Кошачьи слабости

Сатору приспособился на удивление быстро. Хотя, может быть, в этом как раз таки и не было ничего удивительного, ведь Сатору... Сатору сам по себе удивительный и уникальный, единственный в своём роде человек, способный адаптироваться к чему угодно. Казалось, всех окружающих преображение Сатору шокировало куда больше, чем его самого. Масамичи-сенсей, конечно, счёл всю эту историю очередной шалостью, пока лично не убедился в том, что несчастные уши и хвост Сатору не приклеены и их никак от него не оторвать. Впоследствии он долго ныл и плакался Сугуру за столь жестокое обращение с его новыми частями тела. Сугуру со смехом гладил и обнимал его, утешая, словно сильнейший в мире маг действительно был всего лишь обиженным белым котёнком. — Современная медицина может решить твою проблему даже без вмешательства магии, — сказала однажды Сёко, изобразив пальцами ножницы, когда они втроём дожидались начала занятий в классе. — Хочешь их отрезать? — фыркнул Сатору. — Что за варварский метод. Не думаю, что таким образом получится устранить сам корень проклятья. Он сидел на подоконнике, свесив из окна свой длинный пушистый хвост, и тот раздражённо качнулся из стороны в сторону, живущий сам по себе, словно безотказный индикатор настроения. — Он прав, — вмешался Сугуру, чувствуя странное беспокойство за судьбу этих милых хвоста и ушей. — Нет никаких гарантий, что они не вырастут снова. — Ну, если ты не комплексуешь... — проговорила Сёко. Сатору удивлённо изогнул бровь: — Комплексую? Из-за чего мне комплексовать? — Из-за того, что ты теперь Кот-ору? — засмеялась она, и Сугуру сам едва сдержал смешок. — И что с того? — Сатору вскинул подбородок, во рту хищно блеснули белые клычки. — Будто бы мне не идёт! «Ещё как идёт», — хотел сказать Сугуру, но сдержался, чтобы не выдать своих потаённых чувств. И в самом деле, новые внешние особенности только придавали фигуре Сатору звериной грациозности; в сражениях гибкий хвост помогал удерживать баланс и служил ещё одним смертоносным оружием, а подвижные уши работали как парочка локаторов, улавливая мельчайшие звуки и вибрации. Впрочем, повысившаяся чувствительность к звукам и запахам была Сатору скорее во вред, чем на пользу, ведь техника шести глаз и без того наполняла его мозг безумным потоком сенсорной информации. Но он приспособился и к этому, только теперь ему нужно было больше сна и калорий, чтобы компенсировать сверхчеловеческие потребности организма. Нередко в свободные минуты Сатору пристраивал голову на плечо Сугуру, чтобы подремать, а иногда, когда они оставались наедине, ложился ему на колени, обвив своё тело хвостом. Сугуру нежно гладил его по лицу, шее, плечам, перебирал пальцами мягкие шёлковые прядки волос и почёсывал за ушами, там, где приятная бархатистая кожа была покрыта тоненькой шёрсткой. И стоило только Сатору расслабиться, как он начинал мурлыкать, распространяя по телу Сугуру приятную усыпляющую вибрацию. Для всех окружающих он оставался непокорным и своевольным хищником, но только рядом с Сугуру превращался в милого ручного кота, подставляющего все самые уязвимые места для ласки. С каждым днём пространства между ними становилось всё меньше, но это казалось естественным; присутствие Сатору, его прикосновения и тихое мурчание стали острой необходимостью, и Сугуру позволял ему всё, балуя и поощряя его всеми возможными способами. В какой-то степени это поспособствовало тому, что поведение Сатору значительно изменилось, подчиняясь каким-то неведомым инстинктам, которые диктовали ему новые правила его существования. К примеру, он стал территориальным, как настоящий кот, и в первую очередь это коснулось Сугуру и его личного пространства. Против всякой логики, на каком-то животном уровне Сатору считал Сугуру своим и не терпел никаких посягательств на его собственность. Он и раньше был достаточно ревнивым — ему не нравилось, когда Сугуру был вынужден ездить на задания с другими студентами; когда однокурсники просили потренировать их, а после в благодарность чем-нибудь угощали; когда с Сугуру, популярным-мальчиком-Сугуру, пытались флиртовать или знакомиться, — но теперь эти чувства будто бы обострились в несколько крат. Комната Сугуру также стала его охраняемой территорией: Сатору считал себя хозяином его постели, и, похоже, не мог спокойно уснуть, если Сугуру не было рядом. Если Сатору не мог прижаться к нему или прижать его к себе, уткнувшись носом в волосы или шею. И, к удивлению Сугуру, это не приносило неудобств, наоборот — он начал спать намного лучше под убаюкивающий звук дыхания Сатору. Он больше не проваливался в беспамятство от истощения и не мучился от бессонницы; он просто дожидался, когда сладкая нега объятий Сатору затянет его в приятное забытье, наполненное мирными сновидениями. Даже боль от поглощения проклятий — такая боль, которая заставляет тебя жалеть, что ты вообще появился на свет — каким-то образом становилась легче, когда Сатору был рядом. Когда он смыкал свои руки на животе Сугуру и начинал массировать болезненные точки, будто бы точно знал, где они находятся. И Сугуру стал по-настоящему зависим от этого ощущения. Зависим от Сатору. Иногда Сугуру просыпался от того, что Сатору, забывшись во сне, касался его языком, словно ему было мало тактильности, и он хотел выйти за её пределы, хотел чего-то большего, но сам не знал — чего именно. Ведь все пределы и без того были безвозвратно разрушены. Или ещё не все? Хуже всего Сатору переносил посторонние запахи на теле Сугуру и недовольно рычал всякий раз, когда от него пахло кем-то чужим. Сугуру не совсем понимал, как это должно работать, но позволял Сатору тереться о него всем телом, чтобы его запах перебил остальные. А ещё Сатору считал нужным носить на себе запах Сугуру, поэтому начал всё чаще таскать у него одежду — ту, что приходилась ему в пору. — И как ты различаешь все эти запахи? — спросил из любопытства Сугуру, который, конечно, не обладал настолько чувствительным обонянием. На открытой веранде уже припекало весеннее солнце, и Сатору нежился в его лучах, лёжа на коленях Сугуру. Он повёл ухом и лениво приоткрыл один глаз, взглянув на Сугуру снизу вверх. — Как цвета или... как проклятую энергию, — ответил он, не вдаваясь в подробности. Сугуру коснулся пальцами его шеи, и Сатору снова зажмурился, приподняв подбородок. — А как пахну я? — поинтересовался Сугуру, пощекотав кожу у линии челюсти. Губы Сатору дрогнули в улыбке в ответ касаниям, но когда он снова открыл глаза, в них читалась некоторая растерянность. Будто бы Сугуру спросил его о чём-то слишком необъятном и необъяснимом. Ноздри Сатору расширились, словно он захотел подробнее распробовать воздух на вкус, чтобы отыскать в нём то, что он смог бы описать словами. — Как кикуфуку с ванильным вкусом, — сказал он в итоге, хитро улыбаясь, но явно умолчал о чём-то намного более важном, или ему просто не хватило фантазии придумать что-нибудь пооригинальнее. Сугуру только фыркнул — ну не мог же он в самом деле пахнуть настолько приторно. Большую часть времени от него, наверняка, несло кровью, в отличие от Сатору, который пах... чем-то свежим и цветочным, вроде белых лилий. Сатору снова задремал, не настроенный на разговоры, и Сугуру просто продолжил гладить его по голове, наслаждаясь спокойствием и тишиной послеполуденных часов. Ветер нёс из сада шум листвы и жужжание цикад; на кухне кто-то — наверное, Сёко — гремел посудой за готовкой, и Сугуру вдруг подумал: а может, не так уж и плохо, что проклятье не спало? Вместе с этой мыслью Сугуру не смог удержаться от внезапного порыва нежности: склонился к Сатору и невесомо коснулся губами его лба. — У меня появилась одна идея, — сказал Сатору одним из тех редких вечеров, когда они с Сугуру, свободные от заданий и тренировок, бездельничали в общежитии. Сатору, по обыкновению, растянулся в постели Сугуру — последний был оттеснён его крупными конечностями на самый край кровати и никак не мог сосредоточиться на чтении манги, ведь эти самые конечности то и дело пихали его в бок. В конце концов Сугуру со вздохом отложил томик на тумбочку и посмотрел на Сатору: — Какая? На Сатору были шорты и растянутая голубая футболка, которая сползла с плеча, оголив ключицу и часть груди, когда он приподнялся на локте. — Твоя техника позволяет тебе забирать чужую проклятую энергию и делать её своей, — произнёс он со странным блеском в глазах. — Что, если таким же образом ты сможешь «вытянуть» проклятье из меня? Сугуру нахмурился, обдумывая услышанное. — Технически, это возможно, — неуверенно сказал он. Сатору придвинулся ближе, его тепло и взгляд очень некстати отвлекали от размышлений. — Но я не знаю, каким образом я смогу поглотить проклятье, которое уже стало частью тебя. — Логично будет попробовать так же, как ты делаешь это обычно. Повисла тишина, нарушаемая лишь предсумеречным шелестом ветра и пением птиц с улицы. Сугуру уставился на Сатору в беззвучном непонимании. — Но тогда мне придётся… — Сугуру невольно облизнулся, перебирая в мыслях варианты исполнения задуманного. — Что? — Сатору склонил голову в его сторону: он будто знал, догадывался обо всём и только дожидался, когда Сугуру скажет кое-что очень конкретное. — Это будет… странно, — наконец пробормотал Сугуру и попытался улыбнуться, но эта улыбка вышла слишком нервной и неестественной. — Возможно, — согласился Сатору, а затем привёл аргумент, который Сугуру не мог оспорить: — Но это ведь ради меня. Сугуру окинул его глазами — очевидно взволнованного и пытающегося скрыть это волнение за невозмутимым выражением лица. Его уши топорщились, повёрнутые в сторону Сугуру, а кончик хвоста нетерпеливо постукивал по матрасу. — Ладно, — сказал Сугуру, и голос его прозвучал хрипло из-за внезапно сбившегося дыхания. Сатору выдохнул — будто бы сам не дышал всё это время, — и сел, выпрямившись и поджав под себя ноги. Сугуру сел напротив, пододвинулся ближе — так, что их колени соприкоснулись. — Ты слишком напряжён, — произнёс Сугуру, опуская ладони на его твёрдые плечи. — Не волнуйся, я не наврежу тебе в любом случае. — Я не волнуюсь, — хмыкнул Сатору, но это было очевидной ложью: Сугуру видел — и чувствовал, — как быстро дёргается жилка на его шее. Сугуру глубоко вдохнул; он всё ещё не понимал до конца, что именно собирался сделать. Внутри него, в области желудка, заворочалась голодная проклятая техника, готовая впитать в себя чужую энергию. Энергию Сатору. Сугуру поднял руку, осторожно положил ладонь на его лицо, задев большим пальцем уголок губ. Сатору вздрогнул, но не отстранился, чуть опустил ресницы, прислушиваясь к ощущениям. Сугуру сосредоточился, нащупал энергию Сатору — податливую и знакомую, — попытался отыскать в её равномерном течении что-то тёмное и противоестественное, но ничего такого не почувствовал. Тогда он проглотил накопившуюся во рту слюну, склонился ближе к лицу Сатору — почти нос к носу. — Сугуру, — вдруг прошептал он, — ты уверен?.. — Ты сам предложил, — шепнул он в ответ. И коснулся губами его губ. Это был не поцелуй — совсем на него не похоже. Всё вышло как-то неуклюже — Сугуру чуть промахнулся, клюнув Сатору в уголок рта. Сатору издал сдавленный звук — не то всхлип, не то смешок, — и Сугуру поспешно отстранился, отчаянно краснея. Лицо Сатору выглядело ничуть не лучше — его чувствительная светлая кожа покрылась красными пятнами вплоть до самых ключиц. Глаза увлажнились; зрачки лихорадочно расширились, заполнив радужки и вобрав в себя почти всю синеву. Сугуру ожидал чего угодно: что Сатору разозлится, что начнёт засыпать его вопросами или обвинит в том, что ничего не вышло. Но вместо этого он вновь сократил жалкое расстояние между ними, схватил Сугуру за плечи и потребовал: — Ещё раз. Попробуй ещё раз. Сугуру только кивнул, лишённый дара речи. Воодушевлённый одобрением Сатору, он вновь приблизился и прижался своим ртом к его рту. В этот раз прицельнее и плотнее, рассчитывая на то, что сможет таким образом напрямую вытянуть инородную энергию из его тела. Так ведь это должно было работать, да? Губы Сатору были мягкими. Мягкими и тёплыми — и почему-то Сугуру был потрясён ясностью и нереальностью этого ощущения. Они в самом деле это делают? Он почувствовал, как Сатору раскрыл рот, и они замерли так, отбирая друг у друга выдохи и вдохи. Язык Сугуру бесконтрольно шевельнулся, случайно лизнув губу Сатору, и он почувствовал... почувствовал... как незнакомая сладость обожгла его вкусовые рецепторы, моментально вызвав головокружение — такое сильное, что Сугуру мог бы упасть, если бы пальцы Сатору всё ещё не цеплялись за его плечи, а хвост не обвил талию крепким кольцом. Сатору лизнул его в ответ. Сугуру с негромким влажным звуком разорвал их губы. Он отодвинулся, отвернулся, не в силах смотреть Сатору в глаза. Ему нужно было пространство, нужно было дышать, нужно было перестать чувствовать головокружительный запах Сатору и видеть, как блестят его губы, покрытые слюной Сугуру и влагой его дыхания. Севший, низкий, голос Сатору прервал тишину: — Не получилось? Сугуру мотнул головой и, наконец, посмотрел на Сатору. Как раз в тот момент, когда он облизнул губы, собирая с них отголоски прикосновения. Дрожь пробежалась по телу Сугуру, сконцентрировавшись плотным пьянящим клубком в низу живота, будто бы он в самом деле только что поглотил проклятье неизвестного происхождения. — Может, нужно дольше? — спросил Сатору; в его глазах плескалось странное выражение — облегчение, смешанное с разочарованием. — Или... интенсивнее? — Нет... я не думаю, что это сработает, — произнёс Сугуру, бегая глазами по комнате. Сатору замолк и прислонился лопатками к стене, обхватив колени руками. Футболка снова соскользнула с его плеча, и он поправил её каким-то отрывистым нервным движением. — Значит, волшебный поцелуй тут ничем не поможет, — неожиданно протянул он. — Э-то был не поцелуй, — быстро возразил Сугуру, пораженный тем, как легко Сатору произнёс это слово. Сатору посмотрел на него с иронией во взгляде: — Неужели? И что же это тогда было, если не поцелуй? Сугуру больше не мог этого выносить. — Если ты не замолчишь, я тебя выгоню, — простонал он, накрыв пунцовое лицо ладонями. — Не выгонишь, — хохотнул Сатору и упал обратно в постель, заложив руки под голову. Он всё ещё выглядел смущённым, но не настолько напряжённым, как минуту назад. — Тебе слишком нравится спать вместе со мной. Сугуру, не отрицая, пнул его пяткой по бедру, после чего лёг с ним рядом, будто бы ничего и не случилось. — Прости, что не сработало, — сказал Сугуру, глядя в потолок. — Не извиняйся, ты тут не причём. Найдём другой способ. — Или не найдём. Сатору перекатил голову в его сторону: — Тебе всё равно, что я останусь котом? — Голос прозвучал весело, без осуждения. — Мне не всё равно, — ответил Сугуру, всё так же глядя прямо перед собой. — Но ты мне и таким нравишься. Слова, которые Сугуру всё это время так старался держать при себе, вырывались с удивительной лёгкостью, зависнув внезапным откровением в незаметно опустившихся сумерках. — Мы должны попробовать ещё раз, — сказал Сатору после недолгого волнительного молчания. Теперь Сугуру поймал его пристальный взгляд: — Ты серьёзно? — Ага. Будем пробовать, пока не получится, — заявил он самым серьёзным тоном. В уголках его губ пряталась лукавая улыбка. Сугуру рассмеялся, чувствуя, как его несчастное сердце снова начинает стучать быстрее. — Хорошо, Сатору, как пожелаешь. Сатору довольно улыбнулся и закрыл глаза. За окном уже мирно пели сверчки; где-то в отдалении пискнула сова, оглашая наступление ночи. Сугуру дождался, пока дыхание Сатору станет глубже и ровнее, повернулся на бок и опустил голову на его широкую грудь. Сатору инстинктивно обвил его рукой, подтягивая ближе, и вскоре замурчал, согретый телом Сугуру. Сугуру не знал, сработает ли этот метод, если они попробуют снова. Не знал, сколько ещё таких вечеров предположительно потребуется, чтобы вытянуть из Сатору проклятье, и — если быть честным с самим собой — хотел ли он вообще, чтобы это проклятье исчезло. Ведь тогда исчезнут эти забавные уши и хвост, и, может быть, вместе с ними хрупкие мгновения их абсолютной близости.