О чем это?

      «Ваш сын плохо ебется».       Нет, проблема в том, что услышать эту фразу уже странно. Еще хуже делает ситуацию то, в каких обстоятельствах Далинар это услышал.       Он слышал, что ребята пили, но не вдавался из-за чего. Людям нужно расслабляться. Он видел, что пил и Каладин — как всегда хмурый, далекий, почти ненастоящий. Поджатые губы, нахмуренные брови, черные пряди, спадающие на печать на лбу. Каладин издалека казался статуей — если не был в бою. И спреном ветра — если дрался. Далинар давно это заметил. Так странно: замечать такие вещи. И все-таки: то, как он двигался, было в этом что-то почти неземеное. Гибкое, как хлыст тело, и при этом сильное, как сталь.       Далинар привык видеть гибкость в чертах женского тела, и сталь — в телах воинах.       Каладин был воином. Воином иного порядка.       В любом случае, это не задержалось в его голове. То есть: у него есть дела поважнее.       Например, спасение мира.       У них есть дела поважнее.       И все-таки каждый раз, когда он смотрел на Каладина, он снова думал об этом. Этот не стал исключением. Но, когда он пропал из его поля зрения, мысли пропали тоже.       А потом Каладин, кажется, перепутал комнаты. Или еще что-то в этом роде.       Он лежал в одежде на кровати Далинара, неприлично пьяный. Волосы спутались, падали на лицо. Кажется, Далинар почти слышал храп, когда позвал его:       — Каладин?       Было бы неплохо в ответ услышать храп.       Но все-таки он услышал столь великую новость о своем сыне. К счастью, про качества его члена Далинар не успел услышать — сбитый с толку, рассеянный, он позвал охрану и попросил провести Каладина до его покоев. Каладин что-то еще бормотал, но Далинар, сбитый с толку и смущенный, старался не вслушиваться.       И он делал кое-что хуже.       Он смотрел.       Стоял и вглядывался в силуэт на его кровати. На темные волосы, спутанные, на смуглой коже. На румянец. На его губы. И думал.       Думал.       и старался не представлять.       Дело не в том, с кем спит его сын. Вообще-то, он больше думал о Шаллан — ну, это чувствовалось, но раз даже так… Или эту новость Каладину рассказала Шаллан? Да, было бы хорошо, но почему-то Далинар ощущал это иначе.       Дело в том, что это тоже чувствовалось.       Что-то между его сыном и его охранником.       Ему не было до этого дела.       То есть, у них все еще есть дела поважнее?..              Да?..       Далинару так уже не казалось.       Когда охранник постарался увести Каладина — тот резко пришел в себя, как отрезвел, вскочил, уставился на обстановку дикими глазами, вдруг резко расслабился, сбито с толку осмотрелся, что-то буркнул и, все еще пьяный, сам поспешил уйти.       Далинару казалось, что ему все это снится. Он был в этом уверен.       Но утром он понял: нет, не снилось.       Его сын взаправду плохо ебется.       Что ж…       хуже только становилось от мысли, откуда у Каладина такие сведения. И с какой целью он решил доложить их ему. Таким образом. И главное… случайно ли он оказался в его спальне?.. Спальня Каладина находилась, как он помнил, в другом крыле.       И все-таки…       Не думать не выходило. У Далинара и вправду были дела поважнее, но почему-то он находил себя в мыслях о ночном инциденте, а иногда и вовсе в крыле, окна которого выходили на тренировочный полигон, где был Каладин. Рассматривал его голую спину — мокрую от пота и блестящую, на то, как перекатывались мышцы.       Далинар думал о восприятии.       Его никогда не привлекали мышцы. Он военный. Периодически он видит более чем достаточно мускулистых мужиков. И у него никогда не было по этому поводу никаких мыслей. Словно смотришь на стену. Но почему-то именно в случае Каладина мышцы казались чем-то иным — пластичным и податливым, как пластилин.       он сам таким казался.       чем-то, что можно подчинить.       Далинар нахмурился.       Чем-то, что нужно подчинить.       Он впервые подумал об этом под таким углом, и все в этой мысли показалось верным и складным, как и сам Каладин.       Каладин страдал — он видел. Его прошлое, ужасное, темное и страшное, убило в нем многое. Надежды, мечты, цели. Каладин выстоял и вырастил в себе что-то новое.       но кто-нибудь выкинул этот труп?       Труп всего того, что в нем гнило тот долгий год в рабстве? То, что изменилось в нем, мутировало во что-то извращенное и страшное — да, оно все еще было в нем, и Каладин застревал в этой трясине. Куда чаще, чем должен был. Оно затягивало его и, Далинар видел, мир вокруг Каладина снова тускнел.       Он искал что-то, что можно контролировать — свое тело в бою, свою силу, потоки, ебаные клятвы.       он искал что-то, что могло контролировать его.       Что-то, что смогло бы его удержать.       Далинар отвел взгляд и отошел от окна. В этот же момент Каладин резко повернулся, вглядываясь в башни — все время его спину чесал чей-то взгляд. Он никого не увидел и отвернулся.       Он спокойно относился к своей паранойе.

***

      Далинар вспомнил об этом позже. Грех таить, что он без конца крутил одни и те же мысли, одни и те же вопросы. Что связывало Каладина и его сына? Почему Каладин вообще решил сообщить ему такую чудесную новость?       почему Далинару запала так в душу гибкость Каладина в бою?       А потом он вспомнил.       Ох, он вспомнил.       Сплетни расходятся в абсолютно любом коллективе, и он узнал едва не в первые дни — проходил мимо четвертого моста — о некой особенности Каладина.       Его это ни капли не смутило.       Зато смутило сейчас.       После этого внезапного осознания и мысли, и чувства стали еще тяжелее — настолько, что их невозможно было игнорировать. Во всяком случае, ответ, кажется, нашелся. Ответ на вопрос, откуда Каладину известны такие подробности о его сыне.       Все это смущало, сбивало с толку, злило и       возбуждало.       Вопросов было много, и, находя ответ на один из них, он тут же забывал об ответе, находя его неудовлетворительным и искал новый ответ.       Почему Каладин оказался в его постели в ту ночь? Шел ли он специально, будучи пьяным? Чтобы что? Чтобы сообщить столь дивную новость? Какой смысл?       Что происходит?       Далинар всегда был настолько глубоко в своем собственном мире, что почему-то не хотел найти ответ в единственном верном источнике — Каладине. Он мало на него смотрел, если они были рядом, не говорил ни о чем, кроме работы, игнорировал все то, что вообще можно было игнорировать.       Блять.       Далинар не понимал ничего.       Каладин и не стремился к тому, чтобы Далинар что-то понял. Депрессия давно сожрала Каладину последние мозги, у него не было понимания того, что он может что-то получить. У него могут появляться желания, мысли, и — никакой мотивации этого достигать. Он чувстовала себя картиной на стене — смотрел, как проходит жизнь, и ничего, или почти ничего, по этому поводу не ощущал. Картина не имеет желания чего-то достичь, чем-то обладать.              С ним что-то случалось — бои, драки, тренировки, друзья, секс.       Адолин появился внезапно, и так же внезапно стал частью его — странной, непонятной частью, которая не могла ему подойти, но которая нравилась ему, Каладину. Ему не было разницы, как будет выглядеть их связь — это тоже было неважно. Пути, ярлыки — в этом нет смысла, самое главное быть.       Ему нравился Адолин.       И не особо нравился секс с ним. Он думал: «наверное, Шаллан от него была бы в восторге». Он чувствовал: это то, что подойдет ей. Но ему это казалось неуместным, глупым и неловким.       Адолин сам по себе — какой-то невинный и неловкий, такой светлый, что от этого света режет глаза. Никогда не унывает, даже если изнутри его режут. Идет вперед, улыбаясь, ищет причины жить, бороться, верит в себя, верит в других, радуется, добивается — в общем, делает все то, чего не делал Каладин.       Он не завидовал этому.       Это просто не то, чего он по-настоящему хотел.       Но ему нравилось наблюдать за Адолином.       За его светом, теплом, за всей его бесконечной нежностью, в которой ни капли грубости. И так не нравилось становиться частью этого, ощущать это на себе.       То есть — возможно, Адолин трахается более чем хорошо.       Просто это не то, что на самом деле Каладину нужно.       Он находил ответ в его отце. Украдкой, мысли приходили одна за одной, но у него не было потребности в том, чтобы получить это. У него нет понимания, что это в самом деле это нужно. Он думает об этом, где-то внутри даже хочет, но — в конце концов, у него уже есть Адолин?       В конце концов, у него есть дела поважнее?       И все-таки он смотрел на Далинара и думал-думал-думал.       Думал о том, что он может дать ему то, что он по-настоящему хочет.       Но разве Каладин чего-то вообще по-настоящему хочет?       Он даже не понимает, хочет ли избавиться от этой тьмы в нем, от тьмы, которая порой даже мешала ему дать клятву, которая поглощала его, пожирала, заменяя одно на другое, заполняя собой вместо того, где раньше было место его. Раньше он бежал от этой тьмы. Теперь она стала казаться ему родной.       Но Далинар…       Каладин чувствовал что-то в нем. В его фигуре, ширине плеч, том, как он стоит, как смотрит и говорит. Он не хотел этого себе — для этого в нем просто не хватит места.       Но он хотел бы почувствовать, каково это — быть с этим.       Быть в этом.       Он отвел взгляд. Это просто мысли. Никаких настоящих желаний. Он бы хотел этого, но так и не понял, что может заполучить это по-настоящему.       Возможно, так бы оно все и оставалось.       Далинар не был способен понять ситуацию, а Каладин — свои истинные потребности.       Но потом была очередная пьянка. И Далинар снова проходил мимо. В этот раз он остановился, всматриваясь в зал. Каладин выглядел абсолютно так же, как и в прошлый раз. Те же поджатые губы, тот же хмурый взгляд и те же черные пряди, спадающие на его лицо, путающиеся. Далинар вдруг засмотрелся на эти черные пряди, на свет огней свечей на его смуглой кожи.       Каладин поднял взгляд.       Далинар не отвел своего взгляда — остался стоять и смотреть.       И о чем-то думать. О том, как волосы падают на его лицо, а свет — на его кожу, о том, как выглядит румянец на его щеках. О том, какой он гибкий и при этом — крепкий.       И то, как Каладин смотрел… это…       было.       Было чем-то.       Далинар сам не заметил, как сделал жест рукой подойти.       зачем-то.       Каладин не сдвинулся с места.       Далинар ощутил себя рассеянным, но, не подав вида, ушел — и почти тут же забыл об этом моменте. Он что-то видел. Что-то сделал.       Ну и что?       Ничего ведь не случилось.       Значит, ничего и не было.       Далинар принял ванну, какой-то излишне задумчивый — в голове был только волнующий взгляд черных глаз — и собирался лечь спать. Неважно. Все, что было — неважно.       У него есть дела поважнее.       У него всегда есть о чем подумать и о чем поволноваться. О чем-то кроме Каладина.       О чем-то кроме его черных глаз.       Вот что интересно: в силу социального уклада он никогда не всматривался в темные глаза. Темноглазые — ну и что? С детства Далинар жил в среде, где темные глаза уже клеймо. У него как-то не было пространства для того, чтобы вглядываться в чужие темные глаза, да и все они выглядели одинаково черными пока в них не посветит солнце. Но почему-то в случае Каладина он смотрит — и находит в этой черноте что-то по-настоящему чарующее. То, как блестит в них свет от свечей, то, какими глубокими они кажутся — две пропасти.       Далинар тряхнул головой.       Ему нужно спать.       Он замер у окна, всматриваясь в глубину ночи. Такую же темноту, как и глаза Каладина. Он вдруг вспомнил, что при свете солнца они остаются такими же черными, и по коже прошелся приятный холодок от этого внезапного воспоминания. Он смотрел во тьму ночи, а на него в ответ — глубина глаз Каладина.       В последнее время Каладина в его жизни стало в два раза больше при том, что внешне ничего не изменилось.       Скрипнула дверь. Далинар дернулся — обычно стучались. Он напрягся, развернулся, готовый к нападению, но во мраке комнаты — он даже не зажег свечей — он увидел знакомый силуэт. Далинар всмотрелся в его лицо — удивительно, его глаза казались темнее мрака. Темнее ночи.       Далинар, сбитый с толку, замер и посмотрел на него.       Каладин тихо притворил за собой дверь — он не помнил, зачем сюда шел, о чем думал. Вот в чем плюс: ничего не имеет конечной точки. У него нет цели, так что, в целом, он может делать все, что угодно — какой бы не был результат, он не разочаруется. Потому что, по факту, он ничего не хочет.       Его действие — это рефлекс.       Это вой далекого желания в нем.       — Каладин?.. — Далинар рассеянно моргнул.       — Вы меня… звали… — он все еще был пьян, и оперся плечом о стену, чтобы устоять. Плащ был расстегнут, воротник рубашки — тоже. В его позе было что-то развязанное, и при этом — уточненное, гибкое и прямое. Глаза блестели, щеки горели румянцем от выпитого.       Далинар мог сказать: «ничего», и Каладин бы ушел, будто бы ничего не было.       Ему без разницы.       Если что-то случится — хорошо.       Но если нет — что ж, еще лучше.       По крайней мере, так ему кажется.       Далинар замялся. В нем была такая особенность — все, что он делал, казалось уверенным. Даже когда он был не уверен — это была такая, уверенная неуверенность. И сейчас, глядя на него, Каладин бы даже не подумал, что он сомневался. В его позе, в его взгляде, в сжатой челюсти — все было совершенно. Совершенно в его твердости и решительности.       Они в чем-то похожи с Каладином.       Только Каладин делает все потому, что ему без разницы, к чему это приведет.       А Далинар делает все, потому что он во всем оказывается уверен.       Они сошлись в этом «всем», даже если оно почему-то оказалось полярным.       — Что ты делал в прошлый раз в моей постели?       Каладин дернулся. Он помнил тот вечер и ту ночь, и даже помнил, что сказал, но стыда тогда не было. Это случилось — ну и что? Он ведь ничего не хотел.       Но сейчас ему вдруг стало неловко. Наверняка это просто алкоголь.       Каладин пожал плечами.       — Не знаю… не помню… — он не врал. То есть — он правда смутно помнил причины. Это все алкоголь — он поддерживает в нем огонек желания, стремления, легкого знания, что он и вправду может что-то получить.       но, буреотец, это так страшно, это так страшно…       Когда ты не желаешь чего-то получить, чем-то владеть — тебе безразлично, если ничего не получится. Но, ох, если ты хочешь этого, и если ты теряешь это…       Каладин помнит чудесно эту боль утери.       Снова и снова, снова и снова, снова и снова…       — Ясно. Просто пьяный эпизод, — Далинар кивнул.       Повисла неловкая пауза. Каладин чувствовал, что ему пора бы уходить, но почему-то не мог сдвинуться с места. Он замер взглядом на Далинаре, на том, как лунный свет падал на его лицо, на то, как он смотрел на него, на Каладина.       Будто бы был в чем-то очень уверен.       Снова.       Далинар стоял, заложив руки за спину, в своей обычной позе, в которой наблюдал за всем. За Каладином в том числе.       Далинар спросил:       — Возможно, ты чего-то от меня хотел?       то, что не смог получить от моего сына?       Он не сказал этого, но вполне смело подумал. А когда Далинар думает — обычно он это делает.       Ему было сложно прийти к этой мысли, признать ее, потому что было страшно, было страшно захотеть этого.       нет, не так.       было страшно осознать, что он хочет этого тоже.       Хочет Каладина.       Каладин посмотрел на него.       ты чего-то от меня хотел?       Вопрос, который Каладин не задавал сам себе. В его голове, в его теле, в самом деле были всякого рода желания к Далинару — которые не имели для Каладина, казалось, реальной значимости, как и любые другие мысли в его голове.       Но некоторые мысли бывают чаще других.       Некоторые мысли появляются, когда он смотрел на Адолина, на то, как пот стекал по его виску, на то, как краснели его щеки, на свои ноги на его плечах.       В его состоянии не было мыслей, за которыми он бы хотел последовать.       но были те, которые появлялись чаще остальных.       Каладин потупил взгляд. Мысли, те самые, когда он слушал скрип кровати, вдруг показались сейчас куда острее, чем тогда. Почему-то слаще, приятнее, ярче.       Представлял ли он Далинара?       Нет. Просто не вышло. Он спотыкался, думал: у него плечи шире, руки больше, другой запах. Он целовал Адолина в переносицу и думал: а как бы ощущался шрам на этом месте у Далинара?       Нет, он не представлял его, он делал кое-что хуже.       Думал о том, что Адолин недостаточен даже для попытки заменить.       Каладин сипло ответил:       — Не знаю…       И вдруг понял, что ему сложно стоять.       Он подумал: а где Сил?       Сил никогда не была рядом, если Каладин имел близость с Адолином. Она могла появиться позже, и никогда не обращала на это все внимание. Спросила только впервые: это о чем? Каладин не смог объяснить.       Не потому что не знал, как описать этот процесс, а потому что в самом деле не понимал…       это о чем?       Но теперь, глядя на Далинара, он стал догадываться.       — Иди сюда, — голос Далинара прозвучал ровно и спокойно, и Каладин не мог не послушаться.       О, Буреотец…       как же он хотел послушаться.       И он подошел — шел неровно, не чувствуя ног, никогда не ощущая себя таким слабым, и едва понял, когда стоит остановиться. Замер, будто бы сам испугался близости — того, как по рецепторам резанул запах Далинара. Тяжелый и оглушительный, Каладин потерялся в пространстве, и вдруг все показалось бессмысленным. Все, кроме этого момента.       Сердце забилось чаще, руки задрожали — возле него замелькало столько разных огоньков, что он смутился только сильнее. Спрены стыда и желания — вспыхнули яркими точками, и тут же, усилием воды Каладина, исчезли. Далинар усмехнулся.       Наконец, он все понял.       Он протянул руку и коснулся грубыми кончиками пальцев красной щеки — горячая. Каладин едва ощутимо вздрогнул и снова взял себя в руки.       Он все понимал и боялся спугнуть момент.       Потому что он вдруг испугался, что не получит то, чего хочет.       Потому что он вдруг по-настоящему захотел.       И, ох…       Далинар мог ему дать это.       К черту.       Каладин сделал еще один шаг вперед — вторгался в личное пространство, глубоко вдохнул его запах, и снова замер. Он подошел достаточно близко, чтобы показать, чего он хочет.       Но на этом его любая инициатива кончилась.       Он понял, чего хотел.       не хотеть ничего.       Чтобы выбрали за него, сделали за него и дали то, что ему по-настоящему понравится. Чтобы его взяли не спрашивая, чтобы направили, показали, поставили на колени — полное отсутствие истинного «хочу» внутри Каладина, только чужое желание, которому так легко следовать.       И он не ошибся в Далинаре.       Рука зарылась в темные волосы на затылке, сжали, оттянули — с глухим выдохом Каладин откинул голову назад и заглянул Далинару в глаза. И сразу же — с абсолютной покорностью и доверием.       И, возможно, именно этот взгляд сделал с Далинаром что-то по настоящему страшное.       Он ощутил такое дикое желание, которого не знал никогда.       Желание ответить на эту покорность.       Далинар резко склонился, целуя, словив своими губами почти просящий вздох Каладина — на секунду они так и замерли, будто бы кто-то мог оттолкнуть. Будто бы шаг назад еще в самом деле можно было сделать.       Даже если в самом деле это было возможно, никто из них этого не хотел.       Губы Каладина были с винным вкусом, и еще — немного солоноватые. Далинар сильнее сжал волосы на его затылке и — продолжил. Губы ласкали его губы, язык скользил по губам, кромке зубов и дальше — Каладин вздрогнул, покачнулся, будто бы чуть не упал, вцепился сильными пальцами в плечи Далинара, и ответил — горячо, жадно, будто бы умирал от жажды, а губы Далинара единственная возможность напиться.       Рука Далинара скользнула с затылка вниз — по шее, спине, ощущая сквозь одежду крепость его тела, и, прижал за талию ближе к себе — тело Каладина ощущалось даже еще лучше, чем Далинар мог представить. Оно правда оказалось по ощущениям таким же, как и на вид — крепким, но гибким. Что-то такое сильное, что-то, что может легко согнуться под твоими руками, принять какую угодно форму.       Но дальше Далинар соображать уже просто не мог. Им овладело настолько сильное чувство желания и нужды, что он просто не мог этому сопротивляться. Ему хотелось сожрать Каладина, завладеть им, сделать своим.       Он издал странный рык в его губы и подтолкнул к кровати. Ему нравился вкус Каладина, вкус его губ, и ему не терпелось узнать вкус его тела в других местах.       Каладин подчинился, сделал шаг назад, и еще один, не отрываясь от губ Далинара, и прижимаясь к нему ближе — и в том, как он это делал, чувствовалось какое-то дикое, почти животное отчаяние.       Каладин шумно выдохнул, когда Далинар толкнул его на кровать и, не дав опомниться, наклонился, схватившись за его ремень Его движения были быстрые, почти грубы, и Каладин гулко сглотнул. Это совсем не так, как было с Адолином. Это то, что было ему по-настоящему нужно.       Ремень больно впился в кожу, пока Далинар пытался его расстегнуть. Наконец, бляшка поддалась, и Далинар потянул его брюки вниз — Каладин приподнял бедра, шумно дыша. Позади Далинара было окно, из которого лился ровный лунный свет. Каладин на секунду замер, как застыл, разглядывая блеск лунного света на его седине.       А потом Далинар опустился на колени.       Каладин замер, смотря в окно и тяжело дыша. Сердце замерло, а после забилось так быстро, что Каладин едва не задохнулся.       Губы коснулись низа живота — кожу уколола щетина. Каладин вдруг ослабел, с трудом удерживаясь на локтях, и с таким же трудом опустил взгляд вниз, глядя на темную макушку. Каладин тяжело, сбито дышал — он ощущал поцелуи внизу живота, ощутил сильные хватку на своих бедрах, задрожал где-то глубоко под кожей, сжал в руках простынь, тяжело и сбито дыша.       Он боялся шевельнуться, думая, что это сон. Все слишком хорошо, чтобы быть правдой.       Но поза оказалась неудобной, и он неуверенно ткнулся пяткой в его плечо — Далинар посмотрел на него исподлобья светлыми, почти прозрачными, блестящими глазами, и опустился губами ниже. Прошелся по темным, жестким волосам, вдыхая мускусный, терпкий запах — и гулко сглотнул.       Это определенно лучше всего того, что он мог придумать.       Он прижался губами, широко провел языком, пробуя на вкус.       Блять.       это точно лучше всего того, что было в его жизни.       Каладин шумно, судорожно выдохнул — по нервам ударила странная смесь желания, возбуждения и напряжения. Ритм сердца заставлял задыхаться, он сильнее сжал простынь в руках, боясь вот-вот порвать ее — или, еще хуже, вдохнуть буресвет и во время оргазма так ударить пяткой в лоб Далинара, что тот через окно вылетит — и дикими, блестящими от возбуждения глазами уставился на Далинара. Он почувствовал его взгляд, поднял свой, не отрываясь, и от одного этого взгляда у Каладина что-то сладко сжалось в груди, и — ниже. Дикий, голодный, полный желания — Адолин никогда так на него не смотрел.       Да, теперь он полностью стал понимать.       и принимать что-то глубоко внутри.       Он вдруг откинулся на спину и отбросил голову назад, пытаясь сконцентрироваться на ощущениях. Один вид Далинара заставлял его сердце биться так сильно, что все, что в нем было — странная смесь восторга и почти что ужаса, что все происходит на самом деле.       Надо же, если бы с ним этого не случилось — он бы так никогда и не узнал, как сильно этого хотел.       Далинар опустил взгляд, сжал крепкие бедра, ощущая жар его кожи — такая теплая, будто из нее струится тепло солнца. Каладин сам по себе казался теплым, южным, от него пахло песком и морем. Но конкретно сейчас он пах мускусом. И Далинару нравился этот вкус.       Он прижался ближе, широко вылизывая, вдыхая терпкий запах — сердце забилось под горлом, он даже до конца не мог понять, что то, что происходит сейчас — реальность. Все было слишком хорошо, слишком сладко, слишком идеально, слишком…       Каладин тяжело дышал, руками он сжимал простынь, был весь напряжен, и Далинар мягко погладил его по бедрам, успокаивая, продолжая двигать языком плавно, осторожно. Это не было полноценной лаской. Пока что. Он чувствовал напряжение в его теле — хотя бы по тому, с какой силой он вдавил ему пятку в плечо — и старался избавиться от него.       И тело Каладина стало сдаваться перед чувством дразнящего возбуждения меж бедер — язык неторопливо скользил меж губ, ласково, дразняще, и этого становилось мало. Бедра Каладина расслабилась, Далинар вдруг расслышал тяжелое дыхание — то самое, которое бывает перед первым, нерешительным стоном.       А после на его макушку легла сильная, теплая рука, и чуть надавила — и у Далинара не было причин не послушаться. Он прильнул жарче, сильнее, и, поднявшись вверх, обхватив губами клитор, скользнул рукой меж его ног, мягко войдя пальцем.       Каладина как прибило — сильно, ярко, и еще хуже стало, когда Далинар резко задвигал им. Быстро, почти грубо, лаская его языком, и Каладин не сдержал стонов — он выгнулся, застонал и зажмурился, сжав его волосы в своем кулаке. Ох, блять, ох, блять, ох, Буреотец, хоть кто-нибудь, но это уже было слишком хорошо. Язык ласкал, вылизывал, и только одним ебаным пальцем Далинар делал что-то, чего Каладин никогда не ощущал даже от члена — он двигал им под каким-то непривычным углом, проезжался по стенке, почти вбиваясь, и из Каладина воздух будто бы выбивался вместе со стонами. Смазка захлюпала — Далинар слышал это через стоны Каладина, и чувстовал, как она стекала к его костяшкам.       Ох, блять…       Это очень хорошо.       учше, чем когда-либо было.       Каладин сам не заметил, как перекрестил ноги за шеей Далинара, прижимая ближе и, в случае чего, не давая ему отдалиться — Далинар и не собирался. Ему нравился его запах и его вкус, ему нравилось звуки, которые он издавал, то, как резко прижал к себе еще сильнее. Ему нравилось тепло его тела — тепло, идущие откуда-то изнутри.       Тепло южного солнца.       Каладин задышал часто, судорожно, застонал долго, его бедра мелко задрожали. Далинар не добавлял больше пальцев, оставил как есть, наслаждаясь его реакцией и понимая, что больше ему пока и не надо. Ему и вправду больше было не нужно — он сильно прогнулся в спине, задрожал и зажал его голову меж своих бедер с такой силой, что, пока Далинар пытался выпутаться из такой хватки, чуть без ушей не остался.       Каладин резко расслабился, тяжело дыша и смотря в потолок. Далинар облизал губы и вытер смазку с подбородка тыльной стороной руки. Чуть приподнялся, чтобы взглянуть на Каладина, и издал тихий, довольный выдох. Его лицо, румянец на щеках, мутный взгляд, спутанные пряди, которые лезли в лицо. Далинар хотел убрать волосы с его лица, но осознал, что боится пошевельнуться, завороженный тем, как прекрасно Каладин выглядел в этот момент.       Вдруг Каладин медленно, почти сонно моргнул — рубаха задралась до груди, плащ под ним смялся.       Далинар вдруг ощутил, как каменно у него стоит — почувствовал, как теранулся член о ткань, как внизу потянуло, так сильно, что это ощущение нельзя было игнорировать. С хриплым вздохом он схватил Каладина за руку и потянул на себя — тот поглядел на него мутным взглядом, но и не думал сопротивляться. Такой послушный, такой правильный в этом.       С ним так легко.       Сильная, большая рука зарылась в темные волосы и потянула вниз. Каладин не издал и звука — только покорный взгляд снизу вверх. Он плавно опустился перед Далинаром на колени, и даже от этого жеста в нем что-то приятно потянуло. Да, вот так хорошо. Это ровно то, в чем он так страстно нуждался. Чего так хотел.       Пальцы Далинара мягко перебирали его волосы — это было приятно, по шее бегали мурашки.       Каладин пытался разобраться с его брюками, выходило скверно — пальцы дрожали. Он поджал губы и кое-как совладал с собой — бляшка ремня звякнула, и Каладин принялся за брюки, приспустив их вместе с бельем — член выскользнул, и Каладин рефлекторно обхватил его рукой — тот дернулся в его ладони.       Каладин сразу же подумал: у Адолина чуть длиннее, но у Далинара толще. Ему показалось, что эта штука его пополам разорвет.       На головке блеснула смазка — Каладин облизал губы, и сразу же подался вперед, обхватив ее губами. На его щеку легла ладонь, и он поднял взгляд вверх — у Далинара даже дыхание перехватило от этого вида.       Ох, блять.       Это ровно то, что ему было нужно, то, чего он так хотел.       Глядя Далинару в глаза, Каладин подался ртом вперед, насаживаясь.       Да, Далинар большой. Везде.       Каладин никогда не пытался сопоставить внешние габариты Далинара с тем, что у него в штанах — прежде всего потому, что он никогда и не думал о том, что у него в штанах. Но теперь…       Это был непривычный размер, Каладин привык к другим размерам, но это было приятно. Приятная тяжесть во рту, приятно даже то, как немного с непривычки сводила челюсть. Каладин не отнимал взгляда с лица Далинара, пока плавно двигал головой — ему не приказывали этого, но по тому, как Далинар смотрел на него, он понимал: он должен смотреть сейчас ему в глаза.       И это было хорошо.       Каладин, несмотря на то, что длинна была меньше, все равно не мог взять полностью, так что просто мягко, размеренно двигал головой вперед-назад, пока Далинар смотрел ему в глаза — спокойно, почти нечитаемо, и гладил по щеке.       Далинар вдруг тяжело, громко выдохнул, и откинул голову назад. Рука зарылась в темные пряди, сжимая, и Каладин, закрыв глаза, начал двигаться головой активнее, стараясь работать языком. Глаза слезились, по подбородку стекала слюна и все это было почти неприятно. Он мог немного вобрать буресвета, чтобы притупить неприятные ощущения, но он бы не сделал этого никогда. Тяжесть, давление, тянущее ощущение — все это было сладко, все это поддергивало его удовольствие от процесса только сильнее. И ему хотелось больше, дольше и сильнее.       Он хотел почувствовать каждую каплю всего того, что Далинар мог ему дать.       Он отдалился, сжав член у основания, и задвигав рукой — член был мокрый от слюны, и Каладин снова обхватил головку губами, посасывая, плавно двигая рукой, постепенно ускоряя ритм. Наконец, он услышал хриплое, сбитое дыхание — Далинар был тихим, это было непривычно и почему-то возбуждало Каладина только сильнее.       Ладонь чуть надавила на затылок — не так сильно, чтобы у Каладина не было выбора, но он выбрал послушаться, и насадился глубже. Челюсть снова заныла, и сразу после — меж бедер.       Черт возьми, он только что кончил, и хотел уже настолько сильно, что это желание было нетерпимым.       И все-таки он отдался другом процессу, пытаясь думать только о тяжести от члена в его рту, от того, какой он был на вкус.       Другой. Не так, как раньше.       Намного более желанно. Намного более подходяще.       Ему нравился запах, вкус, тяжесть члена во рту, и ладонь — на его затылке. Сердце билось под глоткой, бедра дрожали, а меж них ныло, отвлекало, он хотел уже его-то совершенно другого.       И Далинар это, кажется, ощутил. Он сжал его волосы, чуть потянул, и Каладин отстранился от его члена с влажным звуком, подняв взгляд. Далинар усмехнулся, похлопал по щеке, и скомандовал:       — Иди на кровать, ложись на живот.       Каладин кивнул и едва встал. Он чуть не упал, но сильная ладонь придержала его за плечо. Каладин вдруг ощутил себя таким маленьким, таким… Он с трудом дошел до кровати, скинул на ходу плащ, и, рвано выдохнув, устроился на животе. Он чувствовал себя слишком беззащитным в такой позе — холодный воздух касался его ног и ягодиц, спины, там, где задралась рубашку. Он не видел, и не хотел видеть, просто смотрел в стену, когда услышал шорох, а после — скрип кровати. Пальцы прошлись по его пояснице — спокойно и мягко, забрались под рубашку, приласкали напряженную спину, обрисовали мышцы, и снова вниз.       Далинар навис над ним, кровать проскрипела, и у Каладина перехватило дух, пока он смотрел на руку, на которую Далинар оперся. Другой рукой Далинар вдруг обхватил его подбородок — Каладин замер, перестал дышать, и Далинар наклонился к нему. Каладин неудобно извернулся, но с жадностью прижался своими губами к его, сам не заметил, как заломил брови. Рядом заплясали спрены желания — их двоих. На них уже никто не обращал внимания.       Далинар целовал жадно, мокро, и Каладин растворился в этом. Им вели даже в поцелуи, и от этого приятно тянуло внизу. Он поерзал, неосознанно прижался ягодицами к паху Далинара — и он хрипло выдохнул в его рот. Каладина повело от этого звука, и от ощущения кожей твердого, напряженно члена.       Ладонь Далинара прошлась по его плечу, боку, пояснице и бедру. Он оторвался от его губ, мазанул ими по щеке и отстранился. Каладин посмотрел в стену, слушая звуки. Далинар поерзал, удобнее устраиваясь, задрал рубашку повыше, оголяя мускулистую спину. Его рука скользнула по ягодицам, а после — меж ног. Пальцы прошлись между бедер, приласкали, и он плавно вошел двумя. Каладин выдохнул, закрыл глаза. Он не нуждался в подготовке, но если того хотел Далинар — в таком случае, он тоже хотел.       Далинар наклонился к нему, целуя шею — пальцы скользили легко, и третий тоже вошел так же просто. Смазка хлюпала, казалось, еще немного и закапает на простыни. Каладин изо всех сил пытался не кончить. А хотелось, сука, хотелось. Так сильно хотелось — такого не было с Адолином. С Адолином все было ровно, плавно, иногда даже медленно, а здесь, с Далинаром, он сплошной оголенный нерв. Каждое касание, каждый поцелуй, да даже мысль, что у Далинара стоит делали с ним что-то странное, непривычное, он чувствовал возбуждение каждой клеточкой своего тела, но особенно остро оно было меж бедер — там, где скользили пальцы Далинара, там, где медленно стекала по ним смазка.       Каладин кусал губы, ерзал и тяжело дышал.       Он готов был умолять.       Но почему-то — не мог.       Не потому что это было бы унизительно, нет, к черту унижение — перед Далинаром невозможно унизиться.       унижение — это ведь не действие.       это другой человек, который смотрит.       Так что нет, дело было вовсе не в этом. Дело было в том, что Каладин полностью отдался и доверился каждому действию Далинара. И даже если он сейчас остановится и отправит его спать — Каладин будет согласен. Каждое действие и решение Далинара — правильное. Он принял это полностью, с наслаждением.       Далинар поцеловал его сквозь рубашку между лопаток, и медленно убрал пальцы. Выпрямившись, он провел пальцами в смазке по своему члену — тот нетерпеливо дернулся. Каладин чуть приподнял бедра, кусая губу.       Далинар вдруг мягко сжал его шею, удерживая его лицо в покрывала, почти вдавливая, и Каладин тихо застонал. Черт возьми. Да, то, что нужно. Он знал это.       Далинар поерзал и, помогая себе рукой, толкнулся. Член вошел легко по смазке, и Каладин замер, широко раскрыв глаза. Блять, этого было очень много, но это было идеально. Сука. Он замычал, зажмурившись, когда Далинар задвигался, наращивая ритм так быстро, что Каладину казалось, что его прям так надвое и разорвут, но нет, все было идеально.       Далинар зарычал, вжимая его в покрывало, вбиваясь в него — хлюпала смазка, громко шлепались бедра о его ягодицы, скрипела кровать, и вот, Каладин сорвался на стоны, не сдержался, не смог. Он застонал, долго, сладко, так довольно, что это было похоже почти на крик.       Блять. Черт возьми.       сука, да.       пожалуйста.       Он даже не понял, что сказал это вслух — слова тонули в стонах, граничащих с криками.       Далинар рычал, вбиваясь в него, не жалея — нечего было жалеть, он видел и слышал, что Каладину было очень хорошо.       Угол в этой позиции оказался идеальным, Каладин чувствовал, как член терся о заднюю стенку, какая ебануто-сильная стимуляция была. Это был полный пиздец, он никогда не испытывал ничего настолько сильного, даже когда был сам с собой, когда пробовал по-всякому, исследуя и себя, и свое удовольствие.       Но это и близко не стояло с тем, что сейчас делал с ним Далинар.       Далинар резко потянул его за волосы на затылке, и Каладин с трудом привстал, опираясь на руки. Далинар наклонился к нему, прижился к его спине, обхватив рукой за живот, впился губами в его шею, вылизывая, и Каладин опрокинул голову назад, начиная ловить бедрами ритм Далинара, двигаясь навстречу ему. За каждым шлепком кожу о кожу следовал стон-крик, и с каждым разом — громче.       — Блять, да, — выругался Каладин, жмурясь. В уголках глаз выступили слезы.       Далинар вдруг обхватил его горло ладонью и, несмотря на то, что Каладин из-за этого не смог застонать, Далинар ощутил, как он сжался на его члене — это было лучше любого стона.       Он зарычал, навалился на него сильнее, укусил за мочку уха и толкнулся так сильно, что Каладин хрипло вскрикнул, широко раскрыв глаз. Перед ними все плясало и плыло, а потом вдруг становилось на место, и было таким ярким, что почти сводило с ума.       Рука исчезла с шеи и вместо нее сжала волосы в кулаке, чуть оттянула — Каладин зажмурился от удовольствия. Далинар выпрямился, удерживая за волосы, поддерживая прежний, дикий ритм.       И Каладин понял, что больше просто не может держаться.       Черт, он думал, что сейчас сдохнет от кайфа.       Он позволил отпустить себя, и оргазм накрыл так сильно, так быстро, что он просто потерялся в пространстве, услышав только собственный крик удовольствия, возможно, смешанный с именем Далинара.       Он не знал.       Пространства больше не было. Была дикая смесь чувств в его теле, особенно — меж бедер.       Первое, что он услышал, когда смог ощущать хоть что-то, это тихое: «тш-ш-ш», и тяжесть тела Далинара на себе. Ох, он был тяжелый… И Каладин вдруг ощутил, как сильно хотел оказаться прижатым к чему-то чем-то настолько тяжелым.       Он проморгался, ощутив влагу на ресницах, и с трудом поднял взгляд на Далинара. Его лицо скрывалось мраком комнаты, но он видел его глаза — чистые, почти прозрачные, спокойные и уверенные. Каладин смог только кивнуть, осознав, что и рта открыть не мог. Далинар приподнял бровь, но кивнул. Кровать заскрипела — Далинар выпрямился. Каладин понятия не имел, кончил ли он тоже, но спросить все еще не мог.       Он просто лежал, лежал, лежал… И было так хорошо в этом, так свободно и так спокойно.       Далинар попросил принести теплой воды и первым делом мягко обтер Каладина, а после и себя. Странно — никакой неловкости не было. Раньше так бывало: сразу после хотелось неловко увести взгляд и сделать вид, что ничего не было. Но с Каладином это ощущение куда-то делось. Было... правильно, спокойно и абсолютно естественно.       Он посмотрел на его силуэт на кровати и, склонившись, наконец стащил с него рубашку и аккуратно укрыл одеялом, подложив ему под щеку подушку. Каладин засыпал в странной позе, с засохшими слезами на красных щеках. Когда за криком блаженства последовало хныканье Далинар даже испугался, но после расслабился. Вероятно, Каладину просто было... очень хорошо. И сейчас он лежал, не то засыпая, не то уже заснув — абсолютно доверившийся и отпустив не только контроль, но и самого себя.       Далинар поглядел на него вот так еще немного и принялся раздеваться. Он давно не спал ни с кем в одной постели... Это отдавалось почти что трепетом в его груди.       Как это будет ощущаться сейчас?       Он лег в постель почти что неловко, будто бы забрался сюда тайком, приблизился к Каладину, к его горячему, крепкому телу, и Каладин сам, сквозь дрему, прижался своей спиной к его груди. Далинар шумно выдохнул — это оказалось приятно. Ощутить жар его тела. Он прошелся пальцами по его предплечью и вниз, скользнул рукой к талии, обхватил ее и прижал к себе еще крепче, ткнувшись лицом в его темные волосы. Они тоже пахли песком и солнцем.       Пахли югом.       Далинар вдруг ощутил такую сильную сонливость, которой не чувствовал уже очень много лет.       Он с трудом приоткрыл глаза, чтобы перед тем, как заснуть, взглянуть на Каладина — и ему абсолютно понравилось то, что он увидел. То, каким беззащитным он был, пока спал, даже почти мягким в этой беззащитности.       Далинар склонился, оставляя на его скуле поцелуй и, наконец, заснул сам, крепко сжимая Каладина во сне — так, будто тот мог вот-вот выскользнуть.       Но Каладин бы ни за что этого не сделал.       Сил явилась под раннее утро, когда оба еще спали, но комната уже была вся в мягком, рассветном солнце. Она влетела в комнату, немного рассеянно на них поглядела и, кажется, наконец поняла       о чем это.