213 дорог

— Симон, ты умница… Артемон присел на ступеньки и потрепал Симона по голове, а тот ткнулся носом ему в ладонь. Нос был мокрый, и руку захолодило ночным воздухом — но это было хорошо, это было… освежающе. Время было позднее. Ну, сравнительно — если бы он сейчас был у Карабаса, то наверняка бы еще не спал. Наверное, именно поэтому по старой привычке он и вышел на улицу, чтобы немного побыть с собаками и поучить с ними пару новых трюков. Трюки им сейчас, конечно, не нужны были — но он чувствовал, что собаки, как и он сам привыкшие к дисциплине, не могли обходиться без нее теперь. Дисциплина, конечно, была и в доме у Карло. Но все равно это ощущалось… по-другому. Артемон мог бы сказать — неуловимо, мог бы сказать — незаметно, но это по-другому было во всем, его нельзя было не заметить. Дисциплина в доме папы Карло состояла из раннего пробуждения, потому что рано с утра Буратино шел в школу; из завтрака за небольшим столом, под которым они все соприкасались коленками; из обязательной чашки теплого молока, потому что молоко полезно для костей; из чтения — вслух и про себя; из разговоров, из расспросов, из тихих вечеров; из пламени свечки, которую они тушили, когда ложились спать не позднее десяти часов. Артемону нравилась такая дисциплина. И они все, конечно, изменились. Прошло не так много времени — но достаточно, чтобы что-то новое укоренилось в их сердцах, проросло, как прорастают по осени посевы. Что-то новое. Что-то, что Артемон, пусть и боялся, но мог все же назвать всего одним простым словом. Д о м Он не чувствовал себя так, наверное, никогда. Он не помнил жизни до Карабаса — что с ним было и где он скитался, неприкаянный мальчик с неискоренимой любовью к бродячим псам. Он помнил только театр, только дель арте — в своей жизни он знал и умел только это. Он умел спать в трясущемся по ухабам вагончике, умел придумывать трюки для собак, умел учить их этим трюкам — вот и все. Он не умел… не знал, что такое дом. Не умел чувствовать себя как дома. Ступеньки перед домом Карло скрипнули, и доски маленького крылечка прогнулись под чьим-то весом. Да. Еще он, оказывается, умел любить. Арлекин присел рядом с ним на ступеньку и почесал за ухом радостно подскочившего к нему Мартина. Тот открыл было пасть, чтобы залаять, но из нее вырвались только те тихие звуки, которые умеют издавать только собаки, когда знают, что им надо вести себя тихо. Артемон хмыкнул. Старые псы, старые трюки. — Чего не спишь? Артемон повернулся к другу и в который раз за последнее время обомлел. Арлекин раньше очень редко ходил без грима — почти никогда. Даже на ночь его не смывал, а с утра, если тот размазывался, только просил Мальвину немного его подправить. Но в доме у Карло он… Он почти перестал красить лицо белой краской. Почти перестал чернить брови и намазывать красное на губы. Он был… не знаком Артемону таким. Совсем открытым. Совсем… собой. — С собаками гуляю, — просто ответил Артемон, едва подобрав слова для ответа на такой простой вопрос. Лицо Арлекина вызывало в нем такую больную, такую огромную нежность, что он мог только смотреть — говорить не хотелось вообще. Сердце резануло и заболело, сжалось так сладко и трепетно, что он едва удержал себя от порыва поцеловать эти в кои-то веки не красные, а просто чуть более темные, чем лицо, губы. — Нашел время, — фыркнул Арлекин, отворачиваясь, и Артемона немного попустило. Симон и Мартин улеглись на землю у ног Арлекина и засопели в два собачьих голоса. Артемон тоже отвел взгляд. Он любил молчать, когда сказать было нечего — и одновременно столько всего, что он ни за что не свете не смог бы уместить все это в слова. Арлекин любил молчать тоже — иногда. А особенно Артемон любил, когда Арлекин молчал рядом с ним — не потому что его раздражала Арлекинова болтовня, а потому что… Потому что он тогда и правда становился ему совсем незнакомым. Тем Арлекином, которого ему еще только предстояло узнать. На лицо его выползали мысли, обычно скрытые под коркой грима, и Артемон видел их все-все — и одновременно с этим не видел ни одной. Это было… Это было ново. Это было так ценно. — Ты знаешь, Буратино ведь не спит ночью, — подал голос Арлекин. — Как думаешь, где он сейчас? — Думаю, дома, — Артемон пожал плечами. — У себя в комнате. Читает, может, или уроки делает. Комнатой Буратино стала та небольшая комнатка, которая раньше скрывалась за нарисованным на стене очагом. Папа Карло сколотил для него кровать, пусть она и не была ему нужна, стол и стул, а еще шкафчик для книг и ящик для одежды. Дверь в эту комнату, правда, была совсем не как дверь в детскую, но все же она закрывалась, что позволяло Буратино по ночам зажигать у себя свечу и читать или, опять же, уроки делать — все-таки папа Карло хотел, чтобы его сын вырос умнее, чем был даже он сам. Если бы дети не вырастали умнее, чем их родители, — понял вдруг Артемон — то мир стоял бы на месте. Они бы застряли — а то и вовсе пошли бы обратной дорогой туда, где начинали их родители, бабушки и дедушки. — А мы с тобой… — начал он, не глядя на Арлекина, чтобы вновь не пасть жертвой его чар. — Как думаешь, умнее наших родителей? Арлекин снова фыркнул, но видно было, что он посерьезнел после этого вопроса. Сел боком, ноги поставил ровно и руки положил на колени — ну вылитый Буратино. — А были они у нас вообще, родители-то? — спросил он тихо. — Были, конечно, — кивнул Артемон, однако и сам понял, что для него эта фраза звучит абсолютно бредово, и поэтому он, чтобы доказать хотя бы самому себе, сказал: — Все люди же берутся от родителей. Даже Буратино. Арлекин запрокинул голову, подставляя чистое лицо ночному ветру, и Артемон снова невольно засмотрелся. Он знал, что Арлекин был объективно красивым — многочисленные поклонницы его выступлений это только подтверждали. Но красиво было даже не лицо — что-то в нем было… что-то такое, что придавало этому лицу смысл, жизнь. Что-то, что делало из него Арлекина. Артемон не знал, что это было — но оторваться не мог. — Мне кажется, — нарушил тишину Арлекин. — Это все просто большой обман. Не было у нас никаких родителей. Мы сразу родились труппой Карабаса. Прямо в гриме. И в костюмах. Артемон знал, что друг пытался пошутить, чтобы не ощущать на себе тяжесть мыслей — но это плохо работало сейчас, когда между ним и внешним миром не осталось ни грима, ни костюма. Пусть внешним миром и был сейчас один-единственный Артемон. Ему хотелось бы сказать сейчас хоть что-то, но… правильных слов не было. Не было такого ответа, который и ему самому казался бы убедительным. И поэтому он молчал. Подтянув колени к груди, он положил на них голову и принялся глядеть на профиль Арлекина — четкий даже в ночной темноте, изломанный и искалеченный вырывающейся наружу болью. Он думал, что было бы, если бы они сейчас оставались у Карабаса. Если бы Буратино сбежал, а они остались. Если бы они снова остались его единственными актерами — после такого громогласного успеха. Они бы, наверное, больше не были ему нужны. Они бы не смогли повторить то, что сделал Буратино. Подумать только, Буратино — они ведь наткнулись на него совершенно случайно! Будь он умнее тогда, он не пришел бы на представление взамен на купленную папой Карло азбуку — и все бы… продолжалось. Не было бы никакого ошеломительного успеха, никаких ультиматумов, никакого побега. Было бы… как раньше. Как всегда. Интересно, а что делал бы с ними Карабас, когда они выросли бы? Ставил бы пьесы про любовь? Или серьезные спектакли? Карабас, что ни говори, был не просто любителем театрального дела. В этом была вся его жизнь. Единственная дилемма его состояла в том, что ради заработка ему приходилось давать публике то, чего хотела она, а не то, чего желал он сам. А он желал — дель арте. Он желал — отдачи. А они не могли ничего ему отдать — все и так уже было у него. — Артемон, — вдруг подал голос Арлекин, и Артемон будто из сна вынырнул — аж вздрогнул, распрямляясь. Его друг смотрел теперь не вдаль, а на него — прямо ему в глаза. Становилось трудно дышать. — Да? — спросил он внезапно охрипшим голосом. — А что было бы, если бы Карабас… — Арлекин на секунду замялся, пожевав нижнюю губу. — Что было бы, если бы он… знаешь, ведь мы же с тобой… И ему не нужно было заканчивать — Артемон понял и так. Что было бы, если бы Карабас узнал о том, чем его актеры занимались в перерывах между репетициями, прячась в темных уголках театра? — Не знаю, — честно ответил он, понизив голос. Он правда не знал — не мог даже представить себе, разозлися бы их сеньор или милостиво закрыл на это глаза. Можно было подумать, что за все годы в театре он узнал все его повадки, научился различать настроения по малейшим интонациям — но вот сейчас он совершенно не мог себе этого представить. — А что было бы, если бы… если бы папа Карло узнал? — вдруг спросил Арлекин. И ответ почему-то сразу пришел Артемону в голову. — Ничего, — ответил он, поднимая взгляд. — Ничего бы не было. И потом — как бы он узнал, если мы с тобой ничего такого… ну, ты понимаешь, — он вдруг смутился. — Мы даже… «Мы даже не целовались» повисло в ночном воздухе. Робкое, нервное. Арлекин вдруг криво улыбнулся и придвинулся ближе. — И правда, — сказал он. — У Карабаса-то мы не были такими скромными. Это было не совсем правдой, конечно, — у Карабаса они были скромнее в сотню, нет, в тысячу раз — но в совершенно ином смысле. До появления в театре Буратино ничто не мешало им… Ну. Ничто не мешало, кроме Карабаса. А теперь Карабаса не было. Так что мешало им сейчас…? … Артемон осторожно повернулся к другу. Медленно, словно боясь спугнуть, протянул руку. Положил ему на шею сбоку, в кои-то веки свободную от воротника. Потом вторую — с другой стороны. И Арлекин сам наклонился к нему, забытым ощущением приникая к его губам. И Артемон понял, что пропал. Это ощущалось, наверное, даже лучше, чем когда Буратино вернулся из Страны Дураков; чем когда они впервые пришли к папе Карло на порог; чем когда Артемон мазал губы Арлекина заживляющей мазью, а после сразу же сцеловывал ее. Он так по этому скучал. Арлекин схватился рукой за его предплечье, подтягивая ближе, и повернул голову, чтобы они толкались носами. И пусть они умели целоваться по-другому, — даже с языком, отчаянно и жадно — сейчас это было не к месту. Сейчас было нужно другое — и Артемон поражался тому, насколько тонко они оба это чувствовали; насколько тонко они чувствовали друг друга. Арлекин снова повернул голову, и Артемону пришлось немного наклониться, чтобы вновь прикоснуться к его губам так, как было бы удобно, как было бы хорошо. Его губы без грима, без красной краски на них ощущались как самое вкусное угощение на свете — и Артемон пробовал и пробовал их, будто не делал этого уже десятки раз, будто все это было для него в новинку. И это — понял он — действительно было в новинку. Не прятаться в каморке, чтобы украсть один быстрый поцелуй; не стесняться красных следов на своих губах; не стирать их всякий раз замызганным платком, хотя и хотелось бы оставить так — так, как сделал Арлекин. Где-то вдалеке залаяли собаки, и Симон с Мартином подняли головы. Артемон с Арлекином тут же почему-то расцепились, хотя все еще продолжали держаться друг за друга. Не было ни единой причины дышать тяжело — воздух был свеж и чист, а они целовались не настолько долго, чтобы заработать одышку, но Артемон — задыхался. Он глядел в лицо другу, понимая, что не будет уже ничего такого, что они не смогут пережить. Не будет ничего настолько страшного, как-то, через что они уже прошли. И он снова его поцеловал.