good job, mr. detective

Фушигуро часто задумывался над насущными темами: последние годы его дела пошли в гору, и он бы нагло соврал, если бы сказал, что не рад этому. Конечно, были и определенные минусы из-за довольно-таки быстрого карьерного роста — как минимум, он перестал проводить время с друзьями, времени на пиздострадание стало меньше, так что единственным адекватным досугом мужчины остался тренажерный зал, предоставленный ему рабочим местом. Не то, чтобы последний десяток лет был для него каким-то муторным, скорее к ленивому течению жизни Мегуми добавились ежедневные обязанности, допросы, суды и прочий бред, который сжирал почти все свободное время. Он даже не смог адекватно отпраздновать свой тридцатник, так что закрыл нужду в том, чтобы поныть о скорой старости, благодаря приезду домой к Тоджи. Тот принял его более чем ласково, как для человека, который не понимал, как конкретно показывать эту самую ласковость, и Фушигуро оставалось только радоваться тому, что его встретила Туча. Кошка заметно постарела — шерсть посветлела, она уже не показывала желания вспороть ему живот (или, скорее, у нее попросту не было на это сил), так что он получил потрясающую возможность наконец-таки насладиться общением с ней без признаков насилия. — Ну что, как на личном? — Мегуми редко посвящал отца в свои интимные грязные делишки, да и рассказывать ему о том, что «на личном» нет, собственно, ничего кроме огромной стопки отчетов на работе и дрочки по расписанию каждый вечер пятницы после вечерней уборки, там и не было. — Все нормально, — Фушигуро, обычно довольно-таки активно высказывающий всяческое недовольство различными ситуациями и вступающий в открытые дискуссии насчет сраной необъективности доводов стороны защиты во время суда, предпочитал более менее спокойно реагировать на все триггеры в жизни, репетируя в голове возможные варианты утереть нос в очередном громком деле. Которых, к слову, давненько не было. — Не то, чтобы ты рассказывал что-то особенное о себе. Как тачки? — Ты действительно приехал, чтобы поговорить о тачках, о которых ты, собственно, толком никогда и не спрашивал? — Тоджи скучающе вскинул бровь, смотря на сына тем самым взглядом, которым смотрят в тот момент, когда понимают, какую же дичь ты на самом деле несешь. — Не совсем, — мужчина выпустил пар изо рта, чувствуя на языке и губах дразнящую сладость — сигареты с ароматизированным фильтром появились, вроде как, давненько, и он долго говорил себе о том, что никогда их не купит — он как презирал тех, кто держал вейпы во рту во всех возможных местах и выпуская сладко пахнущие облака густого пара, как и презирает, ведь курение должно оставаться курением — но варианта развития событий, при котором он выбрал бы не купить сигареты вообще, чем купить это сладкое нечто с приторным вкусом вишни, попросту не было. — Как Туча? Она сегодня особенно ласковая, она нездорова? — Она старая, сынок, — старший засмеялся, присаживаясь на корточки и наблюдая за тем, как кошка провела по его бедру хвостом. — И я, кстати, тоже. — Бать. — А на что ты, собственно, рассчитывал? Шестой десяток идет, как никак, — Тоджи с несколько скучающим видом стряхнул пепел со своей сигареты, и это заставило Мегуми вновь обратить внимание на сладкий вкус на губах. Вишневые сигареты звучали слишком подозрительно, словно заставляя все клетки мозга работать в поисках ответа на вопрос, которого, по всей сути, и не было, что бы там он себе не надумывал. — Не знаю, сколько ей осталось, но это лучшая кошка, которая была в моей жизни. — Ты так сказал, как будто бы у тебя было много кошек. — Ты очень странно расставляешь приоритеты во время своего ответа. Мегуми выкидывает окурок и хлопает батю по спине, прежде чем опуститься на корточки и провести ладонью по спине Тучи. Кошка, хоть и постарела, все так же изящно выгнула спину навстречу прикосновению, морщась от удовольствия. Мегуми почти усмехнулся — привычка Тучи требовать внимания никуда не делась. — Ну, до скорого, — произнес он, поднимаясь на ноги. Тоджи стоял рядом, скрестив руки на груди, и смотрел на сына с тем самым выражением лица, которое появлялось у него всякий раз, когда он собирался сказать что-то философское, но в последний момент передумывал. — Знаешь, не затягивай в следующий раз. Старик я уже, кто знает, сколько там осталось, — он усмехнулся, стряхивая пепел с сигареты. — Да и Туча не молодеет. — Я постараюсь, — Мегуми не смотрел на отца, в его голосе не было обещания, но в нем была та непоколебимая уверенность, что всегда вызывала у Тоджи легкую зависть. Они помолчали еще немного, слушая, как ветер шуршит сухими листьями на крыльце. В конце концов, Мегуми шагнул вперед и, почти неловко, похлопал отца по плечу: — Ну… будь там… здоров, или как это говорят. — Фушигуро попытался сделать вид, что говорит это с легкостью, но голос все-таки дрогнул. — Буду, — кивнул Тоджи, на секунду его глаза стали серьезными. Но только на секунду. Потом он резко кивнул в сторону машины. — Давай, а то Туча сейчас решит, что ты к ней навсегда приехал. Мегуми еще раз погладил кошку по голове, после чего направился к машине. Он уже открыл дверь, когда за спиной раздалось: — Эй, Фушигуро! Мегуми обернулся, прищурившись от солнца. — Береги себя. И не кури эту вишневую хрень, ты же не малолетка, — Тоджи ухмыльнулся, отмахиваясь рукой. Мегуми не ответил, но в уголках губ появилась тень улыбки. Он сел в машину и захлопнул дверь. Внутри пахло его одеколоном, запах которого ему так приелся, что он перестал его чувствовать. В зеркале над рулем отразились тени под глазами, обветренное лицо с усталым выражением. Он повернул ключ в замке зажигания, и мотор мягко загудел. Мегуми еще раз взглянул на дом, где на крыльце стоял Тоджи, лениво куря, а Туча потерлась о его ноги, словно понимая, что это прощание надолго. Мегуми выдохнул, включил передачу и выехал на дорогу. Улички Токио стремительно сменялись друг за другом, заставляя прийти в голову самую огромную тучу воспоминаний, которая когда-либо обрушивалась на Мегуми, просто с пиздецкой силой — давление на педаль газа не утихало ровно до того момента, пока не доехал до супермаркета. Он, собственно, не нужен был Мегуми вовсе — его любимая лавка, где продавали тот самый кофе, который мог его хотя бы немного приободрить, а не мочу, которую он пил в последнее время, уже была давно закрыта — мужчину интересовало то, что заходится за самим супермаркетом. Заброшенные дома, что еще с десяток лет назад выглядели более менее сносно, сейчас напоминали скорее просто кадры из фильмов про апокалипсис или, насколько Фушигуро любил преувеличивать события до состояния настоящей катастрофы, словно оттуда вот-вот выйдет стадо зомби, и ему попросту будет некуда бежать. Но и бежать было куда, и зомби не выходили — так что он довольно-таки быстро смог унять то самое щекочущее чувство в затылке, которое назойливо заставляло его развернуться и уйти. Совсем недалеко отсюда находится общежитие, где он провел несколько лет своей жизни. Годы, которые, пожалуй, никогда не повторятся снова, сколько бы Мегуми не старался засунуть свою гордость в задницу и написать одному человеку — о котором, блять, напоминало совершенно все — вишневый привкус новых сигарет; Туча, которая по особенному могла себя вести только в его руках, и ванна с гелем для душа, которым он когда-то пахнул после того, как гостил у него; его дезодорант, запах которого значительно поменялся из-за проблем в производстве — как и все во многих других областях. Стабильность, к которой Фушигуро, можно сказать, привык, нарушилась, и это заставило его очень сильно расстроиться. Сукуна, выступая тем самым ориентиром жизни тогда еще пацана (и Мегуми сейчас уж точно понял, что был именно пацаном — настолько незрелым, самовлюбленным кретином, который, к счастью, полностью осознавал все масштабы бедствия), пусть и сам того не осознавал, возложил на себя ответственность по формированию будущей личности Фушигуро, и он не мог не признать, насколько удачно это все сыграло. Иногда Мегуми казалось, что всё это он придумал. Не потому, что хотел — наоборот, он бы с радостью выбрал что-нибудь попроще, поприземлённей, но мозг, как назло, залипал на самом невозможном. На том, что не имеет четкой формы. На том, что не должно было вообще возникнуть. И в первую очередь — на Рёмене. Не на его руках, не на голосе, не на взгляде, не на том, как он смотрел поверх очков, которых, к слову, у него никогда не было, но если бы были — он бы смотрел именно так. Нет, дело было в другом. В тех промежутках между «до» и «после», которые обычно выкидываются из памяти за ненадобностью. Когда человек просто есть. Дышит, говорит, смеётся, даже если криво и с какой-то язвительной нотой. Когда ты вроде бы не должен обращать внимания, но замечаешь. Замечаешь, как он пьёт воду. Как долго не отвечает на вопрос. Как выбирает паузы, будто специально. И если бы можно было это выключить — Фушигуро, может быть, и нажал бы на кнопку, но точно бы пожалел. Потому что быть в этом состоянии — почти как чесать корку заживающей раны. Знаешь, что нельзя. Знаешь, что хуже станет. Но всё равно тянешь руку, просто чтобы напомнить себе, что жив. И да, иногда хотелось просто сдохнуть, лишь бы не чувствовать всё это. Но чаще — наоборот. Хотелось замереть, как есть, не двигаясь, и слушать собственное сердце, которое билось в ритме «а вдруг». А вдруг, он тоже думал о нём. А вдруг, в этих насмешках было что-то другое. А вдруг, это вообще был не он. А вдруг, всё это было нормально. Даже если ненормально. Самое тупое, что Фушигуро не нуждался в ответах. Он просто хотел, чтобы этот клубок внутри не дёргали. Чтобы не было внезапных фраз, вызывающих внутреннюю грозу. Чтобы Сукуна, сука такая, не смотрел так, будто знает про него всё, даже то, о чём сам Мегуми ещё не догадался. А ещё — чтобы не исчезал из его головы и мыслей. Хотя он, по-хорошему, никогда и не появлялся как следует за последний десяток лет. И когда Мегуми оставался один — а он почти всегда оставался один — тишина делала его мыслям усиление на максимум. Все диалоги переигрывались с другими концовками, все взгляды — с другими смыслами. И даже обычное «ты заебал» звучало как «я не могу к тебе иначе». А он бы хотел иначе. Хотел бы проще. Но ни у него, ни у Сукуны не было встроенной функции «просто». И в этом, кажется, и была их главная трагедия. Или трагикомедия, потому что, если посмотреть со стороны — выглядело всё довольно жалко. Один пялится в потолок, второй игнорирует любые проявления чего-то человеческого, и оба делают вид, что им похуй. Хотя нет. Даже не так. Один — делает вид, что ему похуй. Второй — по-настоящему считает, что ему должно быть похуй. И это не одно и то же. А между ними — ничего. Ни любви, ни дружбы, ни договорённостей. Только ощущения. Только нервный смех сквозь зубы. Только мысли, которые приходят не вовремя. И одно большое желание: «пусть хотя бы он будет в порядке, даже если меня разъебёт к хуям». Прошло десять лет. Мегуми давно не считал — в какой-то момент он осознанно перестал замечать календарные отсечки, словно от этого в голове не было бы табличек «десять лет назад ты был другим». Это, конечно, не помогло. Он не стал другим. Он просто стал. Был. Оставался. В каком-то режиме экономии батареи, как будто решил, что жить — это значит делать то, что нужно, а чувствовать — это уже излишество. И всё же, присаживаясь на корточки, он делал это с какой-то почти автоматической нежностью, как будто знал, что именно так удобнее — и котам, к которым он пришел, и его спине, и тем воспоминаниям, которые всё равно просачивались в затылок. Из внутреннего кармана пальто он достал мятый, ещё тёплый от тела пакетик с влажным кормом. Пакетик корма разрывается с хрустом. Запах сразу ударяет в нос — кислый, мясной, дешевый. Коты среагировали мгновенно: один с ободранным ухом, второй полосатый бандит с глазами-пуговками, даже один совершенно белый, как больничная простыня. Они не те. Те, которых показывал ему бывший сосед, были… другие. Он помнил их всех. Иногда — чётче, чем себя. Иногда — до смеха ясно, как будто бы не десять лет прошло, а десять часов. Он наблюдал, как они едят, и не чувствовал ничего особенного. Ни умиления, ни печали. Просто был. Как оператор скрытой камеры на собственной жизни. Всё это давно стало ритуалом. Простым, как утренний кофе. Местом, где он может временно перестать существовать как «Фушигуро, старший детектив», «Фушигуро, сотрудник отдела», «Фушигуро, которому давно стоило забыть». Звонок прозвучал как пощёчина, хотя мелодия была стандартной — короткий сигнал, будто предупреждение. Он поднял голову, не сразу понимая, откуда звук. А потом — как по щелчку — осознал, что это его телефон. Он никогда не звонил просто так. Только тогда, когда кому-то было нужно что-то срочное, острое, неотложное. Разумеется, когда он в последний раз слышал из динамика: «Мегуми, дорогой, как ты?», «Мегуми, давай встретимся на неделе, как раньше!» — сейчас это были лишь рабочие звонки, которые выбивали его из колеи настолько, что хотелось завыть. — Алло. — Фушигуро! Сколько ждать можно? Быстро направляйся в отдел, у нас очень срочное дело. За последние десять лет он научился отключаться. Не рефлексировать, не копаться, не лезть туда, где уже всё сожжено до основания. Но иногда, когда звонят из отдела с пометкой «срочно», ты, сам того не замечая, попадаешь в режим полной, блядской, ненужной осознанности. И даже пластиковый пакетик, скомканный и летящий в мусорку, кажется слишком символичным. Как будто бы с тебя стянули кожаную оболочку и оставили просто набор нервных окончаний на водительском кресле. Дорога заняла не больше двадцати минут, но ощущалось это, как всегда, иначе — будто ты был в ванне с холодной водой, считал секундомером дыхания и пытался не думать, куда едешь. Он подъехал. Здание отдела, как и всегда, стояло, будто бы подменённое — не слишком высокое, не слишком угрожающее, но странно опрятное. Из тех, что молчат, как и люди внутри. Мегуми вылез, захлопнул дверь, и на долю секунды задержался, вслушиваясь в тишину — ту самую, что внутри него и снаружи. Когда он шёл к входу, его лицо уже было под контролем — ровное, практичное, ничем не примечательное. То, что нужно для отдела. Его давно никто не пытался прочитать, потому что с тех пор, как он стал начальником (или кем-то вроде этого, он сам уже не всегда разбирался), личные вопросы просто исчезли. Все знали, что у Фушигуро никогда нет личного. Он прошёл мимо поста, машинально кивнул. Прошёл к лифту. Поднялся. Стены пахли архивом, недопитым кофе и чужими обрывками снов. Офис встретил его молчанием, которое нарушал только равномерный гул техники. Где-то щёлкнула папка. Где-то кто-то перегнулся через перегородку. Подчинённые выстроились в молчаливую цепочку сопровождения, не бросив ни одной фразы — будто бы их всех сменили на восковых кукол. В руки Мегуми сунули документы — пухлый сноп бумаги, пахнущий архивной пылью и бессмысленными ожиданиями. Типа вот, держи, разбирайся. Ну он и держал. Холодный свет сверху бил прямо в глаза, когда он зашёл. Спина привычно прямая, шаг отмерен, взгляд усталый, но вменяемый — ровно до того момента, пока за спиной не щёлкнул замок, отрезая остатки привычного мира. И тогда, из этой акустической пустоты, в которую обычно говорят голосом прокурора или ломаной исповедью, вдруг вырастает: — Вот это встреча. Детектив, вы всё-таки настигли меня… Никакого «перевари, осмысли, отреагируй» — просто резкий разворот. И всё. Пиздец. Рёмен Сукуна стоит, как будто последние годы и не проходили вовсе. Ни капли театра — просто присутствие. Лицо всё то же, но с поправками: мешки под глазами, будто недосып стал не одноразовым эпизодом, а образом жизни, а между бровей поселилась глубокая складка — не от злости, от постоянного напряжения. А ещё — эти чёрные полосы на лице. И самое странное: всё это смотрелось органично. Слишком органично. И, конечно, наручники. Сукуна крутил их на пальцах, будто это был набор ключей, а не железо, в которое его — по идее — заковали. — Неплохая штуковина, — сказал он, щёлкнув запястьями, и, наконец, оставил кольца в покое, вытянув руки на стол. — Особенно, если знаешь, как с ними играть. Мегуми только цокнул языком, прикусил щеку изнутри. Ладони на столешнице остались неподвижны, но в голове уже поехали варианты. Убийство? Наркота? Он прекрасно помнил те косяки, которые они делили в общаге — не то чтобы Сукуна особо стеснялся. Поддельные документы? Проституция? Грабёж? Что-то из того, что попадает под «случайно оказался не там, где надо»? Сукуна, как всегда, мгновенно почувствовал это сомнение — и с лёгкой полуулыбкой кивнул на папку, лежавшую чуть в стороне. Просто. Без слов. Мегуми перевёл взгляд, потянулся к документам, щёлкнул пальцами по обложке и открыл. Первый лист: материалы дела. Второй — описание. Тройное убийство. Кровь. Стены. Фотографии. Орудие преступления. Подписи. Психологическая экспертиза. Пункты, обведённые красным. И — ниже: «Дело должно проходить под строгим психологическим контролем. Исполнитель: Рёмен Сукуна». Мегуми выдохнул и закрыл глаза. Отклонился назад, уставившись в потолок с видом человека, которому только что подложили менажницу с сюрпризом в виде запеканки из тараканов. Сукуна рассмеялся. — Ты думал, что пришёл допрашивать меня? — спросил он и приподнял брови. — Бедненький. Твои влажные фантазии пока что не суждены сбыться. Мегуми фыркнул, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди. — Вообще-то, я успел распереживаться, — буркнул он, глядя в сторону. — Мало ли, что они бы там раскопали. Вдруг всплыло бы, как я косяки с тобой выдувал. Великолепная улика, ничего не скажешь. Сукуна усмехнулся, опершись рукой о край стола. — Ты не изменился, Фушигуро, — понимающе кивнул он и, не теряя грации, опустился на противоположный. Под столом его ноги вытянулись вперёд, лениво задевая брюки Мегуми носками начищенных ботинок. — Если бы изменился, — добавил он, — было бы скучно. Мегуми бросил на него раздражённый взгляд, но ничего не сказал. Только немного придвинул ногу под себя, будто пытался создать хотя бы иллюзию личного пространства. — Карьера? — Сукуна сцепил пальцы в замок и облокотился на стол. В его голосе прозвучала тень профессионального интереса, но, как всегда, перемешанная с ехидной насмешкой. — Несколько лет работал в отделе в Киото. Штатный психолог, если ты можешь в это поверить. Помогал с допросами, профайлинг, вся эта скукота. Местами даже было весело. Особенно, когда подозреваемые думали, что я их друг. Он наклонился вперёд, будто делясь чем-то личным. — А потом я узнал, что ты работаешь здесь. И понял — судьба. Как не воспользоваться шансом стать твоим напарником по делу? - Он выдержал театральную паузу, прежде чем с ленцой добавить: — Ну и, конечно, кто же откажется от возможности немного поизводить Фушигуро. — Знал же, что пожалею, как только тебя увидел. — Но ведь обрадовался. Признайся хотя бы себе. Приятный запах одеколона Сукуны висел в комнате для допроса так плотно, что его, казалось, можно было соскрести со стен ногтем и забрать с собой как вещественное доказательство, и Мегуми бы нагло соврал, если бы сказал, что у него появилось хотя бы малейшее желание заниматься непосредственной работой, хотя дело, по всей видимости, обещало быть громким, с обязательным шорохом в прессе и вполне осязаемой премией, которую так удобно было бы потратить на что-нибудь бессмысленное, чтобы потом снова чувствовать себя человеком, живущим по расписанию «работа — зал — сигарета — пустота». Он сидел напротив, ощущая, как этот запах — терпкий, дорогой, с каким-то едва уловимым древесным послевкусием — вкрадчиво лезет в память, цепляется за те участки мозга, которые отвечают за глупости, за импульсы, за то, что не проходит даже спустя десять лет, и от этого становилось почти смешно, потому что сколько бы он ни убеждал себя в собственной рациональности, тело всегда реагировало быстрее, чем голова, а голова, как назло, потом начинала анализировать каждую эту реакцию с тем же усердием, с каким прокурор разбирает показания свидетеля, которому явно есть что скрывать. Рёмен, всё-таки будучи сраным психологом, замечает то, что Мегуми явно не нацелен заниматься делом, причём замечает это не по словам и даже не по взгляду, а по тому, как тот задержал дыхание на лишнюю долю секунды, как чуть сильнее сжал пальцы на папке, как позволил себе едва заметный перекос губ, и, вновь возвращая внимание к наручникам, принюхивается так демонстративно, будто это не допросная, а дегустационный зал, после чего начинает с тем самым ленивым интересом, который всегда предвещал подлянку: — От тебя подозрительно воняет сигаретами, которые я курил. Мегуми на секунду опешил — не потому, что был пойман, а потому что формулировка оказалась слишком точной, слишком интимной для простого замечания о запахе, — и скептически лыбится, позволяя себе ту самую усмешку, которой обычно отсекают любые попытки залезть глубже: — Я просто надеялся потешить твое самолюбие, если бы мы вдруг встретились. И смотри, вау, это случилось. Он произнёс это ровно, без лишних акцентов, но внутри всё равно что-то неприятно кольнуло, потому что в этом «вдруг» было слишком много недосказанного, а в «вау» — попытка спрятать нервозность за сарказмом, который давно стал его второй кожей, той самой, которую он натягивает всякий раз, когда реальность начинает напоминать о старых, тщательно замурованных в бетон воспоминаниях. Сукуна смотрит на него тем самым блядским взглядом, в котором всегда смешивались насмешка, интерес и почти лабораторное наблюдение за реакцией подопытного, и отвечает так спокойно, будто обсуждает погоду: — А я уже начал думать, что твое помешательство на мне сохранялось все эти годы. Вот же незадача, мистер Детектив. И в этой фразе не было прямого обвинения, только аккуратный крючок, закинутый в самую глубину, туда, где Мегуми когда-то честно пытался разобраться, что из происходящего было юношеской глупостью, а что — чем-то, что действительно стоило назвать по имени, но так и не решился. Он чувствует, как раздражение поднимается медленно, не вспышкой, а тягучей волной, потому что Сукуна, сука такая, снова делает это — говорит ровно настолько провокационно, чтобы нельзя было официально придраться, и ровно настолько лично, чтобы игнорировать было невозможно. — Успокойся, — произносит Мегуми, откидываясь на спинку стула и складывая руки на груди, как будто этот жест способен выстроить хоть какую-то баррикаду. — Если бы у меня было помешательство, ты бы об этом знал. Я всегда довожу дела до конца. Он смотрит прямо, не моргая, и в этой прямоте больше упрямства, чем уверенности, потому что правда, как обычно, лежит где-то между «не было» и «я просто научился с этим жить», а жить с чем-то — не значит избавиться. Сукуна слегка склоняет голову набок, цепь наручников тихо звякает, и этот звук неожиданно раздражает сильнее, чем слова, потому что он напоминает о том, что сейчас они формально находятся по разные стороны стола, но психологически — всё так же запутаны в каком-то странном, давно устаревшем узле. — Ты так говоришь, будто я когда-то сомневался в твоей настойчивости, — лениво тянет он, проводя большим пальцем по металлическому ободу наручника. — Вопрос в другом, Фушигуро. Ты доводишь до конца только дела или всё-таки и людей тоже? И вот тут уже становится по-настоящему тихо, потому что это не просто подкол, это аккуратный удар по тому самому месту, где когда-то лежало всё его упрямство, его гордость и его привычка уходить первым, чтобы не дать другому шанса уйти. Мегуми на мгновение сжимает челюсть, и если бы кто-то посторонний наблюдал за этим, он бы решил, что это обычное профессиональное напряжение, стандартная игра в кошки-мышки, но проблема в том, что они оба прекрасно знают: это никогда не было просто игрой. — Следи за формулировками, — наконец произносит он холодно, но без лишней агрессии, потому что агрессия здесь только бы выдала его с головой. — Мы здесь не для того, чтобы обсуждать мою личную жизнь. — А жаль, — усмехается Сукуна, снова одаривая его тем самым блядским взглядом, от которого у Мегуми когда-то сбивалось дыхание, а теперь просто учащался пульс. — Я бы послушал. Чисто профессиональный интерес. И в этот момент Мегуми вдруг ясно осознаёт, что весь этот запах, все эти сигареты, все эти десять лет и случайные мысли в супермаркете, у заброшенных домов, в машине по дороге в отдел — всё это не было подготовкой к сегодняшнему дню. Это было затянувшееся вступление, пролог, который наконец-то закончился щелчком замка за его спиной. И если раньше он мог делать вид, что Сукуна — это просто глава из прошлого, то теперь этот человек сидит напротив, с наручниками в руках и ухмылкой, от которой по коже идёт знакомый холодок, и Мегуми понимает, что сколько бы он ни репетировал возможные варианты развития событий, реальность всё равно окажется сложнее, потому что здесь слишком много нераскрытых дел, и ни одно из них не лежит в той папке, что до сих пор пылится у него под рукой. Сукуна, наконец-таки оставив наручники в покое, откладывает их на стол с таким видом, будто это не инструмент ограничения свободы, а раздражающая канцелярская мелочь, мешавшая сосредоточиться, и, глубоко вздохнув, словно готовясь не к допросу, а к лекции в переполненной аудитории, поднимает взгляд на Мегуми, в котором нет ни страха, ни привычной издёвки, а только странное, почти усталое принятие происходящего. — Я не часто благодарен за то, что в судебных делах требуется наличие таких психологов, как я, но именно в этой ситуации я реально рад, Мегуми. И вот это «Мегуми» — без фамилии, без дистанции, без официальной вежливости — оседает в ушах Фушигуро тяжёлым, вязким осадком, потому что оно звучит так, будто между ними не было этих лет, не было попыток вычеркнуть друг друга из биографии, не было ночей, когда он убеждал себя, что всё это давно не имеет значения. Он чувствует, как внутри что-то срывается с привычных креплений, как хвалёная выдержка, выработанная годами службы, трещит под напором одного-единственного обращения по имени, и прежде чем разум успевает вмешаться со своими рациональными «не стоит» и «это плохая идея», тело уже принимает решение быстрее. Мегуми резко поднимается со своего места, обходит стол, не сводя взгляда с чужого лица, и, остановившись вплотную, обхватывает ладонью нижнюю челюсть Сукуны — не грубо, не с агрессией, а с той странной осторожностью, с какой прикасаются к чему-то давно желанному и одновременно опасному. Он наклоняется, и его губы касаются чужих — сначала почти невесомо, будто проверяя реальность происходящего, будто давая себе последний шанс отступить, но этот шанс растворяется в тот же миг, когда поцелуй неожиданно становится взаимным, и между ними исчезает тот тонкий, формальный слой «детектив — психолог», который до этого хоть как-то держал ситуацию в рамках приличия. Комната для допросов остаётся той же самой — с камерой под потолком, с тусклым светом, с глухой дверью, за которой в любой момент может появиться кто угодно, — но в эту секунду она сжимается до размеров их общего дыхания, до ритма, который сбивается, стоит только Мегуми углубить поцелуй, провести языком по чужому, отчётливо чувствуя неизменный вкус вишни и понимая с раздражающей ясностью, что Рёмен нагло соврал про сигареты в прошедшем времени, потому что этот вкус — свежий, настоящий, не из воспоминаний. И осознание лжи почему-то не отталкивает, а, наоборот, только сильнее втягивает, потому что если Сукуна врёт даже в таких мелочах, значит, он всё это время продолжал жить так же, как и тогда, а значит, между ними не всё было выдумкой одного лишь Мегуми. Чужая рука ложится на его затылок — уверенно, без тени сомнения, — и по позвоночнику пробегает электрический импульс, от которого на мгновение подкашиваются ноги, потому что память о прикосновениях, как выясняется, хранится глубже любых принципов. Сукуна встаёт, и теперь они выравниваются в росте, хотя Рёмен всё ещё остаётся чуть ниже, но это не мешает ему напористо подтолкнуть Мегуми так, чтобы край стола упёрся тому в задницу, словно обозначая границу, за которую отступать уже некуда. Поцелуй не разрывается; он становится глубже, настойчивее, но при этом в нём нет той хаотичной жадности, которая свойственна случайным вспышкам страсти, здесь есть что-то другое — упрямое, выстраданное, будто каждый из них всё это время шёл к этой секунде окольными путями, отрицая очевидное. Мегуми чувствует, как внутри поднимается не только желание, но и злость — на себя, на него, на годы, потраченные на попытки доказать, что всё это было ошибкой, временным помутнением, чем угодно, кроме того, чем оно оказалось на самом деле. Он отстраняется всего на долю секунды, чтобы вдохнуть, и их лбы почти соприкасаются, дыхание смешивается, а за дверью, как назло, раздаётся чей-то приглушённый шаг, возвращающий в реальность, но не способный разорвать этот странный, опасный пузырь. — Ты понимаешь, насколько это хреновая идея? — тихо произносит Мегуми, и в его голосе больше самоуговаривания, чем упрёка. Сукуна усмехается — не широко, не показательно, а почти мягко, что для него само по себе аномалия. — Я искал тебя не для хороших идей, — отвечает он, и в этих словах нет шутки, только простая, голая правда, от которой становится не легче, а только сложнее дышать. И Мегуми вдруг отчётливо понимает, что всё это время боялся не осуждения, не последствий, не возможного скандала в отделе, а именно этого признания, потому что если Сукуна действительно искал его, если все их пересечения — не случайность, а намерение, то тогда рушится удобная версия, в которой он один был тем, кто не смог отпустить. Его пальцы всё ещё сжимают чужую челюсть, и он медленно проводит большим пальцем по линии скулы, будто пытаясь убедиться, что это не очередная иллюзия, не игра разума, уставшего от постоянного самоконтроля. И в этот момент становится предельно ясно, что их проблема никогда не заключалась в несоответствии характеров или страхе обязательств; она всегда была в том, что ни один из них не привык проигрывать, особенно в вопросах, касающихся чувств, а здесь проигрыш означал бы признать, что другой имеет значение. И, стоя в этой комнате, прижатый к столу, с чужой рукой на затылке и привкусом вишни на губах, Мегуми впервые за долгое время позволяет себе не просчитывать последствия, не анализировать сценарии, не искать пути отступления, потому что, возможно, самое разрушительное решение в его жизни — это не этот поцелуй, а годы, потраченные на попытки доказать себе, что он ему не нужен. — Дома... — голос Мегуми заметно дрожал, и Сукуна был почти уверен, что, если бы не звуки копошения за дверьми, то детектив был бы действительно не против поебаться на столе в комнате для допросов. — Дома.

***

Губы Мегуми были теплыми, мягкими, немного пересохшими. Он медленно двигался вперёд, чувствуя, как их дыхание смешивается, перетекает в одно. Сукуна открыл губы, робко отвечая, но его движение было немного резким. В тот миг, когда их языки едва коснулись друг друга, Мегуми вздрогнул, но не отступил. Сукуна впервые почувствовал, что теряет контроль, как податливая фигура в чьих-то руках. Мегуми, набравшись храбрости, положил руку ему на плечо и слегка надавил, заставляя его лечь на спину. Сердце Сукуны прыгнуло вверх, пока он ощущал, как прохладный воздух касается его щёк, в то время как губы Мегуми вновь настойчиво находили его. Их поцелуй стал чуть глубже, но всё ещё оставался неуклюжим. Языки скользили друг по другу, ещё не привыкшие, исследующие, как и много лет назад. Сукуна чувствовал, как дыхание Мегуми стало чаще, как его собственное сердце выстукивало панический ритм. Мегуми осторожно прикусил нижнюю губу Сукуны, заставив того выдохнуть с неожиданным стоном. Смущение и нервозность били через край, но Мегуми не остановился, его решимость была почти пугающей в своей искренности. Сукуна чувствовал, как пальцы детектива сжимаются на его плече, немного неуверенно, словно тот боялся слишком сильно надавить. Но именно эта неуверенность придавала всему происходящему особую, трепетную близость. Сукуна прикрыл глаза, давая себе позволение расслабиться, ощущая, как мягкие прикосновения превращаются в изучение, в постепенное понимание. Их губы двигались в неровном ритме, дразня друг друга, сталкиваясь и отступая, каждый раз снова находя путь. Сукуна откликался, чуть сдержанно, но с каждым новым движением губ и языка позволял себе больше свободы. Мегуми чуть сильнее наклонился над ним, волосы касались лица Сукуны, создавая едва заметные волны щекотки. Ещё одно движение — и их носы снова столкнулись, заставив обоих хрипло рассмеяться, не разрывая поцелуя. В этой нелепой неловкости было что-то удивительно правильное, настоящее. Тёплые пальцы Мегуми осторожно переместились к шее Сукуны, медленно скользя по коже, и тот не мог сдержать мелкую дрожь, что пробежала по его телу. Всё казалось новым, непознанным — этот рваный ритм дыхания, смешанное тепло их тел и дрожащая смелость, которую они давали друг другу. Когда поцелуй стал глубже, Сукуна почувствовал, как их дыхание снова сбивается. Мегуми впервые набрался смелости слегка потянуть его за губу, и это действие разбудило в Сукуне что-то ещё, что-то яркое и опасное. Но он сдержал себя, не желая разрушить ту хрупкую магию, что царила между ними, даже безо всякой магии. Губы Сукуны слегка опухли, чувствительные после нескончаемых прикосновений, и он тяжело дышал, будто бы пробежал марафон. Веки дрожали, а глаза, казалось, горели под закрытыми ресницами. Мегуми выглядел не менее потрёпанным: волосы растрёпаны, губы влажные, щеки раскраснелись от жара и возбуждения. Мегуми, не раздумывая, вновь потянулся к губам Сукуны, на этот раз с тихой жадностью, без колебаний. Его руки скользнули вдоль линии челюсти, а пальцы запутались в волосах, притягивая ближе. Сукуна ответил с такой же настойчивостью, почувствовав, как лёгкие горят от недостатка воздуха, но это было не важно. Единственное, что сейчас имело значение, — это продолжать целоваться, касаться, изучать друг друга с новой, неведомой страстью. Сукуна, ловко перехватывая инициативу, едва ощутимо толкнул Мегуми в бок, заставляя их перевернуться. Теперь уже он склонился над мужчиной, его карие глаза потемнели от желания, а на губах мелькнула дразнящая ухмылка. — Ты чертовски сладкий, знаешь? — прошептал он, голос чуть хриплый от напряжения и перехватывающий дыхание. Не дожидаясь ответа, Сукуна наклонился ниже, его губы плавно скользнули по шее Мегуми, оставляя за собой горячий след. Слегка прикусывая кожу, он чувствовал, как под его прикосновениями тело Мегуми вздрагивает, как дыхание того становится всё более рваным, вырываясь из груди быстрыми, неравномерными толчками. Он чувствовал, как рубашка Мегуми смялась под его руками, и теплая ткань мешала плотному контакту их тел. Остановившись на мгновение, Сукуна поднял голову и встретился с глазами Мегуми, в которых пылало смущение и что-то еще, не менее глубокое. — Ты в порядке? — его голос был тихим, почти шепотом, чтобы не разрушить ту интимную атмосферу, которая окутывала их. Мегуми кивнул, чуть сильнее сжав пальцами ткань на спине Сукуны, словно показывая, что не хочет остановки. Сердца обоих били так громко, что казалось, будто стук заполняет все пространство вокруг. Их дыхание смешивалось, жаркие выдохи касались щек и шеи, оставляя ощущение тепла. Да. Резкие вдохи. Про дыхание он не всегда помнил. Если остался без кислорода, отрывается на секунду. Потом по новой. Внутри режим чс из-за пожаров. Опять горит. Интересно, сколько ожогов? А бабочкам в этом пламени уютно, они греются и заодно щекотят лёгкие тонкими крыльями. Живот свело спазмами. Так хорошо. Губы сминать было приятно и влажно. Сукуна об этом почти забыл. Или просто раньше было по-другому. Дело в Фушигуро. В теплом, пахнущем чистотой, недавно выпитом пиве, которое однозначно напомнило студенческие годы, и теперь в поцелуе отголосок его. Хочется зайти дальше. Иногда Рёмен специально промахивался, касаясь самых уголков. Попробовать бы мягкие щеки, аккуратный нос. Припасть к шее и провести мокрую дорожку от подбородка до ног. Оставить невидимые следы поцелуев на всем теле. В ход пошли языки и зубы. Проникновения все глубже. От страсти конечности то ли обмякли, то ли напряглись до предела. В ушах глухая барабанная дробь. Под ритм сердца приходится подстраиваться, ускоряясь и совершенно теряя порядок в движениях. В голове путаница. На этом ее полномочия заканчиваются, он уже не уверен, что это действие именно алкоголя. Кровь по телу разогналась. Будто закипела при таких температурах. Она оставила новые пятна на лице, раскрасила его новым румянцем. Кажется, прошла уже вечность. Мысли давно расплылись невнятными лужами. Сукуна-таки оторвался, припадая носом к чужому уху, и тяжело задышал. Его слегка потряхивало. В глазах, словно он старик, темно, хотя они открыты и пытаются сфокусироваться на чем-нибудь. На уголках даже выступило немного влаги. Он с улыбкой, которая скрывала его собственное смущение, опустился снова и прижался губами к ключицам, оставляя за собой мокрые следы. Его движения были неловкими, иногда резкими, но от этого ещё более искренними. Он не мог сдержать себя, изучая кожу Мегуми под тканью рубашки, подбираясь ближе, чувствуя, как дыхание того становится более прерывистым. Мегуми, собравшись с силами, умело провел руками по плечам мужчины, чувствуя под пальцами ткань его футболки, и начал приподнимать её, слегка запутавшись в процессе. Оба коротко рассмеялись, смягчая неловкость момента, но напряжение никуда не ушло — оно лишь усиливалось, став почти невыносимым. Руки Сукуны скользили по телу Мегуми, изучая каждый контур, каждую неровность, и ощущение этой близости вызывало легкое головокружение. Волнение пульсировало в их жилах, растекаясь по телу горячими приливами. Мегуми прикрыл глаза, стараясь сосредоточиться на каждом прикосновении, которое будоражило его кожу. Его сердце билось так быстро, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Он чувствовал, как ладони Сукуны сжимают его бок, чуть сильнее, чем нужно, но это только добавляло остроты моменту. И ему нравилась эта острота, чертовски, блять, нравилась. Сукуна в этот момент тоже не мог удержаться от тихого выдоха, в котором слышалась вся его растерянность и смущение. Он опустился ниже, скользя губами вдоль шеи Мегуми и оставляя едва заметные, легкие следы, будто утверждая свою близость, подтверждая каждый момент их молчаливого соглашения. Тепло тела под его губами, запах, который смешивался с уже привычным ароматом комнаты, — всё это казалось таким реальным и одновременно фантастическим. Мегуми приоткрыл глаза, его зрачки были расширены, а щеки раскраснелись. Легкий румянец не сходил, и он ощущал, как в висках пульсирует кровь. Сукуна, уловивший это состояние, слегка улыбнулся краем губ, проводя ладонью по груди Мегуми, изучая пальцами линии и мышцы, словно пытался вспомнить каждую деталь. Губы скользнули вдоль шеи, оставляя влажные следы, пока его пальцы аккуратно пробирались ниже, ощущая напряжение под тканью в районе паха. Комната, заполненная тихими звуками их дыхания и шелестом одежды, будто сужалась, оставляя их в своем маленьком мире, где не существовало ничего, кроме тепла, прикосновений и взаимного доверия. Мегуми зажмурился, позволяя каждому прикосновению остаться на его памяти, его сердце колотилось так сильно, что казалось, его могли услышать. — Как же это охуенно, — пробормотал Сукуна с хрипотцой, прерываясь на мгновение и заглядывая в глаза Мегуми, которые теперь блестели. Прикосновения. На самом деле, Сукуна очень жаден до них. А ещё они кажутся ему одним из самых интимных взаимодействий между людьми. Ими можно согреться, от них кидает в холод и в жар. Это может быть больно или до потери способности мыслить приятно. Для него касания — способ бессловестного общения, который порой говорит куда больше. Он обычно не жмёт руку при знакомстве. Они уже не маленькие дети. Понятно, к чему вели их ноги и нарастающее давление в брюках. Сукуна поддался, будучи полностью вовлеченным в мужчину под собой, и думать впервые не успевал. Единственное, что ему нужно — близость. Физическая, ментальная, в сплетение языков и удержании рук. Дикая страсть и возбуждение бушуют в организме на уровне крови. Мужчина приподнялся с кровати, все-таки отлипая от черноволосого и, схватившись длинными пальцами за противоположные стороны своей рубашки, демонстративно разорвал ее на теле, обнажая татуировки. На груди, на плечах, предплечьях и запястьях все рисунки выглядели идеально новыми, словно Рёмен вместо сессий и допросов ходил на эпиляции. Он откинул ткань от футболки на пол и поставил колено между ног Фушигуро. Сердце Сукуны сделало сальто, приземлилось на ноги и сразу же сделало несколько кувырков, хлопая в ладоши, когда пришло время приступать к главному. Для Фушигуро давно такого не вытворяли. Обычно все ограничивалось губами и шеей. С его стороны — махинациями в области груди и паха. Но чтобы партнёр столь бережно и мягко обращался с ним — это было впервые... впервые со времен Сукуны. Поцелуи по рёбрам, ключицам, на торсе и ниже… С мужчинами в постели не принято церемониться. Они не сентиментальны, не нежны и не «нюни». Им бы только что-нибудь страстное да резкое, а потом, если после секса не нужно разбегаться, можно лечь к ним на руку и пусть чувствуют себя защитниками, радуются. Мегуми эта схема всегда казалась сомнительной, но он молча принимал устои общества. Кажется, раньше все было не по-настоящему. Слишком сценарно, слишком по общепринятым канонам, слишком с долей неискренности, хотя он точно испытывал к немногим партнёрам симпатию. Они же, возможно, и в нём находили что-то притягательное. А Сукуна… Кареглазый стиснул зубы и сжал кулаки, надеясь прийти в чувства. Лицо бросило в холод, и капельки пота спустились с линии волос к переносице. Пальцем он провел по линии чужого белья, что открылось для взора, по V-образной линии, немного оттягивая ткань, освобождая возбужденный орган. — Вот так, и совсем не страшно, — успокаивал он скорее себя. Член Мегуми настолько сильно встал, что уже почти прижимался к животу. Такое не могло пройти без помощи. Кто вообще придумал такую мерзкую штуку, как эрекция… И как секс, еб твою мать. Кому придет в голову находить возбуждающим то, как потные тела в смазке и других выделениях шлепаются друг о друга и громко стонут? Видимо, только органам Мегуми и Сукуны. Он обернул ладонь у основания члена, вновь закрывая глаза, словно вспоминая, как делает это себе, и опирался рукой о бедра черноволосого, что все еще покрыты тканью. Сознание на секунду прояснялось, и он вновь открывал глаза: была бы такая возможность, он бы выжег на своих веках то, как сейчас выглядит Мегуми, то, как выглядит его член в татуированных руках. Он начинал резкие движения по члену. Благо, он знал, как делать это. Смотрел вниз — крайняя плоть то и дело двигала гребанную смазку по горячей головке, и он отводил взгляд обратно на парня, поднимая голову и хватая его руку, чувствуя, как начинали слезиться глаза из-за собственного возбуждения. В голове сразу появлялись картинки того, как ему Мегуми делает то же самое. Со временем он понял, что секс — это, оказывается, ещё и удовольствие, и способ заставить кого-то расслабляться и таять под твоими руками, и Рёмен определённо хотел, чтобы под его руками оказался долбанный напившийся пивом старый сосед. Рёмен едва заметно дрожал, будто в ознобе, видимо, от волнения, на светлой коже выступили мурашки. От этого неожиданно перехлестнуло дыхание. Кадык парня судорожно дёрнулся, на скулах заполыхали горяченные пятна, все вокруг будто замерло. Он вспомнил руку Мегуми, которую он держит в своей и, представив то, как бы эта большая рука буквально прятала в себе его член. Мегуми гортанно и громко стонал, сотрясаясь от чужих прикосновений, от безумной смеси ощущений кружилась голова, и только опора в виде чужого плеча не позволила ему пошатнуться. Он попытался вырвать руку из цепкого захвата, но его старания оказались безуспешными. Даже такая мелочь в тот момент стала беспощадным триггером для насыщенного эмоционального спектра. Рефлекторно толкнувшись членом в чужую горячую ладонь, он почувствовал, как накаляется атмосфера вокруг. Уже после пары движений широкой кисти на собственном члене Мегуми чувствовал себя вымотанным. Он потерял все возможности контроля над собой, стал способным лишь тяжело дышать в тёмную пелену комнаты. Капелька пота раздражающе скользила по виску, и он шипел, понимая, что если он чего-то хочет — об этом придется попросить. Или взять самому. Он протянул руку и схватил Сукуну, заставляя приподняться на свой уровень и толкнул его, уже через секунду возвышаясь на коленях перед розоволосым. Длинными пальцами сверху вниз Мегуми вел по собственному телу, будто серебрящемуся в свете фонарных лучей. Он провел по груди, перешел на живот, еле задел сочащийся смазкой собственный член и полностью переместил руки на чужие бёдра. От соприкосновения с телом Сукуны движения стали хаотичными и нетерпеливыми. Как в тумане он коснулся чужого паха, замер и довольно зажмурился, потянул пуговицу и молнию ширинки, торопливо стянул чужие брюки вместе с бельём вниз. Мегуми исподлобья посмотрел на партнёра и сразу же обхватил член ладонью. Кромешная темнота в комнате тщательно скрывала это, но Мегуми покраснел. Он прекрасно понимал и осознавал, что делает, но всё-таки подобный опыт у него был нечастым в последнее время, чтобы воспринимать это как рутину и не напоминать себе по цвету алеющий закат. Мужчина шумно вздохнул, проводя языком по всей длине члена, облизывая головку и помогая себе рукой. С уст Сукуны сорвался тихий, но явный стон. Мегуми взял член в рот полностью, пропуская до самых гланд, желая довести партнёра до самой лучшей агонии в его жизни и напрочь забывая о собственной неопытности. — Мегуми… Вновь он это сделал, вновь произнёс его имя, вновь заставил раствориться в чужом голосе. Мегуми с большим трудом сдержал тихий стон, потому что, как бы не хотелось признавать, но если ещё раз он услышит эти три чёртовых слога, то точно кончит. Мужчина поднял глаза наверх, замер на месте и, будто нарочно дразняще, провёл острым кончиком языка от головки до основания, тут же переключившись на чёрные линии. И для кого же такого особенного Сукуна подставил собственный член под стальной стержень тату-иглы… Впрочем, это не имело значения. Отныне всё это принадлежало ему одному, чего бы это ни стоило, и к каким бы запрещённым приёмам ни пришлось прибегнуть. Слишком неприлично причмокивающие звуки раздались, когда Мегуми мазал губами по головке, давая себе секундную передышку. Исподлобья он вновь упёр взглядом в поистине восхитительную картину в виде раскрасневшегося друга, и это зрелище заставило его вновь опуститься на стоящий член, проводя горячим языком по стволу, заглатывая, как позволяло саднящее с непривычки горло. Ко лбу липли мокрые от пота волосы, но он не находил времени, чтобы смахнуть чёлку в сторону. На дрожащих коленях стоять было тяжело, а руки сейчас были заняты тем, что впивались по бокам в чужие бёдра. Но Мегуми соврал бы самому себе, если бы сказал, что ему это всё не нравится. Член скользил по языку, оставляя солоноватый привкус смазки, и, казалось, пульсировал во рту. Это было приятное ощущение, и то, как саднили уголки губ, как гладкая, твёрдая головка касалась внутренней поверхности щёк, тоже было приятно. Терпение Мегуми легко изматывали, — и он знал, что сам с собой делал это — поэтому, внезапно сменив темп, грубо насаживался вновь и вновь до самого горла, как учил его сам Рёмен, и пропущенный им стон вызывал лёгкую вибрацию, выбивая их обоих из колеи. Пальцы нещадно терзали кожу чужих бёдер, оставляя на них подобно наливающимся кровью полумесяцам следы от ногтей. Тело под ним реагировало с таким восхитительным бесстыдством, что низ живота вновь приятно тянуло. Это оказалось поистине прекрасно — наблюдать, как Сукуна теряет самообладание, как отпускает стягивающий шею невидимой удавкой поводок самоконтроля. Мегуми старался изо всех сил — так, как никогда и ни для кого не старался — вылизывал, сглатывал, обводил языком набухшие вены, скользя ртом по тяжелеющему с каждой новой секундой стволу вверх-вниз. Наверное, он походил на одержимого маньяка. Или преисполненного сумасшедшим благоговением фанатика. Фанатика, у которого на лице все признаки садизма и мазохизма. И помешенности. Черноволосый резко отстранился, едва почувствовав близкую кульминацию, хищно облизался, и губы расползлись в ехидном зверином оскале. Он был жесток сейчас по отношению к ним обоим, но уж слишком велико было желание растянуть удовольствие этой ночи как можно больше. Нагнулся, заскользил вдоль татуированного тела под ним, словно королевский питон, неторопливо исследующий свои охотничьи угодья. Сочащийся смазкой член соприкоснулся с чужим возбуждением, выбивая из лёгких томный стон, а бледные пальцы потянулись к чужому лицу. Мегуми подметил влажный блеск в уголках глаз и, не задумываясь, слизал солёную каплю языком и опустился к губам. Сукуна знал, что может любить такие мокрые, бесстыдные поцелуи. Языком — по чужому языку, сплестись вместе, прижать к себе сильнее, глуша в поцелуе хриплый, низкий, вибрирующий рык, выгнуться, пытаясь прильнуть крепче, придушенно, хрипло застонать оттого, что истомное напряжение в бедрах постепенно становилось все менее и менее выносимым. Чёрт, что Фушигуро вообще с ним делает? Как это, дьявол побери, работает, почему с ним — вот так?.. Почему Рёмен становится как голодный — до его губ, умопомрачительно горячих и жадных, до его дыхания, до тепла его кожи, его тела… Его тела… Бля-я-ять… Пальцы слегка подрагивали то ли от нетерпения, то ли от восхищения от приятного сдавливания на шее. Ему нравилась такая перчинка: обычно в постели он получал слишком нежных партнеров, которые еле выдерживали шлепки и слабую порку по нежной коже ягодиц, но не он. Мегуми был до чёртиков красивым. Безумно красивым. Между тел тут же возник невыносимый жар, внутри снова все запульсировало и постепенно начало возвращаться к нужному режиму. Черт, Мегуми… Мягкие, податливые губы под его грубыми, жёсткими прикосновениями, горячие, невозможно чувственные, их хотелось… Чёрт, их хотелось жрать. Кусать, обсасывать, втягивать в рот, жадно проникать языком глубже, сжимать затылок, чтобы не смог отстраниться, пробираться обеими руками под одежду, прижиматься всем телом, до дрожи, до горячих мурашек сразу везде, где только можно представить, прижиматься как угодно, где угодно, лишь бы быть ближе. Ближе. Ближе… Член оказался плотно стеснен торсом и чужим копчиком, когда Сукуна вновь взял верх. Бёдра от напряжения свелись, качнувшись выше, чтобы немного проскользнуть, хоть как-то утолить жажду прикосновений, но становится только хуже. Рёмен судорожно выдыхает в мокрые волосы и зарывается в них носом. Руки начали исследовать тело. — Ты безумно красивый, — он плавился от этих мыслей, переполнявших его голову, и решил поделиться ими с Мегуми, надеясь, что сможет чуть больше оголить уже сердце, оставить и остаться совсем открытым. Костяшки тем временем гладили висок, огибали линию челюсти. Горячие пальцы легко скользили по шее, находили сердцебиение там и нащупывали ключицы. — И такой милый. Тебе чертовски идет румянец, — Сукуна улыбался и не сдерживался от поцелуев в макушку. Другая рука, опустившись куда ниже, уже бродила по напряжённому торсу, мягко оглаживала бёдра, вновь подходя очень близко к возбужденному члену и даже порой мельком задевая его. Дразнил. Совсем немного. — А что ты вытворяешь в постели, — мужчина не скрывал восхищения и сам чувствовал, как тело подкашивалось от собственных слов, опаляло свежими воспоминаниями, потому что Мегуми действительно делал что-то невообразимое, подчиняя Сукуну под контроль своих ласк целиком. — Я даже не думал, что может быть настолько хорошо, — голос был хрипловатым от поцелуев, стонов, сбитого дыхания. Но он говорил абсолютно спокойно, подталкивая Мегуми к расслаблению. Головку он всё-таки обхватил и водил рукой по верхней части, размазывая новые капли. Параллельно Сукуна пытался нащупать подрагивающими пальцами флакончик со смазкой, открывая верхний ящик в тумбочке, где обычно хранил он ее и у себя дома. В пальцах снова кололо, слушались с трудом, но бутылек, слава богам, находился там. Сердце от волнения снова загоняло биение, распространяя по телу жар. Словно весь вечер проходил в самой нещадно нагретой бане. Сукуна не жалел масла, щедро разливал его на руку и раздвигал упругие ягодицы. Ладонь на члене остановилась, оставаясь лишь для крепкого обхвата. — Какой у тебя аппетитный зад, — выдохнул он, прежде чем аккуратно коснуться сжатого ануса и нанести на него смазку. Указательный палец обвел его по кругу несколько раз, слегка давя на края. — Ну же, расслабься. Постарайся, постарайся, — усмехнулся он, сам задерживая дыхание и плавно проталкиваясь внутрь на одну фалангу, нажимая на мягкие стенки и, не встречая сопротивления, постепенно входя до конца. Узко. Сукуна чувствовал, как бывший сосед тут же сжимается. Большой палец другой руки начал обводить набухшую головку в такт неспешным движениям указательного. На затылок посыпались тягучие поцелуи. Грудь прижалась ближе к взмокшей спине. Когда скольжение стало совсем спокойным и лёгким, внутрь аккуратно вошёл второй палец, плавно раздвигая колечко мышц и стенки. Он дошёл до конца. Всё остановилось, позволяя привыкнуть. Сукуна вспомнил о дыхании. Собственный член ныл невыносимо, но ему оставалось только тереться между животом и чужой поясницей. Этого было невыносимо мало и много одновременно. Господи, и всё-таки он внутри, всё-таки с Фушигуро, всё-таки это безумно вскруживало голову. — Я хочу видеть тебя, когда буду входить, — неожиданно поделился Сукуна своим желанием. Для него поддержание зрительного контакта было необходимостью. Не только для любования и интимности, но и для того, чтобы всё держать под контролем и быть уверенным в комфорте партнёра. Пальцы снова пришли в движение, задавая неспешный темп. Сначала остались внутри одними кончиками. Потом забились максимально глубоко, немного сгибаясь. Сукуна слегка прокрутил пальцы внутри. Упёрся ими в стенки, расширяя и проверяя податливость. Он решил, что можно слегка развести средний и указательный, сделав ножницы, чтобы получить больше пространства и точно подготовить. Они свелись вместе и спустились чуть ниже, поближе к анусу, и снова разошлись в стороны, растягивая мышцы у входа. Жарко. Он уже слегка вспотел, голова как будто опустела. Но отстраняться от тёплой кожи Мегуми не хотелось. В конце концов, это же секс, он не мог обойтись без телесных жидкостей. Перед третьим пальцем он добавил немного масла. Нетерпение играло свою роль, зудело во всём теле. Давление в члене снова напомнило о себе пожаром в области живота. Но растяжку Сукуна закончил как положено, тщательно проработав Мегуми изнутри. Когда у трёх пальцев получилось без особого сопротивления разводить стенки, Сукуна вытянул их с хлюпающим звуком и навис над партнёром, чувствуя приближение основной части. Жажда целоваться снова овладела им. Пришлось подчиниться и накрыть опухшие покусанные губы Мегуми (Сукуна представлял, как Фушигуро закусывал их во время растягивания). Опять влажно, пошло, и уже больше походило на взаимные попытки сожрать друг друга. Действительно возникло чувство, что всё проходит под более крепким алкоголем, нежели обычное пиво. Сукуна ещё немного покрывает шею черноволосого поцелуями, следя за тем, чтобы не оставлять следов. Он понимал, как успел измучить их обоих ожиданием, поэтому не медлил ни секунды. Он приподнялся, перевернул мужчину на спину, копошась с его ногами, и провёл пару раз по собственному члену, нанеся сверху ещё смазки, чтобы всё входило спокойно. — Приподнимись, — попросил Сукуна и подложил подушку под поясницу Мегуми, предоставляя себе удобный доступ к заднему проходу, а Фушигуро — комфортную позу без сильного напряжения ноги. — Вот так. Стон, и одним Мегуми затуманена голова. Каждый его вздох, изгиб, стон — они сводили с ума и яркими пятнами отпечатывались в голове, оставляя эту ночь в воспоминаниях как одну из самых лучших. Сукуна полностью очарован и возбужден до предела, уже заступая за его рамки. Тело горит похлеще, чем после хорошей тренировки. Мышцы напряжены и готовы не то что к сексу, а к многокилометровому забегу. Но в роли ведущего ему нужно иметь самообладание. Сукуна медлил. Он положил руку на бедро Фушигуро и начал неспешно поглаживать его, перейдя к животу, груди и спускаясь обратно. — Мегуми, — мягко позвал, мягко коснулся, спокойно дышал, создавая ощущение полного контроля ситуации. — Расслабься. Я сейчас войду, — Рёмен наблюдал за реакцией. Выдохнул. Пристроил головку ко входу, прикинув, достаточно ли смазки, и аккуратно надавил, пытаясь раздвинуть колечко мышц. Пройдя удивительно легко, он почувствовал сопротивление. Рёмен сжал зубы, медленно проталкиваясь в ужасно узкое горячее нутро. Он продолжал поглаживать талию Мегуми, игнорируя то, с какой интенсивностью и силой член сжимали мягкие стенки. — Так-то, — розововолосый остановился, войдя чуть больше чем наполовину, и дал привыкнуть. Пока сам старался не сбить дыхание и прислушаться к внутренним ощущениям. Все ещё было жарко. Сердце колотилось громко и, казалось, хотело сместить лёгкие. Наверное, поэтому вдохи и выдохи тоже были слишком тяжёлые, вопреки попыткам их контролировать. Тело работало на пределе. Сукуна почти был уверен, что после оргазма отключится сразу. Если дело ограничилось бы одним, в чем приходилось усомниться. С ним вообще не хотелось вылезать из постели. Лишь бы ещё раз увидеть, как чувственно он реагирует на каждое действие и ласку, услышать стоны и его тихие ругательства, которые так легко можно перехватить в поцелуе. Сукуна засмотрелся на Мегуми и вновь понял, что он красивый абсолютно везде, и Рёмен не знал, за какие заслуги ему можно упиваться этой красотой. В его понимании мужчины просто не могли быть такими. Но у Мегуми получалось слишком хорошо. Челюсть начала болеть от напряжения. Рёмен нежно провёл тонкими пальцами по чужой груди, поднял руку перед своими глазами и посмотрел на ногти: короткие, покрытые темно-фиолетовым матовым лаком. Совершенно не вовремя, да. Придурок. Резко толкнулся вперед, и сладкий стон Фушигуро эхом отозвался в голове. — Нашёл, да? — Сукуна легко пресёк череду возможных оскорблений, сжимая ягодицы и плавно продолжив двигать бедрами, постоянно проезжаясь головкой члена по найденной простате, от чего Мегуми слишком сильно укусил свои губы, дабы хоть немного заглушить громкие стоны, — Какая реакция… Мне нравится, когда ты так сжимаешься, — пальцы до синяков впились в задницу, ускоряя движения, — Знал бы ты, как в тебе горячо и узко, Мегуми. Рёмен не выдерживал, казалось, что мозги уже целиком и полностью расплавились от жара давно любимого тела на нём и накалившейся до предела атмосферы. Он запрокинул голову назад, полностью отдаваясь моменту, пока его член грубо раздвигал узкие стенки, доставляя животное удовольствие им обоим. Чувствовал, как чужие ногти вновь царапали плечи, а лицо влажно утыкается прямо в шею. Ну уж нет. Он отстранил детектива от себя одним резким движением, ладонью сжимая чужое горло так, что стоны превратились в хрип. Резкий толчок, и он замер, мягко целуя влажные губы, вызывая диссонанс в голове Фушигуро. Такой грубый, он целовал очень нежно и тем не менее сильно сжимал горло, всё сильнее сдавливая и возобновляя темп бедрами. — Давай же, сладкий, кончи для меня. — Сукуна резко оборвал поцелуй, перемещая свободную руку с чужих ягодиц на член и начиная двигать ей быстро и жёстко. — Как ты предпочитаешь себя удовлетворять? Так, представляя, как втрахиваешь кого-то в кровать до потери сознания? — Видя закатывающиеся от нехватки кислорода зеленые глаза, он всё же позволил тому вновь начать дышать. Ладонь внизу быстро сменила темп, скользя по сочащемуся возбужденному члену плавно и аккуратно, — Или так, будто чьи-то губы скользят по твоей плоти, в очередной раз отсасывая? Мои, к примеру. Стон удовольствия стал ему ответом. Рёмен почувствовал, что и сам уже почти готов кончить. Но довести Мегуми было важнее. Хватило нескольких движений руки, чтобы привести его к кульминации, заставляя тело в его руках сотрясаться в жарких конвульсиях. Белёсая жидкость запачкала его живот, плечи слабо дёргались, а Мегуми обессиленно тыкался носом куда-то за ухо. — Да… Вот так... — Мутный взгляд глаз парня под ним сносил последние остатки разума у Сукуны. Он быстро набрал скорость, вбиваясь в податливое тело, и со всей силы впился зубами в чужую шею, кончая и глухо рыча от феерических ощущений. Жадно глотал воздух, пытаясь привести дыхание в порядок, и медленно скользил руками по влажному телу на нём. Тишина после секса всегда казалась Мегуми чем-то подозрительным, как будто мир на несколько минут делает вид, что он безопасен, что в нем не существует ни бывших, ни разговоров, ни обязательств, ни тех слов, которые люди вбрасывают друг в друга, а потом годами носят внутри, словно мелкие осколки стекла, неприятно перекатывающиеся под кожей. Он лежал на спине, чувствуя, как постепенно выравнивается дыхание, как влажная от пота простыня липнет к пояснице, и старательно смотрел в потолок, будто в нем можно было найти подсказку, как вести себя дальше, когда все уже произошло и, казалось бы, ничего не мешает просто закрыть глаза и уснуть, кроме одного крошечного факта — рядом лежал Сукуна, который никогда не позволял тишине оставаться просто тишиной, если в ней можно было нащупать что-то интересное. Рёмен не двигался, только лениво повернул голову в сторону Мегуми, изучая его профиль с тем самым выражением, в котором смешивались насмешка, внимательность и почти профессиональный интерес, словно перед ним лежал не мужчина, с которым он только что трахался, а пациент, у которого вот-вот случится важное признание. Он ждал, и Мегуми это чувствовал — кожей, спиной, каждым нервом, который еще не до конца успокоился. И, конечно, именно Сукуна первым решил разрушить это зыбкое перемирие между телом и головой. — Значит, ты скучал по мне? — спросил он спокойно, без нажима, но с той самой интонацией, от которой невозможно было отмахнуться, потому что в ней не было ни шутки, ни откровенной провокации, только аккуратно подброшенный вопрос, который оба прекрасно понимали. Мегуми не ответил сразу. Он тихо рассмеялся — не громко, не истерично, а скорее так, как смеются люди, когда их ловят на чем-то слишком очевидном. Прикрыв лицо рукой, все еще влажной от пота, он провел ладонью по лбу и переносице, будто пытался стереть с себя выражение, которое могло выдать его с потрохами. Потом, чуть помедлив, приподнялся, опираясь на локоть, сел на кровати и посмотрел на Сукуну сверху вниз, стараясь изобразить тот самый блядский взгляд Рёмена, в котором обычно читалось: «ты серьезно сейчас это спрашиваешь или просто решил поиздеваться?». Получилось, надо признать, неплохо. По крайней мере, Сукуна хмыкнул, оценивающе скользнув взглядом по его лицу. — О, — протянул он с ленивым удовлетворением, — мимика подтянулась. Горжусь. Мегуми закатил глаза, но ничего не сказал, потому что понимал: если он сейчас откроет рот, то либо ляпнет что-то слишком честное, либо снова уйдет в привычную оборону из сарказма и отстраненности, а сегодня, как ни странно, не хотелось ни того, ни другого. Хотелось просто… не врать. Хотя бы самому себе. Сукуна, будто уловив это колебание, поднял обе руки вверх, демонстративно сдаваясь, и слегка перекатился на бок, опираясь на подушку. — Ладно-ладно, — произнес он примирительно. — Я понял. Допрос отменяется. По крайней мере, ты научился требовать то, что хочешь. Он произнес это без улыбки, но в глазах у него мелькнуло что-то очень конкретное — напоминание о том, что именно Мегуми первым притянул его к себе, что именно он начал целоваться так, будто времени мало, будто пауза между ними затянулась слишком надолго и ее нужно было срочно компенсировать. И это был факт, от которого уже не отмахнешься. Мегуми отвел взгляд, но не потому что ему стало стыдно, а скорее потому что в этом было слишком много правды. Он не любил, когда его желания становились очевидными, когда их можно было разложить по полочкам и подписать аккуратным почерком: «скучал», «хотел», «не хватало». Ему было проще делать вид, что все случилось спонтанно, что это просто совпадение, химия, момент. Но Сукуна, к сожалению или к счастью, всегда видел чуть глубже. — Не льсти себе, — наконец произнес Мегуми, возвращая себе привычный сухой тон. — Я просто не люблю, когда что-то висит в воздухе. — Конечно, — кивнул Рёмен с таким пониманием, что становилось ясно: он не верит ни единому слову. — Ты вообще не из тех, кто скучает. Ты из тех, кто «анализирует отсутствие». — А ты из тех, кто слишком много говорит, — парировал Мегуми, но без прежней злости, скорее автоматически. Сукуна усмехнулся и чуть подался вперед, сокращая дистанцию, хотя между ними и так оставалось всего ничего — пару десятков сантиметров нагретого воздуха. — Скучать — это не слабость, — произнес он уже тише, без театральности. — Это просто индикатор того, что тебе не все равно. И, если уж быть честным, я предпочту, чтобы ты скучал по мне, а не рефлексировал о том, почему тебе «в принципе нормально». В этой фразе было слишком много намека на прошлое, на те разговоры, где Мегуми уверял, что ему все равно, что он справится, что он не из тех, кто цепляется. И, возможно, раньше это было правдой. Но сегодня он первым притянул Сукуну за ворот футболки и поцеловал так, будто в этом жесте было больше ответа, чем в любых словах. Мегуми вздохнул и провел рукой по волосам, чувствуя, как постепенно возвращается привычная способность думать, а не только чувствовать. — Я не скучал, — начал он медленно, словно проверяя каждое слово на вкус. — Я просто… понял, что без тебя как-то слишком тихо. Сукуна прищурился, явно наслаждаясь формулировкой. — О, это уже почти признание. — Не перебивай, — Мегуми бросил на него короткий взгляд. — С тобой, конечно, невозможно расслабиться, потому что ты вечно лезешь в голову, анализируешь, провоцируешь. Но без этого… как будто чего-то не хватает. И это бесит. Рёмен тихо рассмеялся, но не издевательски, а скорее довольно. — То есть ты скучал. — Я сказал, что меня бесило отсутствие раздражающего фактора, — сухо уточнил Мегуми. — Ага. Именно так люди и формулируют тоску. На секунду между ними снова повисла пауза, но теперь она была другой — не неловкой и не настороженной, а плотной, теплой, наполненной пониманием, которое не требовало дополнительных доказательств. Сукуна протянул руку и легко коснулся пальцами запястья Мегуми, не удерживая, не притягивая, просто обозначая контакт. — Знаешь, — произнес он уже без привычной насмешки, — мне нравится, что ты начал не только думать о том, что хочешь, но и делать это. Без драм, без трагедий, без этих твоих «я сам разберусь». Просто взял и поцеловал. Это… прогресс. Мегуми фыркнул, но не отдернул руку. — Не привыкай. — Поздно, — спокойно ответил Сукуна. — Я уже.