Узнать тебя заново

— П-приятно познакомиться, Хикару, — запинаясь, произносит Йошики. И чувствует, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди — удерживает его за рёбрами только тёплое объятие Хикару. Йошики слегка трясёт, и Хикару, кажется, тоже — он ёрзает и сопливит носом, попеременно сжимая кулаки и украдкой стирая с глаз слёзы. А у Йошики — комок в горле, и он не знает, теряется, что вообще сказать на этот момент личностных откровений, спонтанно случившийся, но будто выкипевший через край за полгода их недомолвок. Лето оглушающе жужжит цикадами и жарит солнцем им обоим спины, когда они возвращаются в свою деревеньку, вяло переставляя ноги и катя рядом велосипеды. Они угрюмо молчат, будто наговорились за пять минут познаний и разоблачений на все жаркие месяцы вперёд. И Йошики только и может, что поглядывать на Хикару из-под чёлки украдкой — у него одновременно и тонна, и ни одного вопроса на языке, и взгляд его на старого, единственного друга и поменялся, и нет. Он сам в себе теряется — что для него теперь поменяется, а что — нет? На первый взгляд, ничего не меняется: они всё так же гуляют дни напролёт, катают друг у друга домашку, играют в приставку и меняются мангой, ждут утром друг друга перед школой, чтобы взобраться на велосипеды, как на бессмертных коней, и гнать наперегонки по плавящемуся от жары асфальту, крича в спину ругательства и подначивая из-за плеча. Йошики знает, какое мороженое для Хикару купить, с какой начинкой взять онигири, куда они точно пойдут в кино, потому что релиз фильма по «Мастер X мастер» не за горами. Знает, что Хикару плох в математике и терпеть не может фильмы-драмы на обществознании — хотя последний вдруг удивительно чутко смотрит, когда сюжет пускается в пространственную философию о непринятии обществом человека, отличного от других. — Прогуляем физ-ру? — дёргает плечом Хикару, неаккуратно закидывая в рюкзак тетради.  — Нам опять влетит от родителей после собрания, — смиренно выдыхает Йошики, прекрасно зная, что не ответит Хикару «нет» — как всегда. Хикару только скалится хитро, по-бунтарски — основополагающая его черта. Он хулиганил и прогуливал физ-ру, сколько Йошики его знает — и лишь недавно Йошики истинно узнал, почему. — Физ-ра глупая, — беспечно отмахивался раньше Хикару. — Мальчики — подтягивайся, девочки — приседай… а я вообще бегать, может, хочу! И убегал, заливаясь задорным смехом — потому что непременно воровал из рук Йошики его бенто, не возвращая коробочку ни при каких уговорах. Отвлекающий манёвр. В детстве Йошики это почти доводило до слёз. Теперь Йошики готов покорно плестись за Хикару куда угодно, потому что, ну, он ведь не может оставить друга, верно? И будь с собой честным, Йошики — ты тоже ненавидишь физ-ру. Конечно, они возвращаются в класс к следующему уроку — всё долгое расписание никто не отменял. Терпеливо вырисовывают кандзи на чистописании, натянуто обсуждают литературных героев Булгакова, подсматривая в краткое содержание — ну не будет ни один школьник это читать! — и высчитывают иксы по формуле дискриминанта. День как день, один из многих, что были раньше, готовый слипнуться с другими такими же и влиться в поток слишком серых, на взгляд Йошики, будней. Пока к ним не подходит Маки. — Йоу, Йошики! — с размаху хлопает он Йошики по спине, что тот чуть не переломился. — Чо, в субботу всё в силе? Жду не дождусь развалить тебя в «Теккене»! Йошики только и может, что кивнуть со слабой улыбкой — Маки за последний год слишком вытянулся и вырос, и его рука совсем уж стала тяжёлая. — А Хикару? — спохватывается вдруг Маки, оборачиваясь к однокласснику. — Ты ж придёшь? — Спрашиваешь, — ухмыляется Хикару, воинственно вскидываясь. — И я в «Теккене» тебя точно размажу! — Эй, а нас почему не зовёте? — возмущается Асако, появившаяся из ниоткуда — насупленная и скрестившая на груди руки, хотя видно, что едва сдерживает улыбку от глупых и совсем детских препирательств друзей. — Мы будем играть в приставку, это для мальчиков, — с заумным видом поднимает Маки палец, — вам с Юки будет неинтересно. — Вот ещё, — закатывает глаза Юки. Они спорят и пререкаюся до самого выхода из школы — расходятся кто куда только у ворот, решив, что в субботний летний день, если не будет дождя, стоит всё-таки погулять. Или, наоборот, решают не гулять, а сидеть в четырёх стенах под кондиционером из-за нестерпимой жары — если честно, Йошики почти их не слушает. Йошики только смотрит на Хикару, слишком улыбчивого, чьи глаза так и светятся от необъяснимых эмоций. И в целом, лето продолжает течь как обычно, запинаясь лишь о ежегодный фестиваль и их разговор у реки. — Ты понимаешь, что твой друг умер? — спрашивает Хикару тихо, ковыряя речную гальку носком кеды. — Я теперь… другой. Йошики, сцепив побелевшие ладони в замок, долго смотрит на речную гладь, как вода утекает сквозь песок и камни, убегает куда-то вдаль, в неизвестность, в тёмный-тёмный лес. Неудержимая, как и время, как их детство, которое вот-вот закончится — всё меняется, и даже эту полноводную реку Йошики помнит ручьём каких-то несколько лет назад. — Да, я… принимаю это. Раньше Йошики по-детски верил, что у него есть родственная душа. Она была единственной, кто, казалось, был с ним всегда, почти с рождения, разделяя и детские радости, и страсти, и горе. Они проводили дни напролёт, таскали друг друга за руки, делились игрушками, первыми секретами, глубокими мыслями, парными костюмами на Хэллоуин, не иначе как сиблинги — наивно прячась от чуткого взора взрослых, следивших за детьми глаз да глаз. И теперь эта душа умерла. Умерла, как и прошлое Йошики, как и его детство — исчезло во времени. Теперь перед ним стоит Хикару: коротко стриженный, с острыми плечами и худой тонкой шеей. Нынешний Хикару прячет руки в просторных карманах мальчишечьих шортов, знакомо шмыгает носом и прячет прямой дерзкий взгляд, стараясь выдержать грань между вызовом и собственным испугом, чтобы отстоять самого себя перед другими. Хикару, личность которого Йошики знает как облупленную — что он любит, что не выносит, ради чего готов положить всего себя при достижении цели. Но Хикару теперь другой — в нём новый, острый взгляд, в нём задумчивость и болезненная зашуганность, когда разговор становится настолько серьёзным. В нём надежда и вера, что его поймут, помноженные на ужасы изменений в собственном теле, которые не хочется принимать. И Йошики вдруг понимает: за эти полгода его друг необычайно повзрослел. Не то чтобы вырос, и не раздался в плечах, как Маки, и не обрёл новую мягкость черт, легко угадывающуюся в Юки с Асако — но просто… обрёл себя. И это подкупает. Йошики к нему вдруг тянется — по правде, всегда тянулся, но то будто по инерции, устремляясь за живостью чужой души, чего в себе ему как-то не доставало. Теперь стало по-другому. Теперь Йошики будто смотрит по-другому — с другой перспективы, под другим углом. Мальчишечьи улыбки Хикару бьют его в самое темечко. Задорная хитринка в глазах намертво приковывает взгляд. К острым плечам так и тянутся его руки, а белобрысые торчащие волосы хочется пожмакать в ладони, проверив их колкость на ощупь. Хикару как был, так и остаётся худым, угловатым подростком, в какую одежду ни замотай и под каким именем ни представь всему миру — это всё, оказывается, вообще неважно. Вообще не имеет смысл. Смысль лишь в том, чтобы видеть его правильно — как Хикару того хотел. И да, вот так посмотря, Хикару — другой человек. Кто-то новый. Кто-то неизвестный, с кем Йошики знакомится из раза в раз. Хикару теперь коротко стриженный и носит другую школьную форму, даже если кто-то из учителей этим возмущён. Хикару теперь рвётся первее всех, если просят таскать тяжёлые стопки книг или двигать парты — потому что на это зовут только мальчиков. Хикару теперь буянит и куролесит, доставляя неприятности взрослым и себе самому — утверждаясь в своём детском хулиганстве, как может и как понимает, ведь в душе у него каждый раз поднимается буря, если кто-то из глупых взрослых обращается к нему неправильно. Йошики тянется к новому Хикару. Тянется — и обещает защищать. Ведь он совсем не хочет, чтобы кто-то в этой деревне посмел навредить его новому другу. А глухая деревня полнится плохими, глупыми взрослыми. — Какой неподобающий внешний вид! — качает головой старуха с окраины, сама сморщенная, как сухой изюм. — Девочки так не ходят! — Что сделали с твоей косой? — вскидывает желейные руки тётка за кассой комбини, эмоционально причмокивая косыми губами. — Бедный ребёнок, о чём только родители думают! — Забрать бы у тебя приставку да вручить куклу, — возмущается сосед, почёсывая пивное пузо, — чай, голова на место встанет! Хикару злится, сбивает костяшки и швыряет камни — почти исходит пеной у рта, как бешеный зверь. Он готов ответить им всем и всему миру, плевать ему на мнения и слова. Он ссаживает колени в кровь, падая с велосипеда, и на следующий день выставляет их всем напоказ, как боевые шрамы — «так ведь делают мальчики». Он таскает с собой psp, как оберег, и вслух рассуждает о том, каково это — побриться налысо, а перед школой заматывает грудную клетку покрепче в бинты. И Йошики вдруг понимает, что Хикару даже не нужно защищать. Хикару не хрупкий и не бессильный, его хребет — что металлический стержень. Такие не переламываются. Такие отстаивают себя до конца. И Йошики вдруг хочет, чтобы это Хикару его защищал. Потому что слабак тут Йошики. Йошики слаб перед его смехом и хитрым прищуром — под желудком что-то скручивается и тянет от одного только взгляда. К нему тянет, к Хикару. Йошики никогда о таком не думал. Не думал о Хикару вот так, не видел в нём этот сильный стержень. Не замечал, как изменился Хикару. А теперь вот — увидел и заметил. Они сидят в темноте его комнаты, и Йошики не может оторвать глаз, сражённый каким-то совсем потусторонним откровением, которое даже не может собрать в слова. Просто — смотрит. И хватает ртом воздух, беспомощно складывая неровный пазл из слов. И тянет руку, пытаясь нащупать чужую до боли знакомую ладонь, что касается его пальцев совсем по-новому. По-другому. — Я не могу… тебе нравиться, — шепчет Хикару испуганно, елозя пальцем по геймпаду приставки. Его угловатое, совсем мальчишечье, на взгляд Йошики, лицо освещает пёстрым пятном экран паузы. — Я же не девочка. — Конечно нет, — Йошики мотает головой так отчаянно, вцепляясь в чужую руку, что грозит упасть на подушку. — Ты — это ты, Хикару. Хикару только хмурится, дёргает пальцами, и сразу чувствуется, как от страха вспотела его ладонь. — Ты… очень важен для меня, Йошики. Ты же знаешь? — Знаю. — Йошики кивает, едва ли в силах посмотреть прямо, глаза в глаза. У него в груди сжимается и елозит такой странный комок непроизносимых чувств, который он готов из-под рёбер вырвать и выдать всё Хикару на открытой ладони. Это пугало. Это затягивало. Это во что бы то ни стало нужно обернуть в слова, чтобы Хикару его наконец-то понял. — Ты мне нравишься не так, как нравятся девочки. Это… другое. Хикару всё равно чуть отшатывается, закрывшийся и холодный. — Если бы ты умер, я бы не смог жить без тебя, — без остановки продолжает Йошики, хватаясь за скользкие пальцы, как за спасательный круг. Ведь он тонет, совсем-совсем тонет в словах и этом странном новом для него чувстве. — Ты тоже для меня важен. Всегда был важен, — выдыхает бессильно Йошики, отпуская всё-таки пальцы и позволяя себе тонуть — из-под ног будто земля уходит и голова кружится волчком, центрируясь на разрушительной мысли, что он в этот миг всё сломал. Старый Йошики, кажется, тоже только что умер. Вот только новый Йошики совсем не хочет занимать его место — место без Хикару. Потому что Хикару поднимается на ноги и, кажется, грозится вот-вот уйти — из комнаты и из жизни Йошики, что в мыслях уже раскаянно посыпáл голову пеплом и полз в сторону ментальной могилы, физически ощущая в своей груди бездонный разлом. Скрипит половица у уха, как выстрел в висок — и Хикару его обнимает. Накрывает собой сверху комок из сопливого Йошики, поджавшего к груди колени и спрятавшегося за чёлкой, надумавшего вмиг невесть что. И Йошики шмыгает носом, и трётся щекой о чужое острое плечо, размазывая по футболке и шее слёзы, что лились будто сами собой, прорвавшие давно стиснувший его в тисках тугой комок. И руками хватается за чужие руки, за плечи, за спину, безудержно крепко стискивая ткань футболки почти до треска, впиваясь пальцами в неровные бинты на рёбрах, будто боится, что Хикару — лишь сон, наваждение, лесная дымка после дождя. Всё-таки Йошики убеждён — прямо сейчас он умер. Такие мысли, такие чувства, такая преданность не характерна старому Йошики, что всегда потакал строгости родителей и всему обществу, абстрактно осуждающему их обоих сейчас за стенами тёмной комнаты. И откровенно говоря, Йошики так плевать. Он выбирает Хикару — всего Хикару, с его нюансами и без остатка. И как бы ни было сложно, они пройдут этот путь. Вдвоём.