За любовь не извиняются

      На столе аудитории Защиты от Тёмных искусств лежит зачарованный пергамент. Занятость выпускающих преподавателей такова, что часов консультаций для всех студентов, пишущих выпускную работу, не хватает. В моём расписании под индивидуальные беседы выделен вечер субботы, но Защита — слишком популярный предмет. Я веду сорок две работы, больше, чем у Трелони, Синистры и Слагхорна вместе взятых. Количество, наиболее близкое к моему, — у Флитвика, но даже оно на десяток меньше.       Директор освободила меня от ночных дежурств, поменяла расписание, уместив первые курсы Райвенкло, Хаффлпаффа и Слизерина в один урок, и последний месяц я вёл Защиту в Большом зале. Но времени всё равно не хватало.       И тогда Минерва придумала зачарованные пергаменты. Листы с Протеевыми чарами были розданы всем моим дипломникам, и каждый из них в любой момент мог получить от меня комментарий, совет или ответ на вопрос. Это экономило огромное количество времени, хотя очных встреч всё равно было не избежать.       Поначалу пергаменты молчали, а я только скептически хмыкал:       — Минерва, кто из студентов в своём уме захочет вступать со мной в переписку?       — Если бы вы не пугали всех своей несравненной манерой язвить каждой интонацией, сейчас вам бы было намного проще, Северус, — парировала директор.       Мисс Грейнджер была первой, кто написала мне робкий и довольно хороший вопрос. Столь тщательно сформулированный, что я невольно подумал: они всей гриффиндорской гостиной его сочиняли, не иначе.       Она спрашивала о литературе, в которой бы говорилось об исключениях в действии заклинания Протего Максима. К слову, школьный уровень не включал в себя эти знания, и то, что девчонка догадалась о них сама, говорило о многом. Я сдержанно посоветовал ей несколько книг и указал на незначительные неточности в первой главе её исследовательской работы.       Грейнджер поблагодарила. Работа пошла. Постепенно со мной стали связываться все дипломники: студенты тоже смекнули, что так можно экономить время. Мой пергамент мерцал синим всякий раз, когда ко мне кто-то хотел обратиться, и это происходило всё чаще. Иногда я проводил целые вечера в переписке, но мне так нравилось даже больше. Чем лицезреть студенческие физиономии, лучше посвятить несколько часов в день дистанционному общению.       Однако я в очередной раз убедился, что большинство моих студентов абсолютно бесперспективны в плане работы в министерстве или где-либо ещё. Некоторые из них даже писать грамотно не научились, не говоря уже о навыках обобщения и систематизации информации.       После десятка ответов на однотипные вопросы я начинал тихо звереть, и ответы мои становились всё более язвительными.       В один из таких вечеров, когда я думаю, что пытка на сегодня закончена, пергамент снова мерцает. В правом верхнем углу появляется надпись: «Гарри Джеймс Поттер, 8 курс, Гриффиндор». Сердце моё пропускает удар. Я бросаю взгляд на часы: половина первого.       Сев за стол, я рывком придвигаю к себе лист. На нём ровными буквами выведено:       «Добрый вечер, сэр. Вы спите?»       На секунду я замираю. Что это за вопрос преподавателю посреди ночи?       Поттер был единственным моим дипломником, кто ещё ни разу не связался со мной. Он игнорировал все встречи и до последнего тянул с определением темы работы. Я не мог его в этом винить и хорошо понимал, почему он так поступает. С большим удовольствием я бы и сам не встречался с мальчишкой, но аврорат требовал от своих новых сотрудников углублённого знания Защиты, и я знал, что Гарри придёт ко мне рано или поздно.       Отказываться от мечты из-за случившегося Поттер не стал бы. Не в его характере.       Это началось, когда он перешёл на шестой курс. Я вдруг заметил, что Гарри Поттер — не сын Джеймса и не сын Лили, что он похож лишь на самого себя и что он — о Мерлин! — довольно симпатичный юноша. Это ударило меня наотмашь. Я был в ужасе от собственных мыслей и желаний и чем больше сопротивлялся, тем сильнее меня затягивало.       Я думал о нём много, постоянно, отчаянно ненавидя себя за своё не менее отчаянное наваждение. Придирался к нему, плевался ядом, старался сохранить дистанцию, выстроить барьер, стену, средневековый ров с кольями. Но себе я лгать был не склонен. Мною владело бешеное желание. Иррациональное, начисто сметающее доводы рассудка.       Пока он корпел над котлом в кабинете зельеварения, я представлял в красках, как раскладываю его на своём столе прямо на вчерашних контрольных. Как снимаю с него одежду и как он лежит передо мной, обнажённый, юный и прекрасный. Я покрываю поцелуями всё его тело, каждый дюйм, изучаю, словно карту сокровищ, глажу пальцами, почти чувствую гладкость его кожи, почти вижу, как выгибается его тело под ласками. Мягкие закушенные губы, запрокинутая голова, чёрные волосы, разметавшиеся по свиткам, по плечам…       Я представлял много раз, как вхожу в него, медленно и осторожно, как он подаётся навстречу моим мягким толчкам, тянет ко мне жаждущие руки, и я целую их, приподнимаю его, забираю в объятия, прижимаю, не переставая двигаться, утопая в этих сладостных ощущениях.       В своём воображении я видел его с доверчиво разведёнными коленями, всего изнемогающего от желания. Бесстыдно оттопырившего зад, лежащего грудью на постели, сидящего на мне верхом, лежащего с высоко поднятыми бёдрами, лицом ко мне, спиной, на боку, во всех возможных и невозможных позах. Я брал его везде. Я шёл по коридорам школы и видел наши переплетённые тела в укромных уголках, в пустых классах, на широкой площадке Астрономической башни, в собственной спальне, на ковре у камина… Это продолжалось бесконечно. Я был болен и одержим. Меня словно прокляли.       Чего мне стоило пережить прошлый год, когда Поттер вместе со своими друзьями неожиданно исчез! Я потерял сон, я с ума сходил, искал его, думал о нём и постоянно боялся, что его убьют. В тот момент, когда он появился передо мной в Большом зале и так дерзко бросил в лицо: «Убийца!», я смотрел на него, похудевшего и осунувшегося, в блестящие ненавистью глаза, и всё, чего мне хотелось — это прижать его к своей груди и долго целовать в закрытые веки.       Жив. Жив! Цел. Здоров…       Слова Дамблдора о том, что у Гарри впереди нет ничего, кроме смерти, меня уничтожили. Я был готов умереть вместе с ним.       Но умер раньше.       Точнее, думал, что умираю, иначе вместе с нужной информацией к Поттеру ни за что не попали бы мои бесстыдные фантазии.       Он видел их все. Прошёлся по картинной галерее под названием «Грехопадение Северуса Снейпа», посмотрел, что мерзкий, ненавистный учитель воображал себе, глядя на своего ученика. Что ж, умирая, человек не контролирует, о чём вспоминать…       В то время, пока я валялся в Визжащей Хижине в луже собственной крови и сражался со смертью, Гарри бесстрашно вышел к Тёмному Лорду, умер, воскрес и схлестнулся с ним в поединке. Победил.       Меня нашли почти отдавшего концы. Выздоровление заняло три месяца. В Хогвартс я вернулся полностью оправданным, не без помощи Поттера, но его самого я после битвы не видел. Ко мне в больничную палату пришли все. Уизли, Грейнджер, половина седьмого курса слизеринцев, выжившие члены Ордена Феникса, министр магии со всеми своими заместителями, начальник аврората… Он не пришёл ни разу. И я вполне мог его понять.       Я готовился никогда больше не встретиться с ним, но каково же было моё изумление, когда, вернувшись в школу в середине сентября, я увидел его за гриффиндорским столом!       Многие воевавшие студенты решили закончить обучение. Он в том числе. Но что-то безвозвратно было потеряно, какую-то светлую часть души Гарри Поттера навсегда забрала война. После последней битвы моего мальчика словно подменили.       То, что Гарри вернулся другим, отмечали все преподаватели. Он стал замкнут, молчалив, мало улыбался и будто разучился радоваться. Оставался безукоризненно вежливым, но холодным и отстранённым. Студенты его обожали, носили на руках. От девушек не было отбоя, но Поттер никем не интересовался. А меня старался вовсе не замечать.       Скупой кивок при встрече в коридоре: «Доброе утро, профессор Снейп», безразличный взгляд на уроках, ни единого слова, никогда, нигде. Он даже тему по дипломной работе обсуждал со мной при свидетелях: наплёл Макгонагалл, что хочет писать о трансфигурирующих защитных заклинаниях, и попросил её присутствовать.       Мы никогда не обсуждали то, что он увидел в моих воспоминаниях, но я читал в его глазах это знание. Оно плескалось там чёрным озером, и взгляд его, обращённый на меня, был всегда неминуемо тяжёл. Мы старательно обходили всякую возможность общения весь год, и вот передо мной лежит мерцающий пергамент…       «Вы спите?»       Осознав, что уже две минуты неотрывно гипнотизирую кусок бумаги, я протягиваю руку, беру перо и обмакиваю в чернила.       «Добрый вечер, Поттер. Вы же не думаете, что в такой час я могу уделить внимание вашему дипломному проекту?»       Ответ следует сразу же:       «Нет, сэр. Зато, я думаю, самое время поговорить о другом. Вы ведь понимаете, о чём я, не так ли?»       Сердце бешено колотится, горячая волна, родившись где-то в груди, прокатывается по телу и истаивает бледным румянцем на щеках. Вопрос… Конечно, я понимаю, но почему он спрашивает? Хочет дать мне возможность всё отрицать?       Я подношу перо к пергаменту, потом убираю руку. Секунды тянутся, как густая смола, и я вязну всё глубже, задыхаясь. На листе, как пятна на чистой ткани, проступают буквы:       «Пожалуйста, сэр, давайте обсудим это, потому что у нас есть хорошая возможность не разговаривать лицом к лицу».       Сжав зубы, я решительно пишу:       «Поттер. Просто выкиньте это из головы. Я был при смерти. Я был не в себе».       Пауза не занимает и двух секунд, буквы уже появляются на желтоватом пергаменте:       «В ваших воспоминаниях — тех, что я увидел, — мне шестнадцать. Вы были не в себе два последних года?»       Запускаю руку в волосы и едва удерживаюсь, чтобы не дёрнуть изо всех сил. Перед глазами проносится лицо с несмелой улыбкой — его последний квиддичный матч, в год перед войной. Он завис на метле прямо перед учительской трибуной, весь взъерошенный, исцелованный ветром, с растрёпанными волосами, а я глаз не мог от него отвести.       «Судя по тому, как долго вы подбираете слова, вам всё же есть, что мне ответить».       «Что вы от меня хотите, Поттер?»       Ответ снова приходит мгновенно:       «Правду».       «Зачем она вам? Что вы будете делать с этим знанием? Что изменится, если я расскажу… поясню вам ситуацию? Вы станете относиться к этому как-то иначе?»       Поттер ненадолго задумывается.       «Как много вопросов! Так что вы хотели мне рассказать, профессор?»       «Ничего! Это вы не даёте мне спать посреди ночи».       «То есть вы считаете, что я не имею право знать, как оказался в вашей воображаемой постели?»       С мучением в душе я опускаю ресницы, с силой провожу ладонями по лицу. Потом с остервенением рву с шеи чёрный платок, прикрывающий уродливые шрамы.       «Поттер… — перо выводит слова так, будто его вынуждают делать это под пытками. — Фантазии так ими и останутся — это всё, что вы должны знать. Мне безмерно жаль, что вы случайно увидели мои…»       Перо замирает. Осознавая, что Гарри сейчас прекрасно видит эту паузу в письме, я готов зарычать от досады.       — О Мерлин.       «…грёзы. И жаль, что вас это шокировало. Я могу пообещать, что никогда, ни при каких обстоятельствах не прикоснусь к вам».       Пергамент безмолвен целую минуту:       «Почему?»       Я вздрагиваю. Смотрю на это короткое слово, и мне кажется, что сейчас что-то лопнет у меня в груди. Бросив перо на столешницу, я откидываюсь на спинку стула и неосознанно хватаюсь пальцами за воротник учительской мантии. Вижу, как она едва заметно колышется: так сильно бьётся моё сердце.       «Почему — что?» — пишу я словно во сне.       «Почему не прикоснётесь, сэр?»       Вдохнув, я забываю выдохнуть и только смотрю, как через секунду буквы вновь проступают на пергаменте — косые, аккуратные, красивые. Будто Гарри старательно выводит каждый штрих:       «Эти ваши… грёзы заставили меня кое-что пересмотреть. Я вижу вас другим. И, кажется, теперь понимаю, почему…»       — П-почему? — спрашиваю шёпотом, не в силах поднять перо.       А Гарри продолжает:       «Вас что-то изменило. Сказать вам, что именно, или вы всё же напишете это сами?»       «Остановитесь, Поттер. Остановитесь. Мы не можем продолжать этот разговор».       Я, наконец, выхожу из ступора. Мне жарко.       «Почему не можем? — тут же следует ответ. — А бесконечно прокручивать в голове ваши картинки, профессор, — можем? Как вы считаете? Или это уже наши общие фантазии?»       «Поттер…»       «Можно вопрос? — его буквы перекрывают мои. — Скажите мне, откуда они взялись? Откуда я взялся на вашем столе, в вашей комнате на развороченной постели, на том ковре, и… чёрт! Я даже не знаю, где это место: с голубыми незабудками, везде трава, полевые цветы и ивы спускаются к самой земле — очень красиво…»       Я болезненно морщусь, чувствуя, как подрагивают пальцы, сжимающие перо.       «Это полянка возле дома, где я раньше жил. Я и ваша мама… мы были соседями, провели детство вместе. Мы приходили туда и подолгу лежали в этой траве. Я заставлял цветы летать по воздуху, а Лили ловила их и улыбалась».       Гарри молчит так долго, что я несколько раз подношу перо к пергаменту и всякий раз его отдёргиваю. Сначала появляются две мутные капли. Проступают сквозь бумагу, словно… словно… Я понимаю, что это слёзы только, когда он начинает писать:       «Вы не ответили ни на один из заданных мною вопросов, профессор Снейп».       Я перечитываю текст выше и качаю головой.       «Ни на один из них я не могу ответить, Поттер».       «А я думаю, можете. Просто скажите правду».       Мгновения сливаются в минуты. Я сижу без движения, пока не появляются слова:       «… тем более, мы оба её знаем».       «Тогда зачем говорить?»       «Это нужно в первую очередь вам, чтобы вы… мы могли пойти дальше».       Перо с треском ломается у меня в руке. Я сижу как громом поражённый. В голове, словно в бешеной карусели, мечутся мысли, чувства, сомнения, надежды. Я путаюсь в них, как в паутине, и падаю, падаю…       «Такие сильные чувства рождают навязчивые фантазии, профессор, — выводится неровная строчка. Должно быть, у Гарри дрожит рука. — Увидев раз, я уже не могу о них не думать. А вы? Каково было вам? Я ведь всё понимаю. Так просто произошло, никто в этом не виноват. За любовь не извиняются, её не стыдятся. Она не делает людей слабыми или жалкими. Наоборот… Так почему же вы не хотите признаться, что давно влюблены в меня?»       …Он лежит, жуёт травинку. Голова его утопает в сочной зелени трав. Рядом сидят Уизли и Грейнджер. Весна разворачивает над ними свои душистые крылья, они о чём-то ведут тихую беседу, а я просто не могу пройти мимо. Останавливаюсь в густых зарослях на протоптанной тропе. Снаружи меня не видно, и я могу секунду посмотреть на него. На моего мальчика. Я знал уже тогда, что ему придётся умереть…       …Он сидит в задумчивости в библиотеке у самого окна, и ветер, бросив горсть снега ему в волосы, тут же принимается ласкаться. Гарри вздрагивает, ёжится и закрывает тугую фрамугу…       …За завтраком в Большом зале он болтает с соседями по комнате, с друзьями. На курсе его любят. Фигура стройная, гибкая, охваченная школьной мантией. Черноволосая голова слегка поворачивается, и наши взгляды встречаются. Он чуть наклоняет голову, здороваясь. Я отвожу глаза…       …Ночь. Я только что узнал, что Гарри исчез со свадьбы Билла Уизли, и не могу найти себе места. Мечусь, как раненый зверь по директорскому кабинету, а под утро просто застываю от ужаса. В голове пустота. Я должен найти выход, должен!…       В один момент мои картины приобретают другие краски. Как будто выцветает старый холст, и на нём кто-то смелый рисует новые истории. Чистые и искренние.       — Влюблён…       Я будто пробую это слово на вкус. Оно мягкое, свежее и сладкое, как розовый лепесток, с привкусом дождя и слёз.       «Я знаю, вы — не тот, кто легко сдаётся. Но это не бой, сэр, не дуэль, не сражение. Вам не кажется, что хватит? Довольно притворства и увиливаний. Перед кем быть двойным шпионом, что так стало для вас привычно? Мы с вами слишком многое пережили, чтобы бояться. Нужно спешить жить. Вам не кажется?»       В той паузе, что я читаю эти слова, у меня в душе одна за другой рвутся какие-то струны. Рвутся и тихо звенят.       «Мне бы хотелось дать шанс вашим грёзам, Северус. Почувствовать, как это: быть любимым вами. И дать вам шанс любить меня. Или я просто идиот, и ошибаюсь в своих выводах…»        В полной тишине я медленно встаю, дохожу до шкафа, вынимаю новое перо и возвращаюсь к столу. Пока я ходил, на пергаменте появилась ещё одна строчка:       «В таком случае, простите. И не воспринимайте разговор всерьёз».       Я подношу перо к бумаге и говорю вслух:       — Каково бы это было, быть любимым тобой, Гарри?       «Я не знаю, как так произошло, — пишу я медленно и уверенно. — Не знаю и, наверное, не смогу никогда проанализировать это. Но в один миг вы мне стали настолько дороги, что я просто не могу больше этого отрицать. Я не хочу писать громких слов, но то, что вы мне давно не безразличны, не вызывает никаких сомнений».       Через секунду я добавляю:       «И если бы вы хотели…»       «Что?»       «Если бы вы хотели попробовать…»       «Можно я сейчас к вам приду?»       «Нет. Уже поздно».       «Тогда завтра? Я приду с самого утра!»       Дышу прерывисто и часто. Уже не ощущаю ничего, кроме всепоглощающей, острой боли и облегчения.       «Пожалуйста, Северус…»       «Я буду ждать вас, Гарри».       Наутро я встаю так рано, что даже домовики ещё ходят сонные и помятые. Эту ночь я не спал. Ворочался в кровати, смотрел в тёмный потолок. Прошу завтрак и выглаженную одежду. Я никогда ещё не одевался с такой тщательностью и придирчивостью к самому себе. В груди ширится и цветёт какое-то новое чувство, но я отмахиваюсь сердито: мне давно не восемнадцать. Это Гарри может дышать через раз, глупо радоваться непонятно чему и проживать мгновения до встречи в нетерпении, предвкушении, волнении, нежности… Я-то куда?       Прокручиваю в голове, что бы я мог сказать ему, когда он придёт. Наверняка, смутится, станет мяться… А может быть, наоборот. В последнее время Гарри достаточно решителен в словах и действиях.       Нужно признать: если бы не его смелость, я бы даже не мог надеяться на то, что он когда-нибудь примет мои чувства. Ведь он принял, так? Ведь…       Семь часов утра… Восемь… На завтрак я и не собирался. Сажусь в кресло, пытаюсь читать.       Половина девятого… девять. До первого урока остаётся всего полчаса. Меня всё больше охватывает нехорошее предчувствие. Что-то его задержало. Может быть, что-то случилось?       Девять тридцать.       Я иду на урок.       Как только вхожу в класс, сразу вижу его. Гарри спокойно сидит один за первой партой и на звук открываемой двери не оборачивается. Я уверенным шагом прохожу между рядами к доске. Останавливаюсь возле него лишь на секунду, чтобы бросить взгляд. Гарри сидит, глаза не поднимает, смотрит в раскрытый учебник перед собой.       — Страница четыреста восемь, параграф тридцать шесть, — негромко объявляю я и отворачиваюсь к доске, чтобы написать тему урока, но вдруг понимаю: что-то не так.       Не слышно шуршания страниц, тихой возни, которая должна была незамедлительно последовать за моими словами. В классе висит полная тишина. Не то чтобы на моих занятия когда-то было иначе, но сейчас я отчётливо чувствую другой оттенок.       Оборачиваюсь.       Глаза, которыми смотрят на меня гриффиндорцы восьмого курса, настойчиво напоминают мне другие, зелёные, прекрасные, мои любимые глаза, в тот самый момент, когда Гарри впервые взглянул меня в этом году. Он посмотрел так же: со смесью отвращения и любопытства, изумления и глубокого презрения.       Обвожу взглядом класс. Они меня рассматривают, как диковинное животное в клетке. Девушки сидят, опустив ресницы, и бросают заинтересованные взгляды исподтишка, парни обмениваются взглядами и понимающими улыбками. С дальнего ряда слышится громкий шепоток и сразу задавленный смешок.       Райвенкловцы, которые не могут понять, почему полкласса не собирается открывать учебники и читать параграф, а только перешёптываются и переглядываются, сдерживая смех, таращатся во все глаза. И тогда Гарри поднимает голову. Медленно.       Меня словно рывком отбрасывает в юность, когда Джеймс Поттер и его дружки только и делали, что развлекались.       Гарри не спеша достаёт из сумки зачарованный пергамент и долго пишет в нём что-то. Тишина висит мёртвая. Дописав, он вновь смотрит на меня и приподнимает брови.       Я выпрямляюсь, разворачиваю плечи. Под взглядами тридцати студентов достаю из ящика учительского стола бумагу, которую перечитывал вчера раз десять.       «Не волнуйтесь. Гриффиндорцы не болтливы. Кроме того, мы скоро выпустимся, и наш общий маленький секрет перейдёт в разряд школьных баек, которые вскоре забудутся. Хотя, конечно, придётся ещё месяц потерпеть понимающие взгляды за спиной. Но ничего, вам ведь не привыкать?       Это вам, Снейп, за то, что подслушивали под дверью пророчество, чтобы передать его Волдеморту. За то, что из-за вас умерли мои родители. За моё сиротское, полуголодное детство, проведённое в чулане под лестницей. За все годы ваших издевательств, за все обиды, нанесённые вами лично мне. За смерть Дамблдора и Сириуса, за оторванное ухо Джорджа Уизли. Никакой кровью вам не искупить вины передо мной, и грош цена всей вашей любви. Дрочите дальше, сэр, на собственные фантазии. И только посмейте ещё хоть на шаг приблизиться ко мне: ваши воспоминания вместе с этим пергаментом я тут же передам в аврорат. Или в «Ежедневный Пророк». Магическая Британия соскучилась по сенсациям».       Чувствуя, как качается пол под ногами, поднимаю глаза на Гарри.       Мне нечем дышать.       Глаза его темны, а уголки губ едва заметно приподнимаются.       Словно во сне я протягиваю руку за пером и в оглушительной тишине отвечаю:       "Вы никогда не узнаете, что я мог бы вам дать, Поттер".