семейное

Наверное, это семейное. Скарамучча гадает на кофейной гуще, но чаще по чаинкам в фарфоровых чашах Сандроне, пока та кривит красивый нос и смотрит сквозь пальцы на новые серенады Коломбины в три ночи. Она на многое смотрит сквозь пальцы, изредка выплевывая свежую порцию яда в сторону Доктора или того, что раздражает ее чувство прекрасного. Это семейное, думает он, вглядываясь в рыжие вихры и море, шумящее под кожей. Тевкр — несуразность длинных ног, плечи уже чем у брата и непередаваемые звуки снежной фонетики, от которых у окружающих случается лексический ад на земле. Семейное — лезть туда, откуда нормальные люди бегут. — А тренировка сегодня будет? — это лучше, чем то, что обычно выпадало изо рта Чайльда в духе «мы будем драться» и это было только на сорок процентов вопросом. Тренировка звучит достаточно безобидно. Если не учитывать чужое упорство и настырность… — Ну или может на задание с тобой… — неопределенность интонаций раскатывается эхом по коридорам, в груди, там где звенит, щелкает, бьется неизвестный механизм жизни вспыхивает что-то сродни человеческому. — Будешь таскаться на задания со мной, — чеканить слова не смотря в пронзительную синеву, гораздо спокойнее, чем глядеть в чересчур похожее лицо и думать об Одиннадцатом… и все-таки, среди Фатуи он стал куда гораздо сентиментальнее, чем думал. Такая морока. — Сдохнешь, как твой брат. Необходимая жестокость вкупе с разбитыми во внутрь розовыми очками. Скарамучча не придумывает правила этой извращенной игры в злодейскую организацию. О нет. Он просто им следует. И глупому мальчику из захолустной деревенький Снежной давно пора это понять. // С Чайльдом было проще. Легкий, как ветер, общение флирт, ласковые волны соленой воды по синтетической коже. Совместные задания и ночи, где он бесил чуть-чуть меньше, чем бесил обычно своими выходками. То тут, то там… ладони, забирающиеся под одежду и насмешливое: так мне прекратить? Когда рука уже под шортами? Надо было его прогнать, но Одиннадцатый так много говорил-говорил-говорил, что всем что вылетало из его рта, смазывалось. По итогу оставались только пятна, куски воспоминаний о том, как было приятно и что вопросов к нему не было уже на стадии сдернутого до коленей белья. Там даже не было вопроса или промежутка времени, где можно было бы оголить зубы и едко зашипеть кислотой прямо в лицо. Трудно шипеть и ругаться, когда чужой язык оказывается между ног. Любовник на вечер, ночь или задание. Ничего серьезного. Краем сознания Скарамучча даже знал, однажды человек-море не вернется на базу. Вода вынесет на побережье обломки кораблей и голые кости с ошметками мяса, которое уже объели стайки хищных рыб. Обломков не было. Только закрытый гроб, печальные лица семьи. Тевкр тогда состоял из углов. Острых неровностей, горя на дне озера радужки. Тевкр тогда не выглядел, как тот кто с головой нырнет в дела Фатуи, выспрашивая не место предвестника, а хотя бы шестерки. Тевкр… — Тарталья клонировался? — Сандроне смотрит, прищурив глаза, будто не видит очевидных различий. Тонкий аромат заморского чая, привкус виноградников и шорох юбок. Она новобранцев рассматривает всегда с трогательной смесью жалости и презрения. Она не любит тупых, слабых и охотников за легкой удачей. Те умирают слишком быстро, отработанный материал, роботы так не поступят, ее маленькая техническая армия не будет бесполезной. В отличии от человека. Рыжие вихры, полные надежды глаза. Нет. У Тартальи глаза загорались только во время битвы. Лицо в кровище, руки и того больше в ней. Чистое безумие. У Чайльда глаза вспыхивали страстью в моменте, когда переходил грань, когда самозабвенно толкался бедрами навстречу и задыхался в стонах. Да. Тогда у Одиннадцатого горели глаза. Просто фантастика. Тевкр же… спокойнее. С семейным налетом легкой безуминки. Здоровый человек вряд ли с детства будет тянуться к Стражам руин, называя их «Одноглазиками». Здоровый человек не придет в Фатуи. И не будет стремиться стать предвестником. Панталоне загадочно рассыпается в своей легкой улыбке и треплет огненные завитки, бормоча что-то о сентиментальности. Никто не говорит о Чайльде. Но все думают об одном и том же. Возможно, только поэтому возможно, рассуждает Скарамучча, лениво следуя за эхом вдоль холодных коридоров, он взял мальчишку к себе под крыло. Не больше, ни меньше, это дань уважения. Покойся с миром, Аякс. И надейся, что твой брат присоединится к тебе не скоро. // Сначала это похоже на ростки пшеницы в полях, несмелые взгляды в никуда и чрезмерная тактильность, которой страдал Одиннадцатый. Вечно лез пальцами куда не надо и однажды даже чуть их не лишился… впрочем, это другая история. О покойниках либо никак, либо хорошо. В Снежной свои традиции. Тевкр же… действует не так напролом. Сначала невесомое касания к плечам, потом к шарниру на локте. Он неспешно выспрашивает, водит носом, подходит настолько близко, что даже не замечаешь этого. — Госпожа Сандроне устраивает чаепитие в эту пятницу, ты тоже придешь? — они должны были быть на «Вы». Но должны, не обязаны. Это семейное… субординации ни у кого не наблюдается. И когда Сан успела к нему проникнуться? Может тоже одолевает ностальгия? Скарамучча глотает язвительные шипы на кончиках слов. — Советую приглядываться, что у «госпожи Сандроне» в чашках, — не только у нее, у всех окружающих. Пусть учится не разевать клюв. Какое убожество, ей богу. Тут даже маска не спасает. — И господин командующий, не ответил на мой вопрос. А что ему отвечать? Что Сандроне зовет его в свой кукольный мирок крысятничать и перемывать кости? Или что ему не стоит шутить с Арлекино, которая как-то раз попыталась проткнуть его брата копьем за таким чаепитием? Что? — Много будешь знать, быстрее… — Умру? — Состаришься, но в твоем случае и первый вариант логичен, — Тевкр сияет и невзначай касается его плеч. Вот как это начинается. // Острый взгляд в висок и осторожные шепотки. Сандроне хохочет до слез, пока Коломбина добавляет еще сахара в чашку, она сегодня молчаливее, чем обычно, возможно, пытается идентифицировать высокую рыжую фигуру перед собой. Может задумывается подбить его тоже петь серенады под окном ночью у Сандроне. Никогда не угадаешь. Чаепитие фарс, кое-кто сует нос не в свои дела, человеческий материал ей не интересен, но интересны слухи. Тевкр из этих цепких лап теперь не выберется, и Скарамучче было бы жаль. Но каждый утопающий сам себя вытаскивает и в данном случае, лучше бы парню научиться самому это делать, чем однажды обнаружить что не может выпутаться из паутины чужого заговора. — А как же совместные миссии? Не делите палатку на… — Сандроне, — мелодия перелива, лунный свет сквозь прорехи ткани нечеловеческого начала, Коломбина улыбается. Натянутая леска немого: не стоит. Будто чувствует напряжение. — В воздухе искрит. Наверное и правду. Чужие кудри торчат забавно в разные стороны. // — Не лезь, — это первое и последнее предупреждение, дальше Скарамучча планирует уткнуть мальчишку носом в пол или сделать так, что б из Фатуи его выперли. Навсегда — это желательно. Без последствий — это по возможности. Красный сигнал сирены, над головой мерцают алые блики. Слишком опасно для смертного. Тевкр дальтоник. И еще в добавок глух ко всему, смотрит идиотским щенячьим взглядом, что манит мерцанием Бездны. Опасное сочетание. — Не лезть к тебе или в дела госпожи Сандроне? — он поправляет шляпу на Скарамучче и шагает чуть позади. Достаточно близко чтобы быть в поле зрения, достаточно далеко чтобы не показывать своего лица и заигрывать в суббординацию, которой нет. Скрамучча так ужасно стар для подобного, правда. И то, и то. От Сандроне на триста метров назад и забыть дорогу на чаепития, только Тевкр там прижился как родной, проигрывает злобной маленькой крыске в карты, а после завывает под ее окном в дуете с Биной. Та называет Тевкра именем мертвого брата. Для кого-то живущего слишком долго, это почти простительно. — Потеряйся. Для меня и для нее тоже, — не хочется ему снова смотреть на гробы и скорбные лица, и мокрые глаза. Скарамучча слишком… устал для такого. — Потеряться для командора чтобы тебя ко мне не тянуло? Его и не тянет. Это жалость, ясно? А еще слабая, тлеющая на дне морском, сентиментальность. Это про человечность. Убедить себя в подобном не сложно. Когда живешь так долго некоторые рамки сдвигаются. — Это не из-за брата. Утверждение, прет напролом, как ледокол и ничерта не замечает под собой. Щеки красные, а глаза блестят. И все-таки… разные они до безумия. Тевкра легче будет отпугнуть, прогнать, выставить куда подальше. Мальчик из захолустья Морепесок испугается того, чего не видел, не знал и не чувствал. Первый же и сбежит. — Ты идиот, — и припечатывает. — Не знающий о чем говорит. Улыбка режет губы рыболовным ножом. — Я знаю, что интересен, — очень самоуверенно. Тевкр преграждает путь, смешно пыхтит и заглядывает в глаза. Человеческая натура. Раздражает. Кажется, он начинает понимать Сандроне в некоторых вопросах. — Я… — Ты, — рубит на корню Скарамучча. — Сбежишь первым, когда поймешь. — А если не сбегу? — лукаво тянет рот в озорной улыбке сержант. — И тем более, не увижу, не узнаю. Что можно так рьяно прятать? Ты бы знал, ты бы только представлял… Но Тевкр имеет дурную привычку лезть вперед, нарожен, быстрее, вот-вот сейчас и главное здесь. Мальчик запрыгивающий на Стражей руин. Хочется закатить глаза, но вместо этого с языка срываются слова на забытом мертвом языке старой земли. Инадзума плотно держит корнями всех своих детей, даже тех, кто остался среди вечных снегов. — Просто… попробуй. Я же не обижу? — до слез смешно. Тевкр в некоторых моментах гораздо хуже брата. — Возьми меня с собой на задание. Просто как поддержку. Для начала. Я не подведу и буду всегда за твоей спиной. Всегда. Громкие слова. Идиотские буквы. Задание — такое пафосное и бесполезное слово, миссия в далеких горах Хребта, собачий холод, который не тронет его тело, но тронет тело мальчишки. — Много хочешь… — Командор. — Много получишь, — хорошо будет если сбежит. Скрамучче не хочется вновь хоронить кого-то из рода Аякса. // Когда-то давно они это уже проходили. Вернее, не они, а он. Скарамучча к холоду не чувствителен, в какой-то степени стоит сказать спасибо за то, что его создали таким. Горячо, холодно или другие внешние факторы, он плохо и касания воспринимает. Если они не направлены… на внутреннее воздействие. Доктор долго изучающе наворачивал круги рядом интересуясь и ковыряя ногтем благополучный фасад под человека. Иногда Скарамучча задумывается, какой из очередных клонов шизика настоящий и спотыкается о корни давней истории, погребенной под формулами и колбами с человеческим материалом в формалине. Панталоне обычно вежливо просит не лезть в подобное, отгоняя любопытствующих… Цыплёнка например, но с Пульчинеллой там своя долгая история и в ней докопаться можно до могилы. Палатка жалобно скрипит, готовая в любой момент стать жертвой снежной стихии. Тевкр греет ладони о костер. Даже если холодно, он не ноет показушно и отчаянно, как это обычно делает… делал Чайльд. Тевкр благоразумнее. Это плюс. Из минусов все остальное. Включая острое кошачьей любопытство и неловкую, почти отчаянную попытку во флирт. — Либо говори напрямую, либо не говори ничего, — ему бы уснуть. Века на два, на три. Чем дольше, тем лучше. Они уже здесь… и у Скарамуччи только два варианта того, как закончится эта ночь. — Спать вместе теплее будет, — растянутые петли гласных и тревожный блеск. Тевкр облизывает губы и пытается боднуть ногою коленку. Гиблый ход, особенно рядом со своим командиром. — Спальник всего один… Спальник всего один по причине, что не всем тут нужен сон. Тевкр это знает, он не тупой. И действует в рамках, едва ли вытекая за их грани. Только щупает границы заискивающе смотря огромными озерами глаз в душу. И да. Скарамучча действительно думает, что слишком стар и устал для таких неловких взаимодействий. — Раздевайся, — звучит почти по командному, чуть оттопыренные уши в момент заливаются малиновой краской. — Не будешь же ты спать в мундире? В мундире у них было подобие ужина и вяленое мясо, от которого у Тевкра болезненно шумно урчит живот в ночи. Кадык мальчишки, скачущая шкала вверх-вниз. Он забавно и осоловело моргает прежде, чем растечься в счастливой улыбке. Довольной. Слегка пугливой. Но такой искренне радостной. И все-таки, на Тарталью он похож куда меньше, чем считают все окружающие. — А разве… для начала мы не должны… — Хочешь забраться мне в трусы? — растаптывая остатки чужого самообладания Скарамучча цепляется когтями в застывшие слова в чужом горле. Тевкр краснеет, как невинная инадзумская барышня, которая впервые услышала термин «крутить стебелек». — Это не проверка, Тевкр. Дают — бери. Бьют — беги. Только в их семье не бегут от того, кто бьет. А наоборот несутся на зов битвы, будто сама кровь призывает удерживать рукояти клинков и размахивать ими в диковинном танце. Руки у него тяжелые, синтетическая кожа не передает всех граней, наверняка он теплый, как печка. Тевкр хмурит брови и осторожно сжимает колено, так даже девушек никто не «тискает». Неуверенное прикосновение девственника. Просишь и не знаешь о чем просишь. Скарамучча предупреждал. — Хочу, — упрямо выдают тонкие губы. Рыжие кудри скрывают выражение лица в тенях, скрадывая и смягчая черты. Размывая их до неузнаваемости. — Но хочу чтобы все правильно было. Нежно… там. Чувственно. Как в романах, только это добавить осталось. А лучше бы сразу спустил шорты до колена и закончил эту ужасно неловкую вереницу попыток постичь себя и мир. Но люди сложные. Это в их природе. Скарамучча просто идет навстречу. Или падает в бездну. Это с какого ракурса посмотреть. Он поддается вперед, ныряя в те же ласковые тени, в которых несуразный, яркий Тевкр старается укрыться, сминает губы в настойчивом поцелуи, обнимая ладонями лицо. Мягкая, упругая кожа. Горящие алым щеки. Наверное, и вправду теплая. Внутренняя система сбоит. Коротит и искрит, когда крупные руки смыкаются на узости боков, пробираясь сквозь ткань одежд к искусно натянутому человеческому каркасу. Подобие настоящего «мальчика» из него и правду не такое уж и дерьмовое, чтобы там не говорил Док. // Отзывчивый, тонкий. Человеческая натура раздражает в один момент и разбивает сознания о скалы в другой. Подушечки пальцев в опасной близости от лобка. Щупают, наглаживают, но не двигаются дальше. Смелости хватило забраться под тряпки, а пощупать где надо никак не может, вот и вертится вокруг да около. В какой-то степени это даже цепляет. Только на невинности далеко не уедешь. Скарамучча ведет бедрами, цепляется за плечи, бессовестно ломая под себя личное пространство мальчишки, а тот крошится, как старые колонны, идет трещинами, тихонько постанывая в приоткрытый рот. Жмурится, наверняка до звезд перед глазами и наконец тянется ниже. Ниже и… Сбежит. Скарамучча увереню по этому смешному мышиному писку и распадающемуся на части поцелую. Глаза в глаза, тянет боднуть Тевкра в щеку носом и уточнить, именно этого ли он желал так все это время. Ну же. Сбеги. Испугайся, дай волю яду опрокинуться и залить тут все, отравляя палатку. Может тогда, просто рассмотрев чужую анатомию ты наконец что-то другое для себя решишь. Например переведешься к Панталоне за пазуху, считать монетки в казне и носится для него за крепким кофе трижды на дню. Скарамучча ждет невнятного бормотания. Ждет. — А тут кожа мягче, — физически покраснеть еще больше было невозможно, но вот он мальчишка, с красными щеками, будто свеклой измазали. — Можно? — У тебя пальцы почти в моей щели, — пренебрежительно роняет камни слов собственный рот. Скарамучча нарывается, в надежде услышать хотя бы едва уловимое: не так, как у всех. — Уверен, что это именно тот вопрос, который ты хотел задать? Но ничего не случается. Тевкр только кивает, раскрывая мокрые складочки на пробу. С женщинами вероятнее всего, он тоже никогда не был. А если был, то все скатилось в неловкое потирание друг о друга гениталиями. — Мне казалось в такие моменты подобное важно, — рассуждает вслух мальчишка. — Согласие и все дела. Да. Согласие и все дела, Тевкр. Весьма романтично. Но курс верный и ругать тут не за что, даже колоть иглами слов не тянет. Скарамучча закатывает глаза и направляет чужую руку в нужном для него направлении, позволяя пальцам упереться в мокрый вход. Злая ирония, не чувствовать ни тепла, не ощущать прикосновений ярко на коже, но каждый раз сгорать в томительном жаре печи, стоит кому-то оказаться между ног. Ничего серьезно, можно просто обкатать его руку, тут долго возиться не придется. Скарамучча довольно стонет пропуская пальцы Тевкра вовнутрь по фалангу. Натяжение, легкое формальное ждение, которое скоро пройдет. Он глотает воздух и обрывки фраз, запрокидывая голову назад. Это и правду приятно. И у него правду довольно давно никого не было. За талию его обхватывают крепко, не давая даже шанса отклониться или сползти с колен. Успокаивающе «тише» на уровне шеи. Тевкр внимательнее, тревожнее, всматривается в лицо с жадностью, впитывая эмоции и в этом… в этом они с братом даже слишком похожи. Но Скарамучча не тот, кто сравнивает кого-то с мертвецами в постели. Слегка сбивает настрой. — Так сжимаешься, — это не игра голосом в кого-то кем он не является. Тевкр подмечает это почти невинно. Оттопыривает большой палец, задевая скопление нервов, дразнит подобие клитора неумелой лаской. Ладно. Вывод о том, что женщин он не знал, весьма торопливый. Скарамучча довольно выдыхает и подкручивает таз ближе, ловя эти попытки в дрочку и подстраивая их под себя. — Пальцы изогни и подвигай ими, — можно было бы обозвать это приказом, но трудно приказывать, когда чувствуешь отголоски ласковых поцелуев в шею. Это довольно… Приятно. Хотя и признавать это вслух, предательство самого себя. Может сдавить сильнее кожу. Ну то есть… та что в области бедер чувствительна, если обнять чашей ладоней ягодицы и придвинуть к себе плотную, эффект будет лучше. Тевкр послушный, делает все как попросишь, хотя бы здесь. Он сгибает пальцы, надавливая ими на мокрые стеночки, стимулирая внутри то, что давно не трогал никто. Колени дрожат, а в груди трещит лед. Мягкий чавкающий звук движения и шлепка раскрытых губ о ладонь. — Прямо как бархатные, — функции не разговаривать в процессе никто не включил в человеческий организм, почти жаль. Тевкр прижимается носом куда-то за ухо и ловит губами мочку уха. — Тебе кто-нибудь… — Много кто, — смазка остается влажным пятном на выпуклости форменных штанов, если протереть, к утру и следов не останется, может быть. — И много что говорил и чесал языком не по назначению. — И ты их убивал? Как самка богомола, после каждого соития он откусывает своим ухажерам головы. Дотторе бы оценил эту шутку. — С особой жестокостью, если они… — вот тут и еще раз вот так, Скарамучча низко стонет, выгибаясь дугой с заботливых руках, проезжается раскрытыми складочками по грубой ткани и как в замедленной съемке дурацкой ленты, наблюдает. Тевкр с мокрыми от влаги пальцами, осторожно подносит их к лицу и слизывает вязкость прозрачной эссенции. — Вкусно? — смешок печет на корне языка. Мальчишка старательно строит задумчивую мину, едва ли кривит губы, будто бы даже причмокивает, а потом сияет. Будто золото моры на дне огромного непостижимого колодца. — Да. Дурак. — Могу языком закончить, — моментально выдает он, разве что хвостом не влияет. — Сам говоришь что у меня рот не закрывается, зато его в дело пущу. Конечно в дело, вон с каким энтузиазмом, но это на сладкое. Когда нужно будет основательно прибраться. Скарамучча цокает языком и цепляет крупные болты штанов. Форма неудобная, тяжелая, слишком много возни, чтобы добраться до… — Я сам! — нервный смешок между ними, едва ли приспущенные теплые вещи. Белье все мокрое, наверняка. Крупная головка члена поблескивает в полумраке, Тевкр неловко ерзает высвобождая поджавшиеся яички и блаженно выдыхает, как только штаны и прочее подобие амуниции оказываются спущенными почти до колена. — Хочешь, я… — Я хочу, — прикрывая ладонью излишне болтливый рот обманчиво ласково начинает Скарамучча, позволяя гибельным ноткам инадзумского акцента проскачить наружу. — Чтобы ты сидел смирно и позволил мне сделать все самому. Понял? Веснушек почти не видно. Тевкр с готовностью кивает. — Вот и славно, — Скарамучча помогает себе рукой, обхватывая тяжесть члена ладонью и направляя его вовнутрь себя. Расслабляющее всепоглощающее чувство заполненности наконец-то помогает почувствовать себя целым. Будто кусок мозаики наконец-то встал на законное место. Тевкр под ним тихонько рассыпается в мяукающих стонах.