金丝雀 Канарейка в золотой клетке

【二哈和他的白猫师尊】燃晚 金丝雀 Фандом: Хаски и его учитель белый кот.  Пара: Мо Жань и Чу Ваньнин.  История о Канарейка в золотой клетке. 

Полузавернутый в бахрому полог, за ним тусклый свет благовонной лампады. Колеблется отсвет серебряного светильника. Легкий ветерок колышет фиолетовый дымок из курильницы, поднимающийся ввысь причудливыми кольцами. В воздухе плывет смутный, волнующий аромат, странный и дурманящий. В нем чувствуется приторная сладость и сводящий с ума аромат, навевающий странные и двусмысленные мысли. Одна за другой части красной и блестящей ткани извилисто переливались, подобно рассвету, достойному того, чтобы его запечатлели на старинном свитке. Их яркие, пламенные тона пылают неукротимой страстью. От этого зрелища невольно пробуждалась фантазия.  В теплой сени гибискусовых занавесей вершится ночь любви. Полог, сделанный из изысканного шелка, вышитый утками-мандаринками, был мокрым от слез. Праздничный цвет и блеск создавали в помещение атмосферу, словно то была спальня новобрачных. Необыкновенно сильный аромат, проникающий глубоко во внутрь, начинал ощущаться жаром внизу живота, который постепенно ослаблял и повышал чувствительность всего тела. Смятые белые, как снег, одеяния мужчины среднего телосложения, были в полном беспорядке и лежали бесформенной кучей на полу.  Словно драгоценная яшма, тело Чу Ваньнина было распростерто на длинной кровати. От долгого отсутствия солнечного света кожа его стала подобна застывшему молоку или нежнейшему воску. Он, обладая божественной мудростью, слабый и податливый лежал на боку и, подчинившись влиянию, лежал на длинной и узкой кровати. Полностью вымотавшись, будто устал двигаться, он был вынужден сделать это. Одна лишь рука, лишившись всякой силы, опустилась на внешнюю часть красного полога, выглядя при этом хрупко и хило.  Невероятно красивое лицо не реагировало ни на что…на нем отражалось лишь несчастье и сильная усталость. Пространство между его стройных ног пребывало в полном разврате и являло собой жалкое, опустошенное зрелище после игры с разными диковинными похабными инструментами. Мягкая, нежная промежность, светлая и почти лишённая волос, непрестанно судорожно сжималась, подобно алчущему ротику, жаждущему быть наполненным. Мяньлин, помещённый внутрь этой чувствительной плоти, перекатывался, раз за разом затрагивая возбуждённую слизистую в тесном проходе. [缅铃» (Miǎnlíng) — традиционный китайский эротический предмет/инструмент, часто упоминаемый в исторической и данмэй-литературе. Для сохранения аутентичности и стиля в переводе оставлено оригинальное название «Мьяньлин» с пояснением в сноске. Альтернативный вариант — описать его как «шарик-провокатор», но это утратит исторический колорит] Губы, словно белый лист бумаги, плотно сжимались в тонкую линию. Приятное чувство удовольствия, как будто прилив, волной за волной затапливало и погружало в глубины возбуждения. Постоянная стимуляция между бедер не позволяла свести ноги месте, вдобавок к этому, его тело предательски дрожало, а из “отверстия хризантемы” струилась развратная жидкость.  [Отверстие хризантемы – это эвфеизм в китайском языке, который дословно и образно означает задний проход/ анус]  Стремясь поскорее покинуть “мокрую пещерку”она заливала постель, оставляя на ней темное и мокрое пятно. [Мокрая пещерка – это еще один образный и поэтический и сугубо разговорно-эротический эвфеизм, означающий влажное влагалище] На томно вздымающейся груди Чу Ваньнина, усеянной следами страсти, зияли синяки всех оттенков от синего до багрового, резко констатируя с его белоснежной кожей. Соски его, красные, приподнятые и неестественно опухшие, были унизительно сжаты изящной серебряной прищепкой. Бледно-розовые ареолы хранили отчётливый круг следов от зубов. Но сознание мужчины было измучено не только этим... На его красивом, изящных очертаний члене была туго завязана алая шёлковая лента, которая, неумолимо стимулируя, доводила его до самого пика кульминации, но жестоко не позволяла излиться, обрекая на пытку, что безжалостно истощала последние остатки его рассудка.   Мо Вэйюй с наслаждением взирал на муки желания, пожиравшего прекрасного страдальца на ложе. Сам же он восседал с видом благородного императора, вершащего правление с трона в тронном зале, — с живым интересом и с высоты своего положения, вбирая в себя всю низость и беспомощность борьбы Чу Ваньнина. В его глазах плескались ликование и садистская жестокость. С позой победителя он глумился над некогда ненавистным шифу, стаскивая небожителя с божественного пьедестала прямо в грязь, без тени сожаления, безжалостно попирая его гордость и самоуважение. Чу бесшумно опирался на кровать, оставался в состоянии сильного стыда, что выдавали застывшие слезы на щеках. Но он по-прежнему стискивал зубы, чтобы не издать ни одного стона. Уподобившись низкопробной шлюхе, которая торгует своим телом, не разделяя ни дня, ни ночи, ублажал развратного и непристойного Императора, наступающего на бессмертных. Он, лишившись всей культивации, накопленной за столько лет совершенствования, теперь был заточен в роскошном, но оттого не менее настоящем дворце-тюрьме. Он стал игрушкой под своим собственным учеником! Некогда безупречный старейшина пика Сышен, Юйхэн ночого неба, теперь обратился в чью-то сокровенную собственность. [Сокровенная собственность – метафора личной и любимой наложницы, к которой никто не смеет прикасаться.] Жестоко изломанный, лишенный всякого стержня, он постепенно терял свою когда-то несгибаемую волю. Поначалу мужчина, отказываясь подчиняться, сопротивлялся и даже угрожал покончить с этим всем смертью. Но как Чу Ваньнин, лишившись духовного ядра, мог противостоять Тасян-Цзюню?…Цена за борьбу... слишком высока. Впервые Чу ощутил то, что, не сравнимо даже со смертью. Той ночью, казалось, что он упал в бесконечную адскую бездну. Долгая, нескончаемо мучительная ночь и бесконечные страдания заставили его забыть о мыслях о будущем рассвете… Он вряд ли сможет увидеть его после такого. Мо Жань знает, что его учитель бережет свои перья и сохраняет свою чистоту.  [Фраза «Бережет свои перья» – идиома, означающая, что человек дорожит своей честью, добрым именем и бережно относится к своей репутации.] Мо Вэйюй знал, что Чу Ваньнин дорожит своей чистотой и незапятнанной репутацией, что его гордая натура предпочтет умереть, нежели быть униженным. И тогда он намеренно, с похабным умыслом, созвал множество подчиненных за пределы полога. Через полупрозрачную завесу, на глазах у всех, он изнасиловал Чу Ваньнина, принудив его к разыгрыванию соблазнительной и откровенной сцены любовных утех.  В сердце Бессмертного Бэйдоу поднялся леденящий душу ужас, и он, стеная от боли, взмолился: — Мо Вэйюй, прошу, не будь так жесток… Меня уже осквернил этот вероломный ученик! Он питал глубочайшее отвращение к этому телу, которое под методичным влиянием Мо постепенно приучилось, распалилось и теперь жаждало плотских утех. Даже если его уста твердили: «нет, перестань…», он, с развратной готовностью, раздвигал ноги, позволяя тому трахать себя. Та жалкая крупица достоинства, что у него ещё оставалась, по крайней мере за закрытыми дверями оставалась никому неведомой. Ведь тот развратный мужчина, раскачивающий бедрами на ложе, и был тем самым неподкупным и праведным патриархом Чу с праведного пути. Теперь эту тонкую бумагу[приличий] грубо разорвали, окончательно сорвав покрывало самообмана.  [Покрывало самообмана - это иллюзорный барьер, который человек мысленно набрасывает нанеприятную правду, болезненные факты илинепростые чувства. Под этим покрываломреальность кажется иной — более удобной, безопасной или приемлемой.]  Чу Ваньнин в полном отчаянии лежал под Тасян-Цзюнем, принимая его яростный натиск, подобный ливню. В полубреду ему чудились доносящиеся извне презрительные насмешки и грязный, непристойный шёпот. Высокая стена, что так долго поддерживала его изнутри, с грохотом рухнула. Он оставил все тщетные попытки сопротивления и, словно изувеченная тряпичная кукла, лежал без движения, тихо и покорно принимая животную похоть Мо Вэйюя.  Неизвестно, сколько времени прошло, прежде, чем этот абсурдный и развратный акт наконец завершился. Но с того момента Чу Ваньнин уже редко яростно отвергал его домогательства. Обычно он лишь раздражённо хмурил брови или, в, крайнем случае, беспомощно отворачивался. Его тело трепетало под ласками и возбуждающими прикосновениями Мо Жаня, вход постепенно увлажнялся, пробуждая чувство пустоты. Он не отвечал на страсть, но и не отвергал её, принимая доставляемое удовольствие.   Обычно Чу Ваньнин и вовсе не покидал пределов дворца, изредка, когда позволяло самочувствие, выходя прогуляться в сад. Однако Тасян-Цзюнь впадал в состояние похоти без разбора места и времени. Если желание вспыхивало, он негнушался прижимать его к земле прямо средицветов и насиловать. Плотские утехи при свете дня, под открытым небом — для столь щепетильного истыдливого Чу Ваньнина это было сущей пыткой. Постепенно он и вовсе перестал выходить наружу, дабы вновь не подвергаться унижению и насилиюна лоне природы. От природы не отличавшийся общительностью и живостью, он становился всё более замкнутым и неразговорчивым, а в его взгляде и выражении лица отныне застыла неразрешённая мрачная тоска.   — Шицзунь и вправду вынослив! Даже краешки глаз покраснели… Как жалко! — Мо Вэйюй, унижая своего учителя, разрываемого непрестанным метанием между стыдом и похотью, с опорой на подбородок и злорадной улыбкой произнес эти слова.   Чу Ваньнин игнорировал его насмешки, в одиночку сопротивляясь мощным волнам наслаждения, которые вызывали «Мьяньлин». Вся его кожа была покрыта испариной, словно у рыбы, выброшенной на берег. Изнемождённый, он с неожиданным упрямством продолжал отчаянную борьбу. По сравнению с безупречно одетым и спокойным Мо Вэйюем он выглядел невероятно постыдным и жалким. Однако подобный аскетичный и несгибаемый характер всецело разжег в Мо огонь страсти. Хотя Чу уже истязал себя и душой, и телом, он с самого начала и до конца не издал ни мольбы о пощаде. Даже погружаясь в самые постыдные волны страсти, лишившись всей своей глубокой внутренней силы, он по-прежнему оставался столь могущественными неприкосновенным. Грехопадение и святость, парадоксальным образом проявлявшиеся в нём, отнюдь не выглядели дисгармонично, что лишило Мо Жаня возможности спокойно наблюдать со стороны. С мрачным выражением лица он поднялся и спустился по ступеням, полный обиды и ненависти, приблизившись к Чу и грубо вцепившись в уязвимую шею Чу Ваньнина. Он оттянул его растрёпанные чёрные волосы, вынудив того запрокинуть голову.  В глазах Бессмертного Бэйдоу заблестели слёзы, но они так и не скатились. Этот прекрасный и стойкий вид на мгновение ошеломил императора, и вся победная самоуверенность мгновенно испарилась. Он резко стащил его с ложа и прижал к оконной раме, принявшись тереть своим возбуждённым членом о внутреннюю сторону бедра Чу Ваньнина, а пальцем нагло и развратно водил по чувствительному отверстию, собирая его соки и сперму, а затем нарочито и демонстративно облизывал их перед самым его лицом, заставляя низ Чу исторгать потоки жидкости. — Шицзунь, вы так похотливы, стоит лишь потереть - и уже течёшь. Неужели вам настолько приятно, когда ученик с вами играет?» — с удовлетворением наблюдая, как тот превращается в его развратную игрушку, Мо Жань в награду дёрнул за зажим на соске Ваньнина, заставляя того свести пальцы ног.  Чу Ваньнин от стыда покраснел до самых ушей, его щеки залил румянец страсти, каждую частицу его тела ласкали, и он уже терялся в вихре наслаждения, не в силах отличить, где боль, а где удовольствие. К тому же, Мо Вэйюй нарочно выбрала место, где в любой момент могли пройти слуги, и входил в него, заставляя своего учителя в страхе и панике отчаянно мотать головой. Но как же Этот Достопочтенный мог позволить ему ускользнуть? Без тени снисхождения он усадил Чу Ваньнина на подоконник, придерживая его, дабы тот не свалился, раздвинул ноги мужчины, вынуждая того в позоре обнажить свои интимные места - любой, кто прошёл бы мимо и взглянул вверх, увидел бы его похотливо-розовое отверстие. — «Как же прекрасно, Шицзунь, какое оно у вас милое, стоит лишь всунуть — и уже стыдливо обхватывает мой палец!» — непристойные речи непрестанно звучали в ушах Чу Ваньнина, оскорбляя и унижая его, и тонкокожий мужчина тут же залился румянцем, тихо всхлипывая.  Его прерывистые вздохи были тихими и бессильными, словно тонкое мурлыканье котёнка, вызывая бесконечную жалость, еще больше заводили Тасян-Цзюня. Довольный его реакцией, Мо Вэйюй переместился к твёрдым алым бутонам на груди, искусно пощипывая и растирая их, вынуждая из уголков глаз Чу Ваньнина пробиться чарующему блеску страсти, а затем в награду склонился и с легким смешком поцеловал сосок:  — «Даже эти маленькие изящные штучки так прекрасны. В следующий раз нацепим на них колокольчики? Тогда, когда Шицзунь решит пройтись, будет раздаваться перезвон — как жемелодично и прекрасно!»  — «Не... не надо больше... у-у... ах...» — Чу Ваньнин, не в силах выдержать, тяжело дышал, его ресницы трепетали, словно крылья бабочки, во взгляде застыла дымка, словно весь он был погружен в сладкий, приторный дух разврата. И тогда Мо Вэйюй в этой позе, лишив своего учителя всякой опоры, так что тот мог лишь целиком положиться на его объятия, глубоко вогнал в его тело свой полный член, не оставив тому никакой возможности избежать соития. От сильнейшего раздражения Ваньнин застыл, в муках и смятении подняв взгляд - и наконец скатилась чистая слеза. Наслаждаясь ощущением, как он раздвигают многочисленные складки плоти Чу Ваньнина, Мо Жань не давал тому передышки, безжалостно и грубо входя и выходя, яростно двигая бёдрами и изливая в него свои желания, каждый раз глубоко достигая самой сокровенной сердцевины Чу, необращая внимания на его мучения и боль. Ненавидя этого человека, он в то же время был очарован и привязан одержимостью к этому соблазнительному телу бедного Чу. От его толчков ломило всё тело, отверстие распухло, низ постепенно терял чувствительность, но он по-прежнему гордо отказывался склонить голову. Для него подобный секс уже почти стал обыденностью, не принося ничего, кроме усталости души и тела. Чу Ваньнин мог отказаться от сопротивления, ибо знал, что тщетная борьба лишь попусту растратит силы, но он никогда не отказывался от своей гордой сути, даже покрытый ранами, он всё так же выпрямлял хребет. Он знал, чего добивался от него Мо Вэйюй, но как раз этого-то и не мог сделать - молить о пощаде! И потому, каждая любовная утеха оборачивалась новыми ранами и всё более безумными надругательствами, но Чу Ваньнин никогда не боялся. Что с того, что тело опозорено? Это лишь оболочка. Его сердце не допускало и тени попрания, а уж тем более - преклонения перед Мо Вэйюем!