завтра (не) наступит

Академия имени Хё Союна встречает Джиёна безупречной линией кирпичной кладки и просторным, пока еще не тронутым осенью, двориком. Здание было величественным — как древнегреческий титан возвышалось перед маленькими учениками пансиона. Фасад не был старым, но дышал ложной древностью. Словно инициатор постройки окунулся в прошлое, зацепив с собой пафоса из прошлых веков. Идеально подстриженные газоны, дорожки из белого гравия, наружность Академии, черный кованый металл забора, что взмывал ввысь — всё безупречно. Джиён с силой сжимает ручку своего небольшого чемодана. Девиз на медной табличке у входа прост, но выгравирован с медицинской точностью: «Слово. Порядок. Истина». Со «словом» и «истиной» Джиён может быть еще и справится. Но «порядок» точно не для него. И дело совсем не в его подростковом бунте. Просто порядок здесь, кажется какой-то высшей степенью определенного навыка, почти недосягаемым для обычного ребёнка жестоким запросом. Когда Джиён проходит внутрь, первое что он ощущает — это тяжёлый воздух. Совсем не пыльный, но точно лишенный наполненности привычной Сеульской жизни. Здесь не пахнет теплой осенью, древесиной, горячими булочками. Здесь пахнет «ничем». Вот дома воздух другой. И в школе тоже. Там все до чёртиков понятное и простое, от запахов до движений. Хотя он не любил находится ни в одном из этих мест — шумно, постоянно кто-то тыкает под бок или смеётся над ухом. Но то — совсем другое. Оно отличается от холодного и пустого фойе пансиона, где Джиён стоит одиноко и потерянно, ожидая куратора. Его пальцы невольно постукивают по все той же ручке чемодана, что нагрелась от тепла его ладоней. Поступить или перевестись сюда — значит многое. Как для будущего ребёнка, так и для статуса его родителей. Академия всегда славилась своими выдающимися учениками и их громкими успехами. Джиён, ещё будучи в начальной школе, видел по телевизору их обнаженные в улыбке зубы и истории, завораживающие своей очаровательной простотой: поступил, отучился и каким-то магическим образом удобно устроился в жизни. Кто-то стал государственным служащим с целым пакетом социальных льгот. Кто-то ушёл в политические исследования, пропадая в написании научных работ. Возможно, с отсутствием личной жизни, зато чертовски счастливый и обеспеченный. Джиён не был гением. Он просто хорошо учился в провинциальной школе, имел приличные баллы и написал на ежегодный конкурс эссе… о чем? О своем отце, который был для него примером. О честном труде. О чистых помыслах. И это выиграло грант в престижную частную загородную Академию? Абсурд. Но поздравляли его громко. Некоторые завидовали ему — получить грант на обучение в Академии Хё Союна шанс буквально один на миллион. Да таких же как он, «одарённых и удачливых», видимо-невидимо, пруд пруди, океан и ещё целая бездна. Но невесть кто, возможно, сам Бог устремил взор на его каштановую растрепанную макушку. И заботливо, как маленького сиротинку-воробушка, посадил на крыльцо величавого пансиона. Все сюда попадают своими методами, как он знал. Точнее догадывался. Очевидно, что кто-то учился здесь благодаря связям, кто-то отбил себе место с помощью олимпиад и выдающихся успехов в учебе. Но его случай равен выигрышу в лотерее. Фантастический шанс, который нельзя было упустить. Он до сих пор не верил в происходящее. В груди была смесь трепета, восторга, приправленных сверху чувством самозванца. Он должен быть благодарным. Он и был благодарным. И все же какая-то кошка глубоко внутри скребётся своими коготками, царапая внутренности. Не только из-за его удачливости. Просто… остаться в прошлой школе было удобнее и комфортнее, даже когда это означало оставить позади возможность выбиться в «люди»? И, особенно, когда там остались его друзья. Он все ещё обычный семнадцатилетний подросток, который хотел наслаждаться беззаботными деньками. Ёнбэ улыбался, похлопывал по плечу своего лучшего-и-незаменимого-Квон-Джиёна, ободряюще подталкивал. Мол, все будет хорошо. И просил обязательно писать ему. Не каждый вечер или день, а просто, когда у того, теперь заведомо успешного Джиёна, появится свободная минутка, чтобы вспомнить о существование своего душевного друга. Где-то там, за пределами высокого витиеватого забора. И пока ожидание куратора затянулось на какие-то жалкие пару минут, он достаёт телефон из кармана своего худи и открывает мессенджер. Его пальцы быстро настукивают по экрану: «Я приехал. Стою жду куратора». Ответ пришёл почти незамедлительно и вызвал невольную улыбку на его лице. «Удачи. Порви их там всех», — действительно. Порвать.

***

Регистрация, заселение и прочие бюрократические вещи прошли достаточно быстро. Ему помогла местная умница-разумница, обычная девушка — Хёнджу, старше его почти на несколько лет. Она выглядела совсем молодой, но, как оказалось, являлась представителем студсовета, уже успешно занимала положение в местной иерархии. Джиён, признаться честно, плохо запомнил её лицо — у него всегда были с этим проблемы. Но у неё совершенно точно, да, точно, были прямые черные волосы до локтей, и пахла она приятно — порошком. Это был первый запах, который хоть как-то выбивался из пустого «ничего». А ещё на ней была фирменная академическая форма. Никаких юбок, туфель и привычной женственности. Но, признаться, костюм выглядел совсем неплохо — даже на девчонке. Джиён позволил себе немного поразглядывать то, в чем он примерно будет ходить несколько лет: черные прямые брюки, пиджак с узкими лацканами, богатым матовым отливом и нашивка на нагрудном кармане с гербом пансиона — нежная розовая магнолия, заботливо охраняющая ветвями желтое солнце. Этот герб был почти повсюду. Джиён убедился в этом, когда Хёнджу проводила ему скромную экскурсию по главному корпусу. Магнолия в тандеме с солнцем висела над главным входом, была вырезана на темном дереве около просторной библиотеки, обращала на себя внимание при входе в солнечный кафетерий. Иногда даже игриво выглядывала из-за темных углов коридоров на верхних этажах. Выглядело это сказочно. Джиён чувствовал себя в Хогвартсе — всё такое немного магическое что-ли, загадочное. Хёнджу быстро оставила его одного около входа в его комнату. Она провела его прямиком в мужское крыло общежития, наверняка, чтобы он точно не потерялся в этих бесконечных лабиринтах наземных переходов и коридоров. — Правила — твоя новая библия, Джиён, — голос Хёнджин был ровным, без угрозы и одобрения, когда она выдала ему небольшую памятку. — Академия ценит порядок превыше личных склонностей. Нарушения здесь недопустимы. Хорошо изучи памятку — это мой дружеский совет. Это последнее, что он услышал от нуны, когда она поспешно, стуча каблучками небольших туфель, покинула мужское крыло общежития. А что, если он не верил в священные писания? Библия интересовала его только как исторический артефакт и не более. — Правила… Джиён пробормотал в пустоту, смотря на памятку в его руках, как на музейную реликвию — небольшой плотный пергаментный картон. Выглядит как дорогая сделка. Он ненадолго забывает про это. Его единственное отчаянное желание сейчас вырывается наружу голодным зверем. Он с силой затаскивает чемодан внутрь его комнаты. Маленькое пространство скромного помещения, где стояла с виду удобная кровать и просторный стол с зашторенным окном, множеством ящиков и полок рядом, как-то приятно давило на мозг. Похоже на капсулу. Ни смеха, ни музыки, ни разговоров за стенкой. Хорошо. Джиён сразу ощущает себя маленьким. Но не в смысле жалким и ничтожным. А что-то похожее на ощущение нахождения в собственном укрытии. Никакой лишней символики. Никакой гуляющей пустоты коридоров. Только он и его чемодан, набитый вещами. Рука тянется к двери, чтобы нащупать замок. Но замка не оказывается. Это расстраивает, но мозг Джиёна сейчас — уставшая каша, которой только дай контакт с мягкой поверхностью кровати, и он забудет всё-всё-всё. Оно же и случается. Тело приземляется на пружинистый матрац, и он проваливается в дневной сон.

***

Магнолия, лепестки которой обнимают солнце. Основные принципы и правила проживания на территории Академии имени Хё Союна. Вы стали частью традиции, строящей характеры и умы будущих лидеров. Ваш успех и безопасность зиждется на соблюдении свода правил. Внимательное прочтение — первый шаг к успешной интеграции. Джиён тихо смеётся — в тексте сплошной формализм. Раздел первый. Честь и дисциплина. Время. Опоздания на занятия, утренние построения и вечерние проверки недопустимы. Двери аудиторий закрываются с началом занятий, открываются после окончания. Буквы на памятке кудрявые, вычурный шрифт читается с большим трудом. Джиён щурится, поглаживая дорогой шершавый пергамент. Ваш внешний вид — лицо академии. Форма должна быть всегда выглажена, все элементы утвержденного образца должны присутствовать на вас. Джиён невольно бросает взгляд на стул рядом с письменным столом. На сидушке идеальной стопкой лежало два идентичных комплекта формы. Личные аксессуары, изменения прически недопустимы. Тишина и вдумчивость. Громкий смех, разговоры и использование электронных устройств в коридорах, библиотеках, аудиториях и кафетериях запрещается после восьми часов вечера. Следующий пункт — пространство. Посещение учебного корпуса после семи вечера, нахождение в непредназначенных для учащихся зонах (технический этаж, технические помещения, крыши, архивы) запрещено. Из рта Джиёна вырывается вздох, такой, будто он только что осилил целый утомительный том научной литературы. Он поворачивает памятку обратной стороной и видит второй раздел, по которому лишь пробегается взглядом: доверие, личное — вторично, здоровье тело и духа. Прочий бред. Отчего-то внутри появляется уверенность, что эти правила мало кто соблюдает. В уставе его школе тоже много чего было написано: и про некий кодекс чести, и про защиту старшими младших. Только почему-то он нередко видел напуганные лица младшеклассников, когда очередной бугай метнул в них взгляд-стрелу. Последние слова, в самом низу, написаны немного жирнее, чем текст до этого — «Ordo ab Chao». Он в душе не чает, что оно означает. Латинский он не учил. Только если «ознакамливался» в учебниках по биологии. Посему пергамент за ненадобностью быстро оказывается спрятанным в стол. До лучших времён.

***

— У Марка Аврелия хаос — это бездна времени, «бесконечная в обе стороны вечность», беспредельная ненасытность, неумолимо поглощающая все сущее, — голос директора превращался в монотонную болтовню. Такую же пафосную, как набор правил в памятке. Церемония открытия. Джиён нетерпеливо переминается с ноги на ногу, стоя в просторном актовом зале. Хотелось ли поскорее уйти отсюда или услышать что-то, что встревожило бы его сознание… Джиён не знал. Поэтому внимательно смотрел в широкое окно. Острые углы крыш и выступы на них, если присмотреться, складывались в тревожные узоры. Как печати на странных книгах. Отрицать, что архитектура этого места действительно… завораживала — значит быть слепым. Или глупым. Джиён не слепой. И не глупый. Поэтому в церемонию открытия первого семестра и густой поток ознакомительной информации, которая почему-то превратилась в урок философии, разбавляет изучением окружения. Он проводил своего рода полевое исследование. — «Ordo ab Chao» наряду с «Слово. Порядок. Истина», основные постулаты Академии. Порядок рождается из хаоса. Взгляд с окна перемещается на одноклассников. Их, новеньких, около сорока человек, все стоят по струнке, все в одинаковой форме. Сорок первогодок со всей Южной Кореи — одаренные и не очень: часть из них внимательно слушает директора, другая часть, так же, как и Джиён, «осваиваются» в пространстве. Быть честным, погружение в атмосферу происходит проще, когда тебя просто бросают в открытый океан. Хочешь — плыви, не хочешь — тони. Джиён, исходя из своих убеждений, с радостью бы выбрал первый вариант. Поэтому вместо стояния в душном зале, наполненным первогодками, он бы выбрал исследовать основной корпус. Потому что Джиён «отважный». И далеко не глупый. Может быть слегка везучий. — Никто здесь, — директор обводит взглядом скромно стоящих подростков, — не стоит случайно. Каждый из вас был выбран в ходе тщательного анализа не только ваших академических достижений, но и вашего потенциала. Вашей особенности, — директор говорит без микрофона, но громко и четко, отчего закладывало уши. — Именно в стенах Академии вы расцветете, словно цветок магнолии под теплым солнцем. Все первогодки, в том числе и Джиён, тут же переводят взгляд туда, куда указывает рука директора — на герб позади. Все та же розовая магнолия, все то же солнце. Рисунок сейчас выглядит отчего-то более захватывающе… То, как лучи из огромных окон освещают деревянную поверхность герба, почти подсвечивая его, то, как маленькие пылинки переливаются, словно парящая в воздухе пыльца пролетевшей мимо феи. Грудь наполняется чувством благоговения. — Мы создаём порядок. Мы создаём будущее. Мы создаём новый мир. Актовый зал разразился аплодисментами почти подобострастно. Это было похоже на взрыв гранаты — резко, звонко и интенсивно. Джиён тоже похлопал, чувствуя, что сказанные директором слова обволакивают его, словно теплое молоко. Речь звучала правильно, мудро, мотивирующе. Но отчего-то руки Джиёна невольно задрожали, покалывало в кончиках пальцев. Предвкушение от начала его новой жизни уже стояло в горле липким комком. В этот момент, где-то сбоку от сцены, появился он. Старшекурсник. Идеально уложенные на бок черные густые волосы. Спокойное и ясное лицо с тяжелым взглядом из-под широких бровей. Парень был красив остро, с четкой линией подбородка и высокими скулами. Он наблюдал за залом, встречаясь с каждым первокурсником взглядом. Ни волнения. Ни гордости. Только внутреннее спокойствие. — Вашими проводниками, в ваш самый важный первый год станут кураторы из Совета Старших, — продолжил директор, указывая взглядом на стоящего теперь уже рядом, парня. — Один из таких — Чхве Сынхён, блестящий ученик, пример для подражания. Он и его коллеги непременно помогут вам адаптироваться в нашей Академии. Сынхён, услышав своё имя, лишь покорно склонил голову. Как слуга на службе у короля. Не улыбнулся, даже не дрогнул. Его взгляд скользнул по Джиёну и задержался на секунду дольше, чем на остальных. По спине мурашки пробежали бешенным табуном. Затем его взгляд снова стал безучастным и стеклянным, таким же, как и у всех, кто стоял на сцене. И только сейчас Джиён увидел в них, стоящих на сцене фигурах, коршунов, которые и без капли аппетита смотрели на мышек. Глупеньких и неуклюжих, копошащихся где-то внизу. И снова Джиён почувствовал себя маленьким. Только в этот раз совсем немного жалким и недостойным здесь находиться. Церемония плавно подходила к концу. Директор произнёс ещё пару громких слов — что-то о чести и о несении ответственности перед каждым. Джиён мог поклясться, что с каждой секундой благодатная эйфория испарялась из его тела, оставляя после себя свинцовую тяжесть. Из его тела высосали все соки, пока он стоял в ровной линейке. Джиён снова пытается поймать взгляд Сынхёна — но тщетно. Тот смотрит куда-то выше. Как безучастный наблюдатель. Появилось какое-то навязчивое желание найти бумажку, скомкать и бросить прямо ему в морду. Всего лишь для того, чтобы посмотреть, отреагирует ли он. Зажмурится? Фыркнет? Разозлится? Или все также будет стоять, как солдат на построение, смирно и невозмутимо? Его тело двинулось только тогда, когда со всех сторон слышится воодушевляющий шепот подростков. Все в восторге от церемонии — рекой льются обсуждения, на ходу обретаются новые знакомства. Актовый зал наполняется сладким восторгом, от которого легко было задохнуться. Джиён сжимает и разжимает пальцы, шумно выдыхает, будто настраивает себя, и решает подхватить волну восторженного лепета. Вся толпа выходит в атриум, где старшекурсники — члены Совета Старших — начинали распределять новеньких по группам. Джиён следует за ними. Через огромные стёкла бьёт палящий солнечный свет. Начало осени выдаётся как всегда душным и жарким, поэтому толкучка в атриуме становится чем-то вроде испытания в большом аквариуме. — Подходите сюда! — слышится с левой стороны и часть студентов потоком движется влево, почти сбивая Джиёна с ног. Изо рта почти вырывается тихое «блять». Но он себя сдерживает. — Все ко мне! — теперь с правой. Другая часть первогодок также движется на голос, как слепые щенята, толкая Джиёна в бок. — Да вы как с ума посходили, — шипит он. Он кряхтит, когда его мотают из стороны в сторону, его плечи сжимаются, стараясь минимизировать контакт с другими телами. «Выйти, выйти, выйти», — повторяет про себя. Джиён на ощупь пытается пробраться куда-то вперёд, где видна полоска пустого пространства. Кажется какая-то девчонка даже наступила на его ботинок, и он уже хотел повернуться к ней лицом, чтобы увидеть олицетворение наглости. Но, к удивлению, ему помогают. Какой-то парень цепляет его из толпы за ткань пиджака и выталкивает вместе с собой. Был ли это акт ли безграничной доброты, или его просто задели - Джиён выясняет это только тогда, когда встречается взглядом со своим спасителем — широко улыбающимся первогодкой. Немного горбоносый, с узкими глазёнками-щёлочками. — Иди сюда, — говорит он Джиёну. И он, отчего-то подчиняется, позволяет отвести себя в сторону, где уже собралась небольшая группа студентов. Во главе с тем самым старшекурсником, которого представлял директор. Тот самый, взгляд которого безуспешно пытался словить Джиён. — Нас шесть, замечательно, — голос полностью соответствовал внешности: тяжелый, низкий, почти грудной. Он точно мог бы пойти куда-нибудь на военную службу, чтобы потом командовать ещё зелёными молодыми солдатиками. И они все непременно бы его слушались. Такого голоса невозможно не слушаться. Глаза старшего пробежались по группе первогодок: все с нетерпением и преданностью смотрели на своего куратора, почти заглядывали ему в рот, будто тот сейчас начнёт раздавать конфеты. Затем Сынхён потребовал имена каждого — перекличка — его рука быстро отметила их в планшете. Джиён не сводил с него взгляда. Будто если он отвернется, то Сынхён непременно накинется на него и разорвет на части. Потому что у того взгляд хоть и отрешенный какой-то, но поэтому и кажется хищным. Как волк. Большой грозный черный волк. — Ну что ж. Добро пожаловать в Академию.