой тарелку. Видел другое.. Видел прошлое, которое накатывало густым, удушливым туманом, просачиваясь сквозь трещины в сознании. Просто молча смотрел на это, вспоминая столь нерадостное детство. Воспоминания были острыми, как осколки той самой тарелки. Они впивались в память, причиняя тупую, ноющую боль, которая оказалась куда живучее, чем голод. Большой двухэтажный дом в элитном районе. Он должен был пахнуть дорогим деревом, свежей краской и благополучием. Но для меня он всегда пах тишиной — не спокойной, а гнетущей, выжидающей, как перед бурей. И пылью, которую старательно смахивали с поверхностей, но которая клубилась в углах и в душах обитателей. Семья Томриэль была не просто не из лучших; она была похожа на старый, покосившийся дом, где фундамент давно прогнил, но жильцы делают вид, что не замечают трещин, ползущих по стенам. Отца звали Джон, и он был не просто «не лучшим» человеком. Он был пустотой, обтянутой кожей. После того как его жена, нежная Элинор, скончалась, подарив миру двух близнецов, от Джона будто выдернули стержень. Исчез не просто муж и отец — исчез человек. Горе, которое у одних очищает, у него превратилось в едкую, горькую плесень, поразившую душу. Он не оплакивал её, а запивал дешёвым виски, заедая злобой на несправедливый мир, посмевший отнять у него единственный свет. Свет погас, и Джон не видел причин зажигать другой — даже для тех, кто носил в себе её черты. Долги росли, как грибы после дождя, и каждый новый счет, каждая суровая записка от кредитора загоняли его глубже в пучину отчаяния и озлобления. Мэйвин, забившийся в угол своей кровати, смотрел на брата широкими, доверчивыми глазами. — Папа поиграет с нами?.. Мы будем смотреть мультики?.. Его голосок был тонкой, хрупкой ниточкой надежды, протянутой в кромешную тьму их быта. Брат ненавидел отца, а я пытался найти надежду и схватиться за неё. — Нет.. он занят. Вот научусь читать и перечитаю тебе все сказки! — отвечал Эликс, его маленькое личико было серьезным, почти взрослым в своей решимости. Мэйвин верил, но всё равно не считал отца плохим. Для него папа был просто далёкой, недоступной громадой, чьё равнодушие он еще не научился переводить в категорию зла. Эликс, мальчик с глазами цвета изумруда, унаследовавший упрямство матери, отчаянно нуждался в хоть крупице отцовского внимания. Он был полярной противоположностью Мэйвину — не тихой тенью, а живой, отчаянной тенью, которая ходила за Джоном по пятам по скрипучим половицам их мрачной квартиры. Он ненавидел чужих, холодные руки нянь, их формальную ласку. Ему был нужен один человек, тот, чьё равнодушие жгло сильнее любого крика. — Пап, мне скучно, я хочу поиграть, — его тоненький голосок был похож на щебет птенца, выпавшего из гнезда. Уж настолько сильно ему хотелось. Внимание отца. Джон отрывался от экрана ноутбука. Его взгляд, мутный и устремлённый куда-то вглубь себя, в тот омут, где тонули счета и долги, фокусировался на сыне с трудом. Из его груди вырвался не вздох, а нечто среднее между стоном и шипением. — У тебя есть брат, поиграй с ним, ему как раз скучно тоже, — бормотал он, уже возвращаясь к цифрам на экране, которые были для него реальнее, чем живые дети в соседней комнате. — Ужин сделает няня. В тот миг в душе Эликса что-то надломилось, окончательно и бесповоротно. Хрустнуло тихо, но с такой ясностью, что эхо этого надлома будет звучать в нем всю оставшуюся жизнь. Он понял, что отцу до них нет дела. И с той самой минуты он взял на себя заботу о тихом, замкнутом Мэйвине. Он стал для него и братом, и отцом, и матерью. К семи годам Эликс уже научил Мэйвина читать. Мэйвин помнил тот вечер четверга, когда, выводя неумелые буквы в старой тетради, бормотал: «Это буква «о»...» Эликс хвалил его и гладил по волосам, и в этой ласке было больше тепла, чем за все годы от отца. Так же научил считать, используя в качестве пособия цветные камушки, подобранные во дворе. Они жили в своём маленьком мире, хрупком и беззащитном, пока за стеной гремел бурей их отец. А буря приближалась. Джон пропивал последние деньги и, наконец, нарвался на долги не к бухгалтерам, а к тем, чьи лица не запоминаются, а голоса не поднимаются выше опасного шёпота. Мир цифр на экране сменился миром угроз, вползающих в их дом по телефонным проводам и в виде молчаливых визитеров. Но у Джона была тайна. У Джона была заначка — очень крупная сумма, потому что работал, убивая крупных людей. Он понимал, что нельзя так к детям, и откладывал эти деньги на будущее детей. Это был его извращенный, кривой способ проявить отцовскую любовь — зарабатывать кровью, чтобы однажды обеспечить им безоблачную жизнь. Но будущее имеет свойство наступать внезапно. В один роковой вечер субботы, пахнущий озоном и бедой, гроза бушевала не только за окном. Эликс, как обычно, сидел на краю кровати Мэя. В руках он держал потрёпанный сборник сказок, но сказки уже не спасали. Слова сливались в белый шум под аккомпанемент голосов снизу. На первом этаже кухни доносились приглушённые, хриплые голоса и звон бутылок. Я, встревоженный, прижавший к груди старого плюшевого мишку, прервал чтение. — Папа опять с друзьями на кухне?.. Мы даже не кушали.. и не пили. Эликс сглотнул комок в горле. Он знал, что идти туда — плохая идея. Каждый нерв в его теле кричал об опасности. Но в глазах брата был немой вопрос, и он не мог ему отказать. Пробираясь по тёмному коридору, как мышь, он замер у приоткрытой двери кухни. Воздух там был густым и едким от табачного дыма и перегара. Он краем глаза увидел расплывчатые фигуры, услышал грубый смех. Сердце колотилось где-то в горле. Схватив стакан, он торопливо набрал воды из-под крана и уже развернулся, чтобы улизнуть обратно в спасительную темноту коридора, как вдруг... Не просто упала — её швырнули с силой. Глухой удар, звон разбитого фарфора, и тут же — острая, жгучая боль во лбу. Мир на мгновение пропал, растворившись в ослепительной вспышке. Потом он вернулся, зазвучав приглушенно, словно из-под воды. Тёплая струйка крови медленно поползла по его коже, к виску, к щеке, оставляя липкий алый след. Он даже не сразу понял, что это. — Я же сказал спать идти, что не понятно?! — рев отца прорвался сквозь этот водяной шум в ушах. Это был не человеческий крик, а рёв раненого зверя, затравленного и опасного. Эликс не помнил, как выбежал. Ноги несли его сами. Он примчался в комнату, зажимая рану ладонью, чувствуя под пальцами влажное тепло и пульсацию боли. Он протянул Мэйвину стакан. Вода в нём подрагивала, как и его руки. — Пей и спать, — его голос дрогнул, в нем не было ни утешения, только ледяной, животный страх. — А то еще прилетит.. С тех пор трещина в их мире стала пропастью. Теперь они знали, что отец — не просто холодная гора. Он — вулкан, способный на извержение ярости. В их комнате воцарилась новая, более гнетущая тишина. Как-то вечером, когда за стеной было непривычно тихо, я сидел в комнате и читал книгу, а потом посмотрел на брата. Его зеленые глаза, обычно такие твердые, сейчас смотрели в одну точку. — А... почему папа нас не любит..? — Голос немного дрожал, будто бы перед ударом. Эликс тяжело вздохнул. Он хотел найти слова, выдумать сказку, как всегда, но на этот раз сказок не осталось. Осталась только горькая правда. — Я... я... не знаю... — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучала беспомощность, которая испугала Мэйвина больше, чем крики отца. Мы оба заплакали, смотря в разные стороны, словно стыдясь своих слез и своей беззащитности перед миром, который решил, что они никому не нужны. Но вдруг раздался на первом этаже выстрел. Он прозвучал как хлопок, сухой и короткий, но от него задрожали стены и воздух в комнате. Мы застыли от страха. Слезы мгновенно высохли, сменившись леденящим ужасом. Тишина, наступившая после выстрела, была страшнее любого шума. Она длилась вечность — две, три секунды. Но вдруг Эликс сорвался с места и побежал туда. Инстинкт защитника, забота о том единственном взрослом, пусть и плохом, что у них оставался, оказались сильнее страха. — Эликс, нет! — хотел крикнуть я, но голос застрял в горле. Я стоял за дверью и выглядывал. Сердце билось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. В щелку было видно часть кухни. И я увидел, как брат падает и не двигается... Это была не картинка из фильма. Это было слишком реально. Слишком тихо. Эликс просто сложился, как тряпичная кукла, и затих. В мозгу что-то щелкнуло, и все краски мира померкли. Я очень испугался и убежал, спрятавшись под кровать и заплакав. Он плакал беззвучно, закусив кулак, вжавшись в пыльный пол, пытаясь стать невидимым, раствориться, исчезнуть. Из-под кровати он видел, как в дверной проем вошли тяжелые черные ботинки. Мужчина просто ногой отодвинул тело брата, безразлично, будто отшвыривал мешающийся на пути камень, и ушёл. Его шаги удалялись, потом хлопнула входная дверь. И снова воцарилась тишина. Та самая, гробовая, пахнущая озоном, пылью и чем-то металлическим, теплым и сладким — лужей крови, растекающейся по холодному кафелю кухни. Мэйвин сидел перед тарелкой супа из человечины и не ел. Он смотрел на пар, поднимающийся с поверхности, и видел в нем тот самый пар от теплой крови на холодном полу. Он чувствовал во рту не будущий вкус пищи, а привкус страха и пыли из-под кровати. Детство кончилось тогда. В ту субботу. С выстрелом и тишиной. А теперь его прошлое, прогнившее и окровавленное, смотрело на него со дна тарелки, требуя, наконец, быть съеденным. Чтобы стать частью него. Чтобы продолжить жить уже не в памяти, а в каждой клетке его тела. Он медленно поднес ложку ко рту. Пора заканчивать этот ужин. Почувствовав на своих плечах чьи-то руки, я вздрогнул всем телом. Прикосновение было тяжелым, властным, но в то же время с оттенком той показной заботы, которая за четыре года стала для меня привычной, как запах старой мебели в этой квартире. Я повернулся и увидел своего дядю. В тот день, когда убили отца и брата, был калейдоскоп из чужих лиц, резких вспышек фотоаппаратов и приглушенных разговоров. Я особо не помнил, кто был, но меня держал за руку дядя-полицейский и успокаивал, дав конфетку. Это была карамелька обычная, которая давно лежала в его кармане, слегка прилипшая к обертке. Ее приторно-сладкий вкус смешивался со вкусом страха и слез, и я до сих пор не могу есть карамель. С того дня опеку над мной взял дядя Люциан. Это был брат папы. Отец редко что говорил о своём брате, кидал пару фраз, обычно после пары стаканов: «Он старше на пару лет. Но мы похожи как две капли воды» — и здесь в глазах отца мелькало что-то тяжелое, почти злобное. Или же, отводя взгляд: «Делает из себя добрую душу… а сам…» А сам кто? Отец никогда не договаривал, но одно упоминание о брате, и лицо Отца искажалось в гримасе, которую я тогда не мог понять. Теперь думаю, что это была ненависть, замешанная на зависти. На зависти к чему-то цельному, чего не было в нём самом. На мои робкие, первые в этом новом доме, вопросы — дядя, а кто мог убить отца? — был один и тот же, отшлифованный ответ. Люциан вздыхал, садился рядом, и от него пахло дорогим одеколоном и чем-то ещё, металлическим, как от ключей или рукоятки пистолета. — Даже не знаю, мальчик мой. Твой отец был… плохим человеком. Поэтому кто угодно мог его убить. — А почему полиция не нашла? Он разводил руками, и в этом жесте была театральная беспомощность. — Да кто их знает. — Все знали твоего отца. Знакомые, коллеги… как не самого порядочного человека. Дело даже толком не рассмотрели. Так что не бери в голову. Тебе надо думать о будущем. Я поднял голову, посмотрев на дядю, стоявшего сейчас за моим стулом, и не успев ничего произнести, услышал его ровный, бархатный голос. — Ты уже поужинал? Как тебе понравилось? Мэйвин кивнул, почувствовав, как по спине пробегает холодок. Горло сжалось. — Да, да… Как всегда вкусно. Я… я пойду погуляю. Люциан медленно, не отрывая взгляда, посмотрел на часы на стене — массивные, с тихим, властным тиканьем. — Время позднее, Мэй. Ты до скольки гулять будешь? Мэй задумался, глядя в пол. Он собирался идти сам, без кого-либо, чтобы просто побыть наедине с городским шумом, который заглушал бы мысли. Но сказать это было нельзя. Нужна причина. — А… Я к другу. С ночевкой. Люциан недовольно помотал головой, и тень от его высокой фигуры накрыла Мэйвина целиком. — Ты же знаешь, что у всех людей есть ангелы-хранители. Ты с ним дружишь, он тебя защищает и помогает. А у тебя его ещё нет, и я переживаю за тебя. Мир — опасное место для одинокой души. Этот рассказ я слышал раз пятьсот. Он начинался как сказка, а заканчивался всегда предостережением. Да, конечно, я видел у других — смутные сияющие силуэты за спиной у некоторых прохожих, или темные, искаженные тени, цепляющиеся за других, словно демоны-паразиты. Но за моей спиной всегда была только пустота. Глухая, безмолвная пустота, как в той самой квартире после выстрела. — Помню… Но где мой защитник? — спросил я в который раз, уже не надеясь на ответ. Дядя вздохнул, протянул руку и потрепал Мэя по рыжим, непослушным волосам. Его пальцы были холодными. — Он обязательно будет. Ты ещё не готов его увидеть. Не переживай. Он присматривает за тобой… издалека. Мэй встал, убрал тарелку в раковину еда, почти нетронутая, вызывала тихое отвращение, взял свою потертую сумку и, не оглядываясь, вышел из квартиры. Дверь закрылась с мягким, но окончательным щелчком. Я вышел и направился подальше от дома, от этого чистого, уютного склепа. Шёл далеко по переулкам, где фонари мигали, словно на последнем издыхании, и ночь вползала в каждую щель. Задумался о карамельке, о луже крови, о зеленых глазах брата, и вдруг пришёл в себя, врезавшись во что-то твёрдое и живое. Я отшатнулся, потер плечо. Поднял голову и увидел парня, который на меня недовольно посмотрел, прищурившись от дыма сигареты, а потом намеренно выпустил струю едкого дыма мне в лицо. — Ты что, придурок, слепой? Смотри под ноги. Я закашлялся, отходя от него, сердце забилось тревожной дробью. — Извини… — Тебе не страшно тут одному быть? — парень сделал шаг вперед, и его голос прозвучал глумливо. Это сильно напрягало, и моя рука уже в сумке на ощупь искала холодный цилиндр перцового баллончика. — Нет… — выдавил я. — А вы чего тут ночью делаете? Пальцы сжали баллончик. Но тут парень рассмеялся, и смех его стал вдруг знакомым. — Ты чего? Это же я. Нолам. Тревога сразу схлынула, оставив после себя слабость в коленях. Нолам. Старый знакомый, с которым когда-то болтали на лавочке у школы, которого давно не видел — целых четыре месяца. — Что ты тут делаешь? — выдохнул Мэй. — И где ты был, мать твою, четыре месяца? Парни смотрели друг на друга в тусклом свете фонаря. Нолам казался старше, в его взгляде появилась какая-то новая, грубоватая усталость. — Нууу… Там были дела. Семейные. Уехал работать к двоюродному брату, на север. Деньги нужны были. Мэй облегчённо вздохнул, и они пошли медленно, без цели, разговаривая обо всём и ни о чём. О карамельках из прошлого, о лилиях, которые Нолам почему-то ненавидел, о вчерашнем дожде и строя глупые предположения, когда же, наконец, выпадет первый снег. В этой бессвязной болтовне была такая простая, такая исцеляющая нормальность. — Рыжик, ты не замерз? — спросил Нолам, заметив, как Мэй ежится в своей тонкой куртке. — Как бы не лето уже, а осень, дует знатно. Я чуть задумался. Идея вернуться в пустую квартиру, где тикают часы и витают невысказанные вопросы, казалась невыносимой. — Не очень… Слушай, можно у тебя переночую? А завтра пойду домой? Друг, конечно, не отказал, хлопнул его по плечу. — Конечно, рыжик. Пойдем. Он привел его к себе в небольшую, слегка захламленную, но уютную квартирку в старом доме. Я снял обувь и поставил её аккуратно в угол, стараясь не нарушать чужой порядок, и прошел в комнату, опустившись на краешек застеленной кровати. — А что, твой Люцифер не отпустил тебя учиться в тот город, о котором ты говорил? — спросил Нолам, расстилая на полу себе старый матрас. Я усмехнулся. Нолам не очень любил Люциана, с первой же встречи насторожившись, и называл его за глаза «люцифером» или «твоим тенем». — Не отпустил. Говорит, там опасно, институт плохой… Переживает за меня и моё будущее. — Голос Мэйвина звучал плоским, заученным эхом слов дяди. — Будущее… — фыркнул Нолам, но больше не стал развивать тему. Через время разговор иссяк, завершившись чаем с дешевым печеньем. Мэй, сонный от усталости и неожиданного чувства безопасности, поставил кружку на тумбочку у кровати и прилёг, уткнувшись лицом в прохладную, пахнущую стиральным порошком подушку. — Ты уже спать? Ну отдыхай, Рыжик, — сказал Нолам, гася свет. — Я ключи от квартиры на стол оставлю, а то я рано ухожу на работу. В семь утра. Ты сам закроешь квартиру? Я кивнул в темноте, уже почти отключаясь. — Да, спасибо… — Не за что. Спи. И Мэйвин заснул, почти мгновенно, в теплой, чужой, но такой гостеприимной кровати. Впервые за долгое время — без того, чтобы перед сном прислушиваться к шагам за дверью и тиканью часов.