Как вскрыть нарыв

С момента пробуждения Габи минул уже добрый час. За ту неделю, что он находился в Монако, пришлось привыкнуть просыпаться по утрам в одиночестве, без тёплого немецкого тела рядом и его колючих небритых щёк. Звучало бы безнадёжно грустно, если бы Нико банально не ускользал на утреннюю пробежку, которую в угоду дисциплине не мог пропустить даже ради Габи. По возвращении он сразу принимал душ и приступал к приготовлению завтрака. И только если Габи не спускался к завтраку сам, он появлялся в этой комнате второй раз за утро. Нико никогда не запахивал шторы на ночь, предпочитая просыпаться естественно, без будильника, поэтому каждое утро спальню заливал свет. Сегодня этот свет расшевелил соню Габи рекордно рано. Что в его случае значило, в общем-то, только то, что утренний просмотр Тиктока продлится в два раза дольше. Габи был не из тех, кого в определённый момент начинало тошнить от бесконечного скроллинга мусорного контента, но из тех, кто терял счёт времени, занимаясь этим. Уже час он беспечно хихикал с мемов, раскидываясь на кровати то так, то эдак, и даже не вспоминал о Нико — о том, что он вообще существует и, вероятно, прямо сейчас расхаживает по первому этажу. Алгоритмы Тиктока резко озаботились этим. Сначала это была просто Формула. Записи гонок, эдиты, мемы. Эта лента била рекорды по объёмам брейнрота, но это не мешало Габи ей наслаждаться. Он вообще не принимал близко к сердцу всё, что постилось в интернете. Это всё равно что сокрушаться о том, что на общественной свалке повсюду мусор. И вдруг — слайд-шоу с фотографиями молодого пилота. Эти добрые голубые глаза, слегка взъерошенные русые волосы с пшеничным отливом и застенчивую улыбку Габриэль узнал прежде, чем взгляд упал на хэштеги. Его губы умилённо расползлись петéлечками к ушам. Нико. Молодой Нико. — Нико! — воскликнул он, как будто тот на первом этаже мог его услышать, особенно сквозь шумоизоляцию стен. — Нико! Он неуклюже спрыгнул с кровати и понёсся вниз так, будто ему в руки попала по меньшей мере инструкция, как в кратчайшие сроки соорудить движки ещё круче, чем у Мерседес и Ред Буллов с этой их паршивой лазейкой. На кухне Нико нарушал собственное правило по максимуму избегать жирной пищи и готовил английский завтрак, самую полную его версию, в которой, наверное, калорий было не меньше тысячи. Габи прибежал на моменте, когда он разбивал яйца в сковороду. — Доброе у… — Нико уставился в экран телефона, которым Габриэль ткнул ему в лицо, и прищурился. — Это я. — Да! Это ты! — сияя от восторга, подтвердил Габриэль. — Ты тут такой хорошенький! — он развернул телефон к себе и мечтательно пролистал несколько изображений. — Котёночек Нико… — он растроганно заскулил и показал фотографию, где Нико смеётся. На его подбородке выделялось несколько красных прыщиков, так и кричащих о его юном возрасте. — Ну до чего ты был сладкий! Тебя, наверное, весь паддок за щёчки тискал… — Габи уверенно нажал на иконку Пинтереста, зная наверняка, где спрятаны золотые залежи, и быстро вбил в строку поиска «young Nico Hülkenberg». Нико прозвал его стенографистом, когда впервые увидел, с какой ошеломительной скоростью его пальцы отбивают кнопки клавиатуры — и сенсорной, и компьютерной. — Ну, до такого не доходило, — едва улыбнулся Нико, как всегда, скромничая. — Я бы не удержался… — рассеянно пробормотал Габи, уже вовсю кочуя с пина на пин. — Габи. — Да?.. — Тапки, — Нико указал на его босые ноги кулинарной лопаткой. Габи заторможенно взглянул вниз, прежде чем снова сосредоточиться на фотографиях молодого Нико, которым, на его счастье, не было видно краю, и механически побрести в сторону гостиной. Он отрешённо слонялся по ней минуту, лишь изредка отвлекаясь от телефона и бросая дежурные взгляды в разные её части, якобы в попытках высмотреть тапки, — а когда ему надоело, крикнул: — Блин, Нико! Нафиг ты делал тёплые полы во всём доме и клал ковры, если всё равно заставляешь меня носить тапки? Я без понятия, где они! — Там, где ты их оставил, — спокойно ответил Нико. — А. Сразу всё понятно стало. — Только Габи успел сказать это, как по счастливому совпадению наткнулся глазами точно на свои тапки, выглядывающие из-под журнального столика. Это было пока что самое адекватное место в доме, где он находил их. — Слушай… а у тебя есть альбомы? — он подошёл ближе и нырнул в них ногами. — Фото, я имею в виду. Ты же старикан, у тебя должны быть альбомы. — Есть. — Что, даже не поспоришь с тем, что ты старикан? — Габриэль спросил это наполовину серьёзно, обернувшись к кухонной зоне. Какой-то Нико был странноватый. Нико только улыбнулся ему, как-то неестественно, с блеснувшей на секунду ноткой тоски во взгляде, — и снова отвернулся к плите. Габи с лёгкой тревогой уставился на его затылок. — Нико. — Да? — Всё ок? — Да, — как ни в чём не бывало ответил тот. — Ты о чём? Габи не повёлся. — Какой-то ты резко задумчивый стал. Мне это не нравится. — Спал плохо, — всё так же непринуждённо отвечал Нико, как будто и не лукавил вовсе. А может, и впрямь не лукавил: сам Габи спал хорошо, но несколько раз просыпался из-за того, что Нико либо ворочался, либо зачем-то вставал с кровати. — Думал, пробежка взбодрит, или кофе хотя бы, но по итогу ни то, ни другое. Габриэль чувствовал, что если это и правда, то точно с приставкой полу — но доказательств у него не было. Он с досадой сжал губы. Придётся поверить на слово. — Ладно. Ты дашь мне альбомы? — Куда я денусь. Только давай сначала позавтракаем. Англичане знали толк в завтраке. Габи набил пузо до отказа, кое-как помог Нико загрузить посуду в посудомойку, а дальше сил хватило только на то, чтобы развалиться на диване в гостиной, трагически закинув руку на лоб. — Нико, тащи альбомы, пока я не умер… — простонал Габи. — Если в желудок больше не лезло, зачем пихал? Второй смертный грех — обжорство, — поучительно изрёк Нико. — Ваще-то чревоугодие… — Это одно и то же. — Чревоугодие складнее звучит… — Габи коротко перевёл дыхание и воскликнул: — Нико! Мне тяжело разговаривать… Я уже райские врата вижу… Тащи альбомы быстрее. — Прям райские? — усмехнулся Нико. — Да. А ты во мне сомневался? Это тебе путь в Эдем заказан, а у меня туда путёвка бесплатная… Правда, в один конец. — Ну, это не беда, — продолжал улыбаться Нико. — Я всё равно в раю никого не знаю. — А как же я? — Ну вот видишь. Выходит, нечего тебе в раю делать. — Какая-то корявая у тебя логика… — скептично протянул Габриэль. — Ну всё, хорош издеваться, старче; тащи альбомы. — Ладно, — Нико обнажил в улыбке свои красивые зубы, — уговорил. Он принёс четыре фотоальбома с припухлыми матовыми обложками, каждый весом с гантелю-двойку — один большой, размером с предплечье Габи с половинкой ладони, и три поменьше — почти А4, только пошире и покороче. Габи изумлённо присвистнул, переворачиваясь со спины на живот. — И это всё только твои? Да даже у моих родителей был только один альбом, и тот общий! Любил же ты фоткаться. — Мы тогда без мыльницы из дома не выходили, — просто ответил Нико, присаживаясь с краю от его ног. — У нас дома был струйный принтер, так что я печатал фотографии постоянно. К нам весь район сбегался печатать их, — он ностальгически улыбнулся. — В то время люди тряслись за воспоминания, потому что это всё ещё был единственный способ сохранить их. Понаделаешь фотографий и бежишь их печатать. Можно было, конечно, хранить на компьютере, но тогда не настолько доверяли компьютерам, и далеко не у всех он был. — Да, — по губам Габриэля скользнула улыбка, полная светлой грусти. — Классное было время. Без бесконечного цифрового шума. Жизнь была медленной и ещё могла удивить… Щас всё пресное. Вроде столько всего крутого вокруг, а скучно. Я часто жалею, что в нулевые толком себя не осознавал. Нико не ответил. Обычно внимательный к таким вещам Габи полностью проигнорировал это. Все его мысли теперь вращались вокруг альбомов. Он мог бы начать с любого, но, решив не мелочиться, хищно притянул к себе самый крупный. — Сейчас посмотрим на твою очаровательную молодую мордашку… Нико и тут не смог выдавить ни слова; лишь скованно улыбнулся, как бы подстраховывая себя. Можно было и не стараться. Габриэлю хватило первой же фотографии, чтобы разинуть рот в безмолвном восторге, а когда он обернулся, чтобы показать её Нико, то увидел это выражение на его лице. Тонкие губы подавленно сжаты в линию, в глазах — неясная меланхолия. Окутанный тяжёлым молчанием, Нико медленно ломал пальцы рук. Губы Габриэля растерянно опустились. — Да что случилось?.. — Не знаю… — Нико нахмурился и потупил взгляд. — Не знаю, просто… Ты беззаботно лежишь в моём доме, в моей футболке, смотришь мои фотографии, многие из которых были сделаны в год твоего рождения, по крайней мере, в этом альбоме… Будто так и надо. Габи настороженно смотрел на него и не шевелился. — Не очень понимаю, к чему ты клонишь… — Я… Я просто чувствую, что несу за это ответственность, — как-то совсем обтекаемо изъяснился Нико. Это было на него совсем не похоже. Как немец, Нико всегда говорил ровно то, что думал, это было впаяно в его ДНК, и именно поэтому его попытки лить воду звучали так безнадёжно плохо. Он не просто нервничал. Он пытался удержать за зубами то, что на самом деле имел в виду. Габи задействовал всю свою проницательность и вскоре отдалённо почувствовал, будто нащупывает нить логики в этих странных формулировках. Это было похоже на слабые короткие замыкания, пронизывающие его мозг. — И ты… не хочешь нести её? Ожидая ответа Нико, он мысленно молил Иисуса Христа о том, чтобы туманные речи немца не были завуалированным намёком на расставание. Потому что Нико хреново спал, всё утро был сам не свой, завёл этот странный разговор про ответственность, из-за которого воздух в гостиной потяжелел, и, вишенка на торте, — смотрел на Габи так, словно согрешил. Но Нико ведь не может просто взять и бросить его? Это просто абсурд. Не прошло и месяца. И он не сделает этого здесь. Сейчас. Он не может. — Нет, дело не в этом, просто, — вновь заговорил Нико, и Габриэль затаил дыхание. — Я просто не хочу, чтобы ты был несчастен. У Габриэля от этого похоронного тона сжались все органы. — Я абсолютно счастлив, — произнёс он резко осипшим голосом и сглотнул. В горле было сухо. — Да, но… Это не становится правильным только потому, что сейчас ты счастлив. Это ненормально… — Нико резко замялся, как будто слишком поздно заметил, что использовал не самое дипломатичное слово; но делать теперь было нечего, — …что ты меня привлекаешь. Ты такой молодой. У Габриэля скрутило живот. Всё. Хватит. — Ты хочешь расстаться? — спросил он прямо, готовый принять удар. Больше всего на свете он ненавидел быть заложником чужой неопределённости. Когда люди словно подвешивали его вверх тормашками и смотрели, как он болтается, пытаясь дотянуться до узла на лодыжке. Глаза Нико распахнулись. — Что? Нет! Нет, ни в коем случае. Сердце Габриэля вновь застучало, мышцы, ставшие каменными, расслабились. Он шумно выдохнул, не скрывая своего облегчения, и уронил лицо на запястья. — Я тебя убью, Нико. Клянусь, я убью тебя! — Ты действительно думал, что я предложу расстаться? — Нико будто издевался над ним. Его удивление было таким невинным, как будто это не он нагнетал атмосферу в комнате последние пять минут. — Что ты бросишь меня! — воскликнул Габи почти обиженно, бросая недовольный взгляд за плечо. — Боже, Габи, конечно, нет, — Нико виновато изломил брови и положил широкую ладонь на его икру. — Да, — кивнул Габи, по-прежнему полный негодования. — Славно. Так что теперь, когда я, походу, наконец понял, что ты тут пытался до меня донести, я хочу сказать вот что, Нико! Мир не чёрно-белый, — он с вызовом заглянул в льдистые глаза. Нико потребовалась секунда, чтобы собраться с мыслями и вновь эмоционально включиться в возобновившийся разговор. Он не собирался рвать с Габриэлем, никогда не думал об этом, в том числе и как о решении. Хотя пока что они говорили лишь о влюблённости, Нико чувствовал, что уже какое-то время полноценно любит его. Но верил ли он до конца в то, что в этом чувстве нет больной подоплёки? В этом-то и была проблема. Он засыпал, просыпался, бегал, принимал душ, готовил, ходил за продуктами, убирался, жил с мыслью, что делает что-то мерзкое; грязное и жестокое. Он представлял, как Габи просыпается спустя годы с потухшим взглядом, с почти физическим ощущением, что у него в груди — зияющая дыра, которую ничем не заполнить. Что он больше никому не верит, ничего не может почувствовать и живёт как сомнамбула — по инерции. Нико не знал, какие его действия могли бы к этому привести, но больше всего на свете боялся, что уже бессознательно совершает их. — Не всегда чёрно-белый, — пессимистично поправил он. — Но в некоторых случаях — да. — И кто это сказал? — спросил Габриэль. Нико чуть раздражённо сжал губы и неопределённо повёл плечами. Странный вопрос. Кто придумал нормы морали? — Общество. — Общество, — Габриэль надменно прищурился. Аргумент звучал до жути посредственно и шаблонно, хоть и обычно для человека, которому груз вины и страх от происходящего мешали мыслить критически. Никто не говорил, что Габи не понимал чувств Нико. Он, к счастью, больше не был подростком, зацикленным лишь на себе одном, он долго к этому шёл и много раз спотыкался, но в конце концов научился ставить себя на место других людей. Он забирался глазами Нико под кожу. Нико был старше, гораздо старше, что неприкрыто отражалось в бороздках морщин на его лице, — но возраст не разнуздал его, не сделал циничнее, беспринципнее. Ещё один философский вопрос, неофициальный: меняются ли люди с годами? Нет. Габриэлю было не так много лет, чтобы смело утверждать это, но он утверждал. Нико как был правильным тихоней, который и букашки не мог обидеть, так им остался, и было совершенно не удивительно, что всё происходящее наводит на него ужас. Но прежде чем пожалеть его — а Габи непременно собирался его пожалеть, — Габи должен был подготовить почву. Посеять трещину в толстом слое уныния и зацикленности, которым Нико оброс с головы до ног. — А в некоторых обществах девочек выдают замуж в девять лет. Люди считают это нормальным. Так, по-твоему, всё в порядке? Никто не против. Нико устало выдохнул. — Ты бросаешься в крайности. — А ты не бросаешься? Пока стараешься внушить мне, что по тебе плачет дурка? Это какая-то форма мазохизма — или какова твоя цель вообще? Нико приоткрыл рот, чтобы опять что-то возразить, и Габи утомлённо представил, как снова будет выслушивать драматичный бред, который даже не развивает спор. Будто Нико просто пытался добиться от него фразы «да, ты больной», чтобы не расставаться с образом мученика и продолжить упиваться страданиями. И это было, мягко говоря, странно. Совсем не в репертуаре Нико, этого практичного немца, который, сталкиваясь с проблемой, всегда предпочитал как можно скорее найти ей решение и спокойно двигаться дальше. Так что Габи заговорил первее. — Ты не бьёшь меня, не шантажируешь, чтобы удержать рядом, не пользуешься моей наивностью, чтобы сделать что-то плохое, потому что я уже не ребёнок и знаю, что люди в губы просто так не целуются. Ты даже к сексу меня не склоняешь! Хотя я, между прочим, жду, блин, когда начнёшь. Нико ошеломлённо нахмурился, выглядя почти оскорблённым. — Боже, Габи! Я даже не думал об этом. Габи изумлённо подкинул брови. Вот этого он, признаться, не ожидал. — Нет? — Нет. — Ты никогда не думал о том, чтобы трахнуть меня? — Габи, — предупреждающе сказал Нико. О, ну уж нет, Габриэль только набирал разгон. — Нет, погоди, реально?! Блин, я сейчас чемодан соберу и уеду нафиг! Ты ваще меня унижаешь! Нико сдержанно выдохнул, сжимая губы в тонкую линию. — Я представлял, — угрюмо признался он, а в голове крутилась лишь одна мысль: Габриэль его доконает. — Один раз. — Всего лишь?! — воскликнул Габи. — Этого недостаточно для прощения! — Но мне не хочется делать с тобой… такое! — ЧТО делать, блин? Ты любитель жёсткого секса? Ну, так я это и без тебя понял! В тихом омуте черти водятся. Ты на публике весь такой тихий, порядочный, а в постели как прикуёшь меня к изголовью и… — Габи замахнулся рукой, подразумевая, что в ней ремень. Или плеть. Ведь не зря про немцев рассказывают, что они те ещё извращенцы. Габи даже где-то читал, что среди них немало фанатов БДСМ. Да и ничего удивительного; это же немцы, фактически, довольно агрессивная нация. — Габи! — вот и Нико уже начал погавкивать. — Или ты… — Габриэль театрально ахнул и, стараясь добавить в голос побольше драмы, сокрушённо промолвил: — Или ты просто меня не хочешь?.. — Нет, Габи, чёрт возьми!.. — Нико в отчаянии спрятал лицо в ладонях. Да. Теперь Габи был доволен. — Нет? Ужас, Нико, — продолжил он с притворным спокойствием. — Я тут перед тобой хожу, задницей виляю, жду, когда ты же ты уже наконец накинешься на меня и затрахаешь до смерти, и тут вдруг оказывается, что я вообще не привлекаю тебя сексуально. Я разочарован. Я чертовски разочарован. Нет, я глубоко оскорблён! Нико застонал, протяжно и гулко. Габриэль бесстыже осклабился. Ну всё, довольно со старика. Теперь пришло время вправить ему мозги. — Эй, Нико, — он встал и перебрался к нему на бёдра. — Нико. Посмотри на меня. Нико нехотя убрал руки и посмотрел. Замученно. Этого не хватило, чтобы Габи ощутил хотя бы тоненький укол совести; но всё же он не был нелюдем. — Нико, — мягко произнёс он. — Я знаю, тебе хреново, но ты не подонок, растлевающий малолетних, ясно? — Нико скорчил гримасу и попытался отвернуть голову, но Габриэль удержал её, сжав его челюсть пальцами. — Я должен использовать такие формулировки, чтобы до тебя достучаться, мгм? Так вот. Я молодой половозрелый мужчина, даже если это звучит для тебя смешно. Чисто биологически это факт. У меня не тело подростка, не ум подростка. У меня нет каких-то тяжёлых психологических травм, которые бы определяли мои желания. Отец любил меня и поддерживал, всё в порядке. Я в состоянии оценивать происходящее адекватно. — Он замолчал, сосредоточившись на доверчивых голубых глазах, и этот взгляд почти в прямом смысле обезоруживал. Нико действительно его слушал, каждое его слово, даже после всего этого спектакля, что Габи устроил несколькими минутами ранее, и сердце Габриэля сжалось от нежности. — Я влюбился в тебя, потому что это ты. Добрый, отзывчивый, чуткий Нико. С прекрасным чувством юмора. Не зацикливающийся на неудачах. Совсем не высокомерный, — Габи непроизвольно сжал губы, почувствовав, как к горлу подступил ком. Чувство благодарности Нико было таким огромным, что просочилось через его глаза, заставив их заблестеть. — Я боялся, что, когда я приду в Формулу-1, мы не подружимся с моим напарником по команде. Но мне достался лучший напарник. — Габи, погоди, ты что, плачешь? — Нико обеспокоенно дёрнул руку к его щеке. Габи наконец позволил крупным слезам сорваться с его ресниц, коротко зажмурившись. Он наскоро утёр влагу пальцами, прогоняя на пару с ней остатки сентиментальности. — Да. Такова моя бразильская эмоциональность. И что такого? — он решительно заглянул в льдистые глаза, полные волнения, бесхитростные, как у ребёнка. Ладони Нико напряжённо лежали на его талии, слегка вспотевшие и горячие. — Я просто люблю тебя, Нико. Ты о себе такого ужасного мнения, но ты — это лучшее, что со мной случалось. И мне всё равно, сколько тебе лет. Ты мой соулмейт. Я бы хотел гонять с тобой в одной команде всегда, пока, блин, смерть не разлучит нас. И пофиг на подиумы и титул! Амбиции — это зло! Я не хочу, чтобы мы повторили судьбу Росберга и Хэмильтона, Уэббера и Феттеля, да блин, как будто мало таких историй! Да лучше тащиться в хвосте всего пелотона на вёдрах, чем так! — Габи… — руки Нико медленно обвились кольцом вокруг его талии, и он подался вперёд, сжимая Габи в своих объятиях и зарываясь носом в его плечо. Он не знал, как лучше продемонстрировать, насколько эта речь его тронула, никакие слова и действия не казались ему достаточными. Но было то, что он непременно собирался сказать. — Никакие трофеи мне не будут дороже тебя и нас, Габи. Никогда, — он перехватил его тело крепче, словно подтверждая эти слова действиями. — Дело ведь не в них. В самих людях. Эта самая суровая проверка на принципы. Габи, обнимая его за шею, смотрел в точку позади него из-под полуопущенных, по-прежнему немного влажных ресниц. — Вдруг мы её не пройдём? — спросил он тихонько. — Точнее, вдруг я её не пройду?.. Я не сомневаюсь в тебе, Нико, но я… Я боюсь, что есть сторона меня, которую я не знаю. — Этого не может быть, — Нико отстранился, чтобы видеть его глаза, и ободряюще накрыл его щёку ладонью. — Ты радовался больше, чем я, когда я заехал на подиум в Великобритании, хотя сам сошёл. Ты мог бы болезненно среагировать на такую разницу в результатах, но ты не прекращал поздравлять меня. В тебе есть гордость, но нет гордыни, Габи. Большая разница. Габриэль грустно улыбнулся. — А ты испугался больше, чем я, когда я разбил машину в Бразилии... — До смерти. И я всегда буду пропускать твои неудачи через себя, даже если собственные меня не волнуют. И радоваться каждой твоей победе, будто она моя. Даже больше. Гораздо больше. Потому что твой путь только начинается. Ты последовательный чемпион мира в третьей и второй формулах, выжал шестое место из зауберовской газонокосилки, — Габриэль тихо фыркнул. — В тебе огромный талант, Габриэль, и он не должен быть загублен бестолковыми инженерами и вёдрами с гайками вместо хороших машин. Я очень надеюсь, что в грядущем сезоне Ауди нас не подведёт и даст тебе проявить себя. Губы Габриэля поджались, растягиваясь к ушам, а взгляд скользнул вниз, спрятавшись под шторкой чёрных ресниц. — Я тебя смутил? — тепло улыбнулся Нико. — Иди ты! Если бы Шумахер сказал тебе молодому, что ты — талантище, какую бы ты выдал реакцию? Ответил бы ему «Спасибо, я знаю»? Я же не Фернандо! — Нико рассмеялся. Да уж, старик всегда в себя верил. — Хотя, сомневаюсь, что он бы сказал «спасибо». — Но я не Шумахер. Даже близко не он. — Нико! Я тебе щас! — Габи стиснул зубы и, не жалея силы, обеими руками взъерошил его причёску. Нико крепко зажмурился, а затем возвёл глаза к потолку, как будто мог увидеть то безобразие, которое Габриэль устроил на его голове. — Ну вот. Ты испортил мою укладку. — Так тебе и надо! И так будет всякий раз, когда ты решишь прибедняться! Конечно, Габи сильно преувеличивал. Шумахер — семикратный чемпион мира, а Нико мог похвастаться лишь одним единственным подиумом в пятнадцатилетней карьере, пускай и не считал, что вина за все его неудачи лежит целиком на нём. Было много откровенно нищих команд, паршивых машин, бездарных стратегий, он сам неоднократно ставил себе подножки, допуская идиотские промахи, когда до подиума было рукой подать. Последнее он знал хорошо; куда лучше Габи, который уверенно называл его «одним из самых талантливых гонщиков современности», наверняка немного окрылённый влюблённостью. Нико был грандиознейшим аутсайдером — это точно. Не то чтобы это сильно по нему било. Ладно. На самом деле, у него бесчисленное количество раз опускались руки. Абитебул, будь он проклят, попросил его из Рено за «депрессивный подход к работе», вынудив в тот год и вовсе уйти в тень грида на пару лет. Возможно, он был бы менее депрессивным, если бы по радио ему не отдавали идиотских приказов, вроде «держись позади Риккардо», когда он гнал на свежих покрышках. Впрочем, ладно, Нико сам виноват. Он мог бы не подчиняться. Многие посылают своих инженеров или целый командный мостик, когда их не устраивают решения. Но не он. Он всегда был тихим. Послушным. Его прежний менеджер Вилли прозвал его «Халком», якобы потому, что, будучи скромнягой вне трассы, за рулём он превращался в агрессивного и напористого пилота. Ну да. «Котёночек Нико», как назвал его Габриэль. Вот он кто. Но Нико не стал разводить полемику — даже в шутку. На сегодня хватало споров, тем более что Габи просто искренне хотел его похвалить. Испытывая прилив нежности, Нико плавно подался вперёд и поцеловал его. Габи, казалось, ждал этого всё утро; он немедленно оплёл его шею руками и жадно смял его губы. Самозабвенно целуясь, они в обнимку рухнули на диван. Нико впервые за долгое время не слышал эха гнетущих мыслей, которые бы пульсировали в подкорке. Не слышал никаких мыслей. В его черепной коробке царила блаженная пустота.