Дар праха и крови.

На горизонте, в лучах встающего солнца, поднимался столб дыма и слышались кличи тысяч и тысяч глоток, заглушавшие даже прибой морской. Троя догорала. Древний город, рожденный руками и мыслями людей ещё до того, как имена богов были записаны человеком. Вместе с Троей догорал век, когда боги ходили средь людей, но это только предстояло осознать. Волны накатывали на берег, разбиваясь сверкающими на солнце брызгами о золотой песок. Лишь в одном месте, где стояла женщина с отливающими золотом и медью волосами, одетая в подобранный до колен хитон алого цвета с серебряной вышивкой в виде гранатовых ветвей, море было спокойным и тихим. — И долго нам ждать? — почесывая черную бороду, ухоженную и холеную, с золотыми нитями, поддерживающими форму косиц, спросил смуглокожий воин, опираясь на большой ростовой плетеный щит, обтянутый черной бычьей кожей, с бронзовым умбоном в центре. Его тяжелый бронзовый шлем с нащечниками. Практически полностью повторявшими его бороду, стоял подле его правой ноги, чуть протопленный в песке. Подведенные сурьмой веки придавали его взгляду таинственность и определенную надменность, хотя карие глаза горели нетерпением, что было характерно скорее для юношей, чем для мужчин, вставших на ратный путь. — Не торопи богиню, Ксеркс, — ответил бледнокожий высокий человек с остриженными по плечи рыже-русыми волосами и аккуратной щетиной на лице. Облаченный в бронзовый панцирь, он возвышался над смуглокожим воином, как скала возвышается над холмом. Изысканно украшенная золотом, кожей ската и резной костью кита рукоять длинного железного меча, что висел по левую его руку, говорила о его статусе — отпрыск царя или знатный воитель своего племени. В правой руке, на сгибе локтя он держал свой бронзовый шлем, украшенный красными и белыми перьями по кругу, с тяжелыми нащечниками, состоящими из трех пластин, соединенных между собой штифтами. — Я просто беспокоюсь, Аллиат. Чем дольше мы пробудем на этом берегу, тем больше нам встретится варваров с запада, опьяненных троянским вином, но без троянских женщин. — Вилуса — богатый край, Ксеркс. Они будут грабить его ещё долго. Возможно, даже растворятся в нем. — Твои слова полны надежд, друг, но мы с тобой — люди сведущие в человеческих страстях: сосуд без дна невозможно наполнить, пока сосуд не разобьют и не соберут вновь. — Я хотел потешить себя надеждой, а ты так грубо обрушил на меня реальность, — улыбнулся Аллиат. — Грезы в наше время — непозволительная роскошь. В грезах утонул Париамуа, понадеявшись на высокие стены и храбрость. И где он теперь? — Лежит с пробитой головой у алтаря Зена-Тана. Я видел. — Мы все видели, — с этими словами Ксеркс опустил взгляд на сидящую на песке девушку с черными волосами, острым носом и красивыми чертами лица, разодетой в пестрые одежды, словно залатанные разными кусками ткани. У её ног лежал лук и пять стрел на нем. — Кто-то даже порывался спасти старца. Подобно потревоженной пантере, девушка резко развернула голову, вытянула шею и оскалилась, тихо рыча. Ксеркс в ответ клацнул зубами, подобно льву. — Его смерть была бесчестной, — с ярким хаттским акцентом произнесла девушка. — Будь у меня стрелы, я бы... — Не сделала ничего, верно? Броня аххиянцев крепка и закрывает все тело, и как бы искусна ты ни была... — Одна из многих стрел нашла бы цель. — Достаточно, друзья, — Аллиат примирительно поднял левую руку. — Даже боги не могут изменить произошедшего. Где-то на горизонте показались силуэты кораблей, спешно уходящих прочь от берегов Вилусы. Их массивные паруса раздувались ветром, создавая ощущение, что неслись они не по волнам морским, но по воздуху, словно перья лебедей. Златокудрая дева опустилась к воде и правой рукой провела по голубым водам, направляя в сторону кораблей волну, которая из легкой ряби превратилась в бурлящий, но безвредный поток, что, настигнув суда, понесет их на Закат. Когда она обернулась, трое смертных отвели от неё взоры, ибо дева позволила слезам сходить по щекам на полуобнаженную грудь. Она была подобна матери, чье дитя покидало дом. Собственно, Эней и был её сыном, с которым она более никогда не свидится. — Аллиат. Царь без народа. Ксеркс. Военачальник без войска. Томирис. Всадница без коня, — голос девы был подобен весеннему ветру, что бежал через кроны деревьев, едва задевая листья, а её взгляд был устремлен в небо, прямо на столб дыма, что поднимался со стороны умершего города. — Спасибо вам. — Астарта, — произнес Аллиат, слабо улыбнувшись. — Иштар, — Ксеркс низко склонил голову, отчего золотые нити тихо ударились о чешуйчатый панцирь. — Кибела, — Томирис вытянула свои руки открытыми ладонями к земле. — Мой сын направился к Закату, к земле, где его потомков ждет величие, и более в этих местах меня ничего не держит. Я знаю, что прошу о многом после всего, через что вы прошли, чтобы помочь мне и моему сыну, и вы вправе сказать мне «нет», но я прошу вас сопровождать меня на пути домой. Золотые кудри потемнели, легкость движений её, до сего момента явная и притягательная, сменилась на тяжеловесность, и трем смертным показалось, что сама земля прогнулась под её босыми стопами. Хитон стал плотнее, сокрыл грудь тканью голубого цвета. Та, кого в Аххияве знали, как Афродиту, рожденную от союза морской пены и детородного члена Урана, союза Моря и Неба, близ Киферы, а в далеких краях, где две реки бегут наперегонки к далекому морю, знали как Иштар, звали Астартой. Связав себя любовью с человеком из Вилусы, она добровольно ограничила себя, сняв хитон воина, облачившись в женские одежды и потеряв черноту волос. Вступив в сонм богов Аххиянцев, она подвергалась насмешкам и унижениям за свою слабость со стороны Геры и Афины: её отдали в мужья хромоногому Гефесту, её брали силой Арес и Гермес, а Зевс насмешливо и вместе с тем завистливо называл её «старухой», ибо имя она получила раньше, чем он и его отец. Долгое время Афродита сносила оскорбления и насилие над собой ради любви к смертному, но каждый раз, когда она облачалась в свой хитон после возлежания с очередным богом, её сердце загоралось жаждой мести каждому из этих диких, молодых богов, которые упивались своей силой, своей мощью, что были всего лишь отголосками сил, что были доступны Астарте. Когда Гера и Афина насмешливо кичились своей властью над людьми и пообещали, что отвадят возлюбленного Астарты от неё, бросив к ногам его свои дары, которые «стократно ценнее, чем любовь шлюхи», Астарта-Афродита не выдержала: она встала из-за стола богов, плюнула в лицо Гере и отправилась на землю, где пробудила любовь и страсть между сыном царя Вилусы и женой царя Спарты, развязав войну, всепожирающую и настолько масштабную, что  Гера и Афина, сейчас радуясь победе их подопечных, будут неспособны остановить её. Астарта уничтожит мир, каким его знают люди. Она сотрет цивилизации в прах, она заставит ужаснуться и перестать ходить по земле. Она даст своему сыну и его потомкам мир, где никто не сможет им противостоять. Но теперь, смотря на столб дыма, слыша плач и крики, она сожалела... Сожалела о том, что свершилось, и о том, что грядет. Она сожалела об этом, как та, кто властвует над любовью, кто распаляет сердца смертных и помогает им в обретении друг друга. Но её старая ипостась гордилась содеянным. Богиня войны, всеохватывающей и всеразрушающей, она сделала то, что не мог сделать ни буйный Арес, ни мудрая Афина, ни многоликие боги страны Хатти, ни сменяющие друг друга на тронах боги Двуречья, ни древние боги Кемета. Она обновит мир войной и крови прольется столько, что никогда более не будут боги ходить по земле, дабы не запачкать свои стопы смертной кровью. Аллиат переглянулся с Ксерксом и Томирис. Они явились на подмогу Трое по просьбе Астарты, чтобы стоять подле её сына. Величайшие из величайших, они были не воинами, но стражами, отражавшими удар и сражавшими опасность тогда, когда сам Эней оказывался неспособен противостоять напасти. Меднобронный Ахилл, грозный Диомед, сокрушающий ряды Аякс и хитроумный Одиссей — все они были отважены от Энея и лишены права поединка с ним. Царь странников и переселенцев, владыка Великой Зелени, Аллиат был царем народа, на который обрушилось бедствие пожирающей плоть болезни. Они искали спасение в море, покинув берега родной земли, но даже там, корабль за кораблем, человек за человеком, они умирали до тех пор, пока не остались лишь семь кораблей с ослабевшими людьми. И тогда Астарта протянула свои руки, направила волны и привела корабли к Кифере, где люди сошли с кораблей и растворились в среди уже живших там племен. Лишь один Аллиат, моливший Астарту о спасении весь путь, остался верен традициям. Он позволил своему племени исчезнуть и раствориться ради того, чтобы жили люди из него. Ксеркс, Ашшурец, выходец из царского рода, был оставлен умирать на поле боя своим братом и потерял все свое войско, но Астарта-Иштар сошла к нему и облачила мертвых в тела из бронзы, дозволяя свершить месть. Убив своего брата, Ксеркс сдался своему отцу и был приговорен к смерти, а его армия растаяла, словно воск в лучах палящего солнца, но за день до казни Астарта явилась в его узилище и попросила помочь ей. Жена вождя племени киммерийцев, последнего осколка некогда великого вторжения в земли Хатти, Томирис отдала всех коней своего племени, чтобы спасти свой народ от голода, но тем самым обрекла его на забвение и исчезновение среди хеттов, ибо без лошадей юные девушки не могли убежать от хеттских колесниц, а юноши не могли не польститься на красоту бронзовых доспехов, что предлагали хитрые торговцы южных земель. И тогда Томирис попросила Астарту-Кибелу о возможности уйти из земель Хатти. Лишь одна она осталась среди полей, ибо лишь ей не хватило коня, что привела Астарта-Кибела из степей. Когда Астарта-Кибела пришла и попросила о помощи, Томирис развлекала хеттскую знать стрельбой из лука за жалкие крохи еды с их столов. С мрачным упоением она убила лучших военачальников Хатти и скрылась во тьме, что создала Астарта-Кибела. — И куда мы пойдем? — спросил Ксеркс, наклоняясь, чтобы взять с земли шлем. — В земли Ханаана. Туда, где все началось. — Мы были защитниками, Астарта. Кем же мы станем, если пойдем с тобой? — Глашатаями войны. Бессмертными легендами, что останутся в веках. Новыми богами, — голос Астарты изменился, стал громким, полным величия и властности. Она олицетворяла собой не гнев, как Арес, и не мудрость, как Афина. Она предстала перед тремя смертными в своем истинном облике. Она предстала перед ними страстью и любовью к войне, самой войной, той самой, что отпечатком лежало, лежит и будет лежать на душе каждого смертного. — Разве о бедствиях поют песни? — спросила Томирис. — Ибо лишь в песнях бессмертие обретается. — Каждый из вас станет частью человеческой души. Глубоким шрамом на ней, который будет двигать поколения к новым вершинам, — ответила Астарта. — Война. Мор. Голод. — И Смерть, — Аллиат смотрел за тем, как синий хитон Астарты меняет цвет на черно-белый. — Итог всего сущего. И любящие, ждущие объятия для каждого.