Вне прицела

      Ноябрь тянулся медленно, как патока, но в Хогвартсе это чувствовалось иначе — каждый день был наполнен суетой, беготнёй, бесконечными списками и эскизами. За окнами замка уже который день кружил снег — крупный, липкий, он ложился на подоконники пушистыми шапками и таял от дыхания студентов, прилипающих к стёклам в надежде разглядеть первые признаки настоящей зимы. Окна в коридорах запотевали от влажного воздуха, и чьи-то пальцы то и дело рисовали на них незамысловатые узоры — сердечки, инициалы, смешные рожицы, которые исчезали через несколько минут, оставляя только мокрые разводы.       В Большом зале ещё не появились рождественские ели, но воздух уже пах хвоей — эльфы потихоньку доставали украшения из кладовых, проверяя, всё ли на месте. Длинные столы факультетов ломились от еды, но студенты ели рассеянно, то и дело поглядывая на преподавательский стол, где профессор Лестрейндж сегодня появилась в тёмно-зелёном платье с высоким воротом. Гермиона поймала себя на том, что смотрит на неё дольше, чем следовало бы, и заставила себя уткнуться в тарелку.       По вечерам в гостиных собиралось особенно много народу — никто не хотел торчать в холодных коридорах дольше необходимого. Камины пылали жарко, и в их свете лица студентов казались мягче, добрее, словно сам огонь стирал границы между факультетами.       В гостиной Гриффиндора было шумно — кто-то играл в взрывные карты, кто-то доедал принесённые с кухни пирожки, парочка третьекурсников тихо ссорилась в углу из-за забытого учебника по зельеварению. Портреты на стенах делали вид, что дремлют, но то и дело приоткрывали один глаз, чтобы подсмотреть за происходящим.       Гермиона сидела в кресле у окна, поджав под себя ноги и укутавшись в шерстяной плед. За стеклом кружились снежинки — крупные, ленивые, они падали на землю, укрывая её белым одеялом. В комнате было тепло и уютно, но мысли её витали далеко — где-то между эскизами для бала, списками поручений и странным чувством покоя, поселившимся в груди после разговора с Пэнси. Она машинально касалась медальона под тканью блузы. Он всегда был тёплым, будто живым, и это успокаивало.       Напротив неё на диване двое пятикурсников сосредоточенно раскладывали пасьянс, то и дело сверяясь с потрёпанной книжкой «Магические гадания для начинающих». Девушка с косичками ахала каждый раз, когда карты ложились нужным образом, её друг терпеливо поправлял съехавшие рукава мантии. У камина грелась компания четверокурсниц — они тихо перешёптывались, поглядывая на лестницу, ведущую в мужские спальни, и прыскали со смеху, когда оттуда показывался кто-то из парней.       — Опять мечтаешь?       Голос Джинни вырвал Гермиону из размышлений. Рыжая плюхнулась на подлокотник её кресла, свесив ноги и чуть не сбив стоящую рядом стопку книг. Рыжие волосы растрепались после тренировки — Джинни только что вернулась с поля, щёки горели румянцем то ли от мороза, то ли от быстрого полёта на метле, то ли от того и другого сразу. От неё пахло холодом и свежестью, и несколько снежинок всё ещё таяли в её волосах.       — Не мечтаю, думаю, — поправила Гермиона, отодвигая книги подальше от болтающихся ног подруги.       — О чём?       — О бале. О том, как распределить обязанности на следующей неделе. Падма сказала, что у когтевранцев проблемы с освещением в восточной части зала. Придётся перекраивать схему размещения декораций, а это тянет за собой изменение маршрутов для гостей и пересчёт необходимого количества зачарованных фонарей. И ещё Лаванда вчера обнаружила, что образцы тканей, которые прислали из магазина, совсем не того оттенка, который мы заказывали. Теперь нужно либо искать новые, либо менять всю цветовую гамму, а это...       — Скука, — перебила Джинни, картинно закатывая глаза. — Ты всегда думаешь о работе.       — А ты всегда думаешь о мальчиках.       — Это хотя бы весело, — Джинни улыбнулась, но в улыбке мелькнуло что-то грустное, быстро спрятанное за привычной бравадой.       Гермиона посмотрела на неё внимательнее. Подруга выглядела уставшей — не физически, а как-то иначе, глубоко внутри. Под глазами залегли едва заметные тени, которые Джинни тщательно скрывала за вечной активностью и громким смехом. Глаза её то и дело ускользали к лестнице, ведущей в мужские спальни, и возвращались обратно с каким-то потерянным выражением.       В гостиной становилось всё оживлённее — кто-то притащил из кухни свежеиспечённые пирожки с джемом, и теперь вокруг счастливчика собралась небольшая толпа. В углу двое семикурсников яростно сражались в шахматы, фигуры орали друг на друга на староанглийском, а игроки только успевали уворачиваться от летящих щепок. Старшекурсница с когтевранским значком сидела в кресле с книгой, но явно не читала — взгляд её был устремлён куда-то в пространство, а на губах блуждала мечтательная улыбка.       — Дин сегодня не приходил? — осторожно спросила Гермиона, отвлекаясь от созерцания гостиной.       — Приходил. Утром, — Джинни взяла с подоконника чью-то забытую кружку и машинально начала водить пальцем по ободку. — Принёс пирожные. Те самые, с кремом, которые я люблю. Ещё притащил какие-то ленты для украшений — сказал, что заметил, как я на них смотрела вчера. Запоминает, представляешь?       — А ты?       — А я улыбалась и говорила спасибо, как хорошая девочка, — Джинни отвернулась к окну. В её отражении на стекле Гермиона увидела то, что обычно скрывалось за бравадой и вечными шутками — тоску. Не драматичную, не показную, а тихую, глубокую, с которой человек живёт каждый день, привыкая к ней, как к фоновому шуму.       В гостиной кто-то громко засмеялся — компания у камина явно рассказывала что-то смешное. Пятикурсники наконец разобрались с пасьянсом и теперь радостно хлопали друг друга по плечам. Но в их уголке у окна повисла своя, отдельная тишина.       — Ты его не любишь, — тихо сказала Гермиона. Это был не вопрос.       — Нет, — Джинни не стала отпираться.       — Зачем тогда?       — Затем, — Джинни пожала плечами, и в этом жесте было столько усталости, что Гермионе захотелось обнять её. — Чтобы не быть одной. Чтобы кто-то обнимал по ночам. Чтобы чувствовать, что я кому-то нужна. Глупо, да?       Она повернулась к подруге, и в её глазах блестело что-то очень похожее на слёзы, которые Джинни Уизли ни за что бы не позволила себе пролить прилюдно. Гермиона молчала. Кто она такая, чтобы судить? Сама только недавно запуталась в собственных чувствах, в собственных поступках. Сама только недавно поняла, что можно быть с человеком, получать удовольствие, даже тепло — и не любить. Что можно принимать чужую нежность и не давать ничего взамен, кроме благодарности.       — Не глупо, — сказала она наконец, подбирая слова. — Просто... больно будет. Ему.       — Знаю, — Джинни вздохнула, провела рукой по волосам, убирая с лица выбившуюся прядь. — Я не дура. Понимаю, что творю. Но я не могу иначе. Пока не могу. Понимаешь?       — Понимаю.       — Когда ты рядом с ним — с Дином, — он смотрит на тебя так... будто ты весь его мир. И это заполняет пустоту. На время. А потом пустота возвращается, и нужно снова идти к нему, чтобы он снова заполнил её своим восхищением. Это как наркотик. Гермиона слушала и думала о том, как много в этих словах правды. О том, как легко принять желание быть желанной за что-то большее. О том, как трудно потом в этом признаться.       В гостиной становилось тише — студенты постепенно расходились по спальням. Шахматисты убрали доску, фигуры недовольно ворчали, что им не дали закончить партию. Компания у камина распалась — кто-то ушёл, кто-то просто задремал в креслах. Пятикурсники свернули свои карты и тоже направились к лестнице. Остались только самые стойкие — те, кому не спалось или не хотелось оставаться наедине с собственными мыслями.       — А Гарри? — спросила Гермиона, когда молчание затянулось. Джинни напряглась. Пальцы, всё ещё сжимающие кружку, побелели.       — Что — Гарри?       — Ты знаешь что.       — Он не подходит, — Джинни покачала головой. — Боится.       — И ты боишься.       — Все чего-то боятся, Гермиона. Это нормально.       — Но если не сделать шаг...       — Если не сделать шаг, можно упасть, — перебила Джинни. — А падать больно. Особенно когда знаешь, что можешь разбиться. Она поставила кружку на подоконник и поднялась. Поправила мантию, заправила выбившуюся прядь за ухо.       — Пойду я. Завтра тренировка с утра. А тебе советую тоже поспать, а не сидеть тут до полуночи со своими эскизами.       — Джин...       — Всё нормально, правда, — улыбнулась Джинни, и на этот раз улыбка была почти настоящей. — Иди спать. Она ушла, и Гермиона осталась одна. Вернее, не одна — в гостиной всё ещё были люди. Парень с книгой, задремавший в кресле. Две девушки, тихо переговаривающиеся у камина. Но одиночество было внутри, и присутствие других не меняло ровным счётом ничего.       Гермиона снова посмотрела на снег за окном. Он всё падал и падал, укрывая землю белым покрывалом. Где-то там, за этой белой стеной, был мир, в котором всё было просто и понятно. А здесь, в замке, чувства людей переплетались в такой клубок, что распутать его не представлялось возможным. Она коснулась медальона. Тёплый. Живой. Успокаивающий. Завтра будет новый день. С новыми встречами, новыми разговорами, новыми попытками разобраться в себе и других. А пока — только снег за окном и тишина.       В гостиной Слизерина было тихо и сумрачно — магические лампы горели вполнакала, отбрасывая на стены длинные зеленоватые тени. Поздний час давно перевалил за полночь, и гостиная опустела — только догорающие угли в камине шипели, рассыпаясь пеплом, да где-то в глубине подземелий шумели трубы отопления. Тяжёлые портьеры на окнах были задёрнуты плотно, ни единый лунный луч не проникал внутрь, и от этого подземелья казались ещё более изолированными от остального мира. В воздухе витал запах старого пергамента, древесной смолы и едва уловимый аромат дорогих духов — кто-то из старшекурсниц не пожалел любимых французских флаконов, и теперь этот запах смешивался с привычной прохладой камня.       Пэнси Паркинсон сидела в глубоком кожаном кресле у почти потухшего камина, поджав под себя ноги и укутавшись в тёмно-зелёный плед. На коленях лежал раскрытый номер «Ведьминского досуга», но она не читала — просто смотрела на тлеющие угли и пыталась не думать. Не думать о Гермионе, об их разговоре, о том, как спокойно и честно та сказала правду. О том, что правда эта оказалась совсем не той, которую Пэнси хотела услышать. О том, как легко было той ночью в подсобке — и как пусто стало потом, когда слова любви повисли в воздухе без ответа.       В гостиной было пусто. Абсолютно пусто — даже Крэбб с Гойлом, вечные тени Драко, ушли спать час назад, утащив с собой недоеденные пирожки и колоду потрёпанных карт. Тишина давила на уши, делала мысли громче, отчётливее, превращала их в крик, который никто не слышал. Пэнси знала, что надо тоже идти в спальню, но подняться не могла — тело отяжелело, прилипло к креслу, как будто само не хотело двигаться, предпочитая застыть здесь, у догорающего огня, и никогда больше не вставать.       Она думала о детстве.       Странно, но в последнее время воспоминания приходили всё чаще. Яркие, цветные, пахнущие летом и фисташковым мороженым. Как они с Драко валялись на полу в его комнате в Малфой-мэноре — жарким летом, когда даже дышать было тяжело и каменные плиты казались единственным спасением. Домовые эльфы приносили огромные вазочки с мороженым, и они ели его прямо с пола, размазывая по лицу зелёные разводы и хохоча так, что эхо разносилось по всему коридору. Драко тогда ещё не умел скрывать эмоции за маской надменности, не носил эту ледяную броню, которую выковали для него годы в Хогвартсе и давление отца. Он смеялся открыто, громко, заливисто, как все нормальные дети. Запрокидывал голову и хохотал до слёз, пока его светлые волосы не прилипали к вспотевшему лбу.       Они говорили тогда обо всём на свете — о родителях, о школе, о том, кем станут, когда вырастут. Драко обещал, что они всегда будут друзьями. Что никто и никогда не встанет между ними. Что бы ни случилось, что бы ни произошло — они будут вместе. И Пэнси верила. Слепо, безоговорочно, как верят только дети. Сейчас тоже верила, но по-другому — с горьким привкусом взросления, с пониманием, что даже самая крепкая дружба не может защитить от одиночества.       Она посмотрела на часы, висевшие над камином. Массивный циферблат с серебряными стрелками показывал половину второго. Драко всё ещё не вернулся в гостиную — значит, уже у себя. В башне Слизерина, этажом выше общей спальни, находилась комната старост зелёного дома — привилегия, которой Драко пользовался с удовольствием. Отдельная территория, личное пространство, куда никто не мог войти без приглашения. Пэнси завидовала — не самой комнате, а возможности побыть одному, когда хочется. В общей спальне вечно кто-то храпел, ворочался, бормотал во сне, и эти звуки раздирали ночную тишину, не давая провалиться в забытьё. Она поднялась. Плед соскользнул на пол, но Пэнси даже не заметила. Ноги сами понесли её к лестнице, ведущей на верхние уровни башни.       Драко был единственным, кто понимал её без слов. Кто знал все её секреты, все страхи, все надежды. Кто не осуждал, когда она рассказала про ту девчонку из Когтеврана много лет назад, не скривился, не спросил «а что подумают люди?». Кто просто был рядом — всегда. Единственная константа в мире, где всё менялось, рушилось, рассыпалось в прах.       Сейчас ей нужен был кто-то рядом.       Лестница наверх была узкой, винтовой, вырубленной прямо в толще камня. Ступени, истёртые сотнями ног за столетия, мягко светились в темноте — древняя магия, впитавшаяся в стены. Пэнси поднималась медленно, считая шаги — раз, два, три, четыре... Насчитала тридцать семь, когда оказалась перед дверью Драко. Массивная дубовая дверь с серебряной ручкой в виде змеи, геральдическим символом рода Малфоев. Пэнси подняла руку, чтобы постучать.       И замерла.       Из-за двери доносились звуки. Приглушённые, но отчётливые в ночной тишине — ритмичный скрип кровати, тяжёлое дыхание, женский смех, прерывающийся всхлипами удовольствия. Пэнси не сразу поняла, что это, а когда поняла — кровь прилила к щекам, обожгла их жаром, хотя в коридоре было прохладно.       Она застыла с поднятой рукой, не зная, что делать. Уйти? Постучать? Сделать вид, что ничего не слышала? Провалиться сквозь землю?       Звуки за дверью стали громче — женский голос выкрикнул что-то неразборчивое, сорвался на стон, потом засмеялся, довольно, сыто. Пэнси узнала этот голос — Миллисента Булстроуд, чистокровная, из хорошей семьи, вечно строившая из себя паиньку, но на самом деле готовая на всё ради внимания Малфоя. Значит, Драко всё-таки нашёл себе развлечение на ночь. Не Дафна, не Пэнси, не кто-то из младших курсов — Миллисента. Пэнси почувствовала странную пустоту в груди. Ей было всё равно, с кем он. Правда. Но почему-то от этого знания стало только хуже.       Пэнси хотела развернуться и уйти. Правда хотела. Сделать шаг, другой, спуститься по лестнице, вернуться в пустую гостиную, зарыться лицом в подушку и не вылезать из спальни до утра. Но ноги не слушались. Она стояла перед дверью, слушая, как её лучший друг, единственный по-настоящему близкий человек, развлекается с девушкой, и чувствовала себя последней дурой. Идиоткой, которая припёрлась в час ночи, надеясь на душевный разговор.       Зачем она вообще пришла? Думала, Драко будет сидеть один, завернувшись в одеяло, и читать какую-нибудь умную книгу? Думала, ему тоже не спится и он будет рад поболтать о жизни, о чувствах, о том, как всё сложно и запутано? Он был старостой. Красивым, богатым, влиятельным. Конечно, у него были девушки. Много девушек. Скользких, как рыбы, меняющихся каждую неделю. Пэнси знала это, но как-то не задумывалась — они никогда не говорили об этом. Их дружба существовала в каком-то отдельном пространстве, куда не допускались постельные приключения, интрижки, мимолётные романы. Там были только они вдвоём — Пэнси и Драко, как в детстве.       За дверью стало тихо. Потом послышались шаги, приглушённый разговор, женский смех, уже не возбуждённый, а довольный, расслабленный. Пэнси наконец заставила себя развернуться и сделать шаг прочь. Один. Второй. Ещё один.       — Пэнси?       Голос Драко застал её врасплох, впился в спину острым копьём. Дверь открылась, и он появился на пороге — растрёпанный, в расстёгнутой рубашке, босиком. Светлые волосы торчали в разные стороны, на ключице темнел свежий засос. За его спиной Пэнси увидела край кровати и женскую фигуру, закутанную в одеяло. Миллисента явно не собиралась уходить — нагло устроилась на подушках и с любопытством выглядывала из-за плеча Драко.       — Ты... давно стоишь? — спросил Драко тихо, почти шёпотом. В его глазах мелькнуло что-то — стыд? неловкость? — и сразу исчезло, спрятанное за привычной маской.       — Нет. Только подошла. Уже ухожу.       — Пэнси...       — Правда, всё нормально. Я пойду. Развлекайся. Она развернулась и быстро пошла по коридору, сжимая кулаки, чтобы не расплакаться. Глупо. Глупо плакать из-за того, что у твоего друга есть личная жизнь. Глупо надеяться, что в час ночи он будет сидеть и ждать, когда ты придёшь изливать душу. Глупо, глупо, глупо.       Слёзы уже текли по щекам, горячие, предательские. Пэнси вытирала их рукавом, но они всё равно текли. Лестница была узкой, темнота — вязкой, и она едва не споткнулась на первой же ступеньке.       — Пэнси, стой! Драко догнал её через несколько шагов, схватил за руку, развернул к себе. В свете магических ламп его лицо казалось бледным, глаза — встревоженными. Он тяжело дышал — бежал босиком по холодному камню.       — Что случилось?       — Ничего. Отпусти.       — Не ври. Ты плачешь. Пэнси коснулась щеки — мокрая. Когда она успела? И почему не может остановиться?       — Это просто... усталость. Иди к своей Миллисенте.       — Да плевать на Миллисенту, — Драко стиснул зубы. — Что с тобой?       — Ничего, Драко. Просто... у меня был хреновый день. Хреновая неделя. Хреновая жизнь. Я пришла к другу, а он занят. Всё нормально. Это жизнь. Она вырвала руку и шагнула вниз. Но Драко снова поймал её, на этот раз за плечи, развернул, прижал к стене. Его лицо было в сантиметре от её — зелёные глаза горели странным огнём.       — Не смей уходить, — сказал он жёстко. — Слышишь? Не смей.       — Драко, там девушка ждёт. В твоей постели.       — Подождёт. Он схватил её за руку и потащил обратно, к своей комнате. Пэнси упиралась, но слабо — сил на сопротивление не было. Всё, что оставалось, — это позволить тащить себя, как куклу, и надеяться, что внутри не станет ещё хуже. Когда они ворвались в комнату, Миллисента сидела на кровати с круглыми глазами, прижимая к груди одеяло.       — Малфой, какого чёрта?       — Одевайся и уходи, — бросил Драко, даже не глядя на неё.       — Что? Но мы...       — Я сказал — уходи. Миллисента открыла рот, закрыла, снова открыла. Потом, видимо, поняла, что спорить бесполезно — сползла с кровати, натягивая на ходу мантию, схватила туфли и выскочила за дверь, бросив на Пэнси испепеляющий взгляд. Дверь хлопнула.       В комнате стало тихо.       Пэнси стояла посреди спальни и смотрела на Драко. На его растрёпанные волосы, на расстёгнутую рубашку, на то, как он тяжело дышит, пытаясь успокоиться. Комната была небольшой, но уютной — тёмная мебель из ценных пород дерева, тяжёлые портьеры на окнах, пушистый ковёр на полу, в который утопали ноги. На стенах — несколько гобеленов с фамильными гербами, на полках — книги, какие-то безделушки, напоминающие о доме.       И на тумбочке у кровати — маленький светильник в виде дракона. Он светился мягким зелёным светом, отбрасывая причудливые тени на стены. Тот самый, что Пэнси подарила ему на седьмой день рождения. Она смотрела на него и чувствовала, как к горлу подкатывает комок.       — Зачем ты это сделал? — спросила она тихо.       — Затем, что ты важнее.       — Ты даже не знаешь, зачем я пришла.       — Мне всё равно. Ты пришла — значит, нужна помощь.       Пэнси почувствовала, как слёзы снова наворачиваются на глаза. Она зажмурилась, пытаясь сдержать их, но они всё равно потекли — быстрее, обиднее, горячее. Драко шагнул к ней, обнял. Просто обнял — крепко, по-настоящему, как в детстве, когда она боялась грозы и прибегала к нему в комнату. Его руки сжимали её плечи, его тепло проникало под кожу.       — Тише, — шепнул он. — Я здесь. Я никуда не уйду. Она плакала долго. Уткнувшись лицом в его плечо, размазывая слёзы по дорогой рубашке. Он молчал, только гладил её по голове, как маленькую. Так они стояли, наверное, целую вечность. Потом Пэнси отстранилась. Вытерла слёзы. Шмыгнула носом.       — Прости, — сказала она. — Я испортила тебе вечер.       — Дура, — Драко усмехнулся. — Вечера бывают разные. А ты у меня одна. Он потянул её к кровати, но Пэнси упёрлась.       — Нет. Не хочу туда. — Понимаю, — Драко кивнул. — Тогда на пол. Как в детстве.       Он стащил с кровати одеяло, подушки, сгрёб их в кучу на полу возле тумбочки, где горел зелёный дракон. Уселся сам, похлопал по месту рядом. Пэнси опустилась на мягкий ворс, поджала ноги, укуталась в одеяло. Драко лёг на спину, глядя в потолок, освещённый мягким зелёным светом. Пэнси устроилась рядом, на боку, подперев голову рукой. Так они лежали в детстве — Драко на спине, Пэнси на боку, и смотрели друг на друга. Разговаривали часами. Доверяли секреты. Строили планы на будущее. А маленький зелёный дракон светился рядом, охраняя их сон.       — Помнишь, как мы боялись темноты? — спросила Пэнси тихо, глядя на игрушечного дракона.       — Помню, — голос Драко звучал ровно, успокаивающе. — Ты всегда просилась ко мне в комнату.       — Потому что у тебя был этот дурацкий ночник. Я думала, что он настоящий.       — Он до сих пор со мной. Во всех поездках. Смешно, да?       — Нет, — Пэнси покачала головой. — Не смешно. Это... мило.       — Я милый? — Драко усмехнулся. — Только никому не говори.       — Не скажу. Унесу тайну в могилу. Они замолчали. В комнате было тихо — только тикали часы где-то в углу да едва слышно гудел магический светильник. Зелёный дракон смотрел на них блестящими глазами, и Пэнси вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, которая ничего не боится, потому что рядом есть Драко.       — Рассказывай, — сказал он. — Зачем пришла?       И Пэнси рассказала. Всё. Про Гермиону, про их разговор у окна, про то, как та спокойно и честно сказала, что не любит. Про пустоту внутри, которая не заполняется ничем. Про ту ночь в подсобке, когда она думала, что всё наладится, а оказалось — только хуже. Про то, как странно — быть отвергнутой тем, кого любишь, и не сойти с ума. Или сойти, но не до конца.       Драко слушал молча, не перебивая. Только иногда касался её руки или кивал. В зелёном свете ночника его лицо казалось мягче, чем обычно — без привычной маски надменности, без защиты, которую он носил годами. Когда она закончила, в комнате было тихо. За окном, за толщей камня, наверное, уже светало.       — Знаешь, что я думаю? — спросил Драко.       — Что?       — Ты сильная. Сильнее, чем думаешь. И ты справишься. Не сейчас, но справишься.       — Откуда ты знаешь?       — Потому что я тебя знаю. Потому что ты Пэнси Паркинсон. Потому что ты пережила всё дерьмо, которое на нас вывалила жизнь, и осталась собой. Потому что ты плакала, но пришла ко мне. Потому что ты не сломалась.       Пэнси смотрела на него и чувствовала, как внутри тает ледяной комок, сжимавший сердце все эти дни.       — А если я сломаюсь?       — Я соберу, — просто сказал Драко. — По кусочкам. Как в детстве, когда ты разбила коленку, а я тащил тебя к маме и клялся, что всё будет хорошо.       — Ты тогда соврал. Было больно.       — Но прошло же. Пэнси кивнула. Прошло. Всё проходит.       Они замолчали. Лежали на полу, глядя друг на друга в зелёном свете игрушечного дракона, и не нужно было слов. В комнате было тепло — от близости, от понимания, от того, что есть кто-то, кто всегда будет рядом.       Где-то в замке пробили часы — пять утра. Скоро рассвет. Скоро новый день.       — Оставайся, — сказал Драко. — Поспи тут. На кровати.       — А ты?       — А я на полу. Как в старые добрые времена.       — Драко...       — Без споров. Иди. Пэнси позволила уложить себя в кровать — мягкую, пахнущую Драко и чем-то ещё, неуловимо знакомым, детским. Он укрыл её одеялом, поправил подушку.       — Спи, — сказал он. — Завтра будет новый день. И мы что-нибудь придумаем.       — Что?       — Не знаю. Но вместе. Как всегда. Он опустился на пол, подложив под голову подушку, рядом с тумбочкой, где светился зелёный дракон. Пэнси смотрела на него сверху вниз, на его светлые волосы, разметавшиеся по ковру, на спокойное лицо, на то, как он улыбается во сне — чуть-чуть, уголками губ.       — Драко?       — М?       — Спасибо.       — Всегда пожалуйста.       Она закрыла глаза. И впервые за много дней заснула спокойно. Без снов, без кошмаров, без мыслей о том, что будет завтра. Просто заснула — чувствуя, что она не одна. А зелёный дракон светился рядом, охраняя их обоих.

***

      Четверг начался с зельеварения — самого ненавистного предмета для большинства гриффиндорцев, включая Рона. Подземелья Снейпа были, как всегда, холодны и сумрачны, несмотря на то что за стенами замка уже который день кружил снег, укрывая всё вокруг пушистым белым одеялом. Вдоль стен выстроились ряды котлов, в каждом из которых булькало, шипело или дымилось нечто, способное как вылечить, так и отправить в больничное крыло. В воздухе витал сложный букет запахов — полынь, корень мандрагоры, сушёные жабьи глаза и что-то сладковато-приторное из дальнего угла, где варили амортенцию старшекурсники, мечтающие о любовных приключениях. Пар поднимался к высокому сводчатому потолку, смешиваясь с холодным дыханием каменных стен, и от этого в подземельях было одновременно и жарко, и зябко.       Гермиона сидела между Гарри и Роном за своим обычным местом — третья парта слева, ближе к выходу, чтобы в случае чего успеть выскочить до того, как Снейп начнёт метать ядовитые замечания. Она машинально помешивала своё зелье — сложный состав для укрепления костной ткани, требующий ювелирной точности и абсолютной концентрации. Ложка двигалась ровными кругами, ровно тридцать два раза по часовой стрелке, потом пауза, потом шестнадцать против. Она делала это почти не глядя, настолько привычными стали эти движения за годы учёбы.       Рядом Рон сосредоточенно хмурился, пытаясь вспомнить, что он туда уже положил, а что забыл. Его лоб пересекла глубокая морщина, рыжие брови сошлись на переносице, губы шевелились, беззвучно перебирая ингредиенты. На щеке красовалось свежее чернильное пятно — видимо, утром он умудрился испачкаться прямо за завтраком, когда записывал что-то в потрёпанную тетрадь. Его зелье приобрело подозрительно сизый оттенок и временами издавало звуки, похожие на всхлипывания.       — Уизли, если вы взорвёте ещё один котёл, я лишу вас возможности посещать мои уроки до конца года, — раздался ледяной голос Снейпа, проплывающего мимо. Его чёрная мантия развевалась, как крылья огромной летучей мыши, лицо было бесстрастным, только в глазах горел знакомый огонёк презрения.       — Я ничего не взрываю, профессор, — обиженно буркнул Рон, даже не поднимая головы. — Просто экспериментирую.       — Экспериментируют в лабораториях, Уизли. А здесь — варят по инструкции. Которую вы, очевидно, даже не открывали. И если ваше зелье через пять минут не приобретёт положенный янтарный оттенок, вы отправитесь к мадам Помфри снимать последствия собственной глупости.       Снейп удалился, оставив после себя шлейф чёрной мантии и запаха каких-то сложных масел — полынь, камфора, что-то ещё, неуловимо знакомое. Рон закатил глаза и снова уставился в свой котёл с выражением глубочайшей скорби.       — Ты положил три ложки тёртых жабьих глаз вместо двух, — спокойно заметила Гермиона, даже не глядя в его сторону. — И перегрел котёл. Зелье сворачивается. Видишь эти сизые прожилки? Это свернувшийся белок. Если сейчас не добавить противоядие, через десять минут оно станет твёрдым, как камень.       — Откуда ты знаешь? — Рон уставился на неё с искренним восхищением.       — Я чувствую запах. И вижу. Это же элементарно, Рон.       — Для тебя всё элементарно, — вздохнул он и полез в сумку за новыми ингредиентами, попутно пытаясь спасти то, что ещё можно было спасти.       Гарри, сидевший по другую сторону, молчал, погружённый в свои мысли. Его зелье имело правильный цвет и консистенцию. Но сегодня мысли были далеко от подземелий Снейпа и даже от шипящего котла.       Они были в Большом зале, где на завтраке Джинни смеялась над шуткой Дина. Её рыжие волосы рассыпались по плечам, глаза сияли, но в этом сиянии не было того тепла, которое Гарри помнил с детства. Была вежливость, была благодарность, но не было искры. В коридоре, где Дин нёс её сумку с таким видом, будто это величайшая честь в его жизни, а она шла рядом, чуть отстранённая, будто думала о чём-то своём. На квиддичном поле, где Дин махал ей с трибун, а она махала в ответ — вежливо, рассеянно, совсем не так, как махала бы тому, кого действительно любит.       Гарри видел это. Видел каждый раз, каждый жест, каждую улыбку. И каждый раз внутри что-то обрывалось, сжималось в тугой болезненный комок, который не получалось ни проглотить, ни выплюнуть.       Он не боялся подойти к Джинни. Страха не было — была неуверенность. Право ли он имеет вмешиваться в её жизнь, в её выбор, в её, казалось бы, сложившиеся отношения? Дин был хорошим парнем. Добрым, внимательным, преданным до смешного. Он носил ей пирожные, провожал после тренировок, смотрел на неё так, будто она была центром его вселенной. Гарри не хотел быть тем, кто разрушит чужие отношения из-за собственных чувств, из-за этой ноющей боли в груди, которая не проходила уже несколько месяцев. Но видеть, как она смотрит на Дина, и знать, что это не любовь — это было пыткой. Той самой, от которой не спасают ни заклинания, ни зелья, ни советы друзей.       — Гарри, — тихо позвала Гермиона, — ты опять перестал мешать. Зелье осядет, и придётся начинать сначала.       Он вернулся к реальности, сделал несколько кругов мешалкой, глядя, как его почти идеальное зелье возвращается к правильной консистенции. Гермиона смотрела на него с пониманием — она всё знала. Знала о его чувствах к Джинни, знала о его сомнениях, знала о каждом взгляде, который он бросал на рыжую девушку в коридорах. И молчала, потому что иногда молчание лучше любых советов.       Когда урок наконец закончился, и они слили свои зелья в фиалки — Гермиона свою, идеальную, Гарри свою, удовлетворительную, Рон свою, отдалённо напоминающую то, что должно было получиться, — Снейп неохотно поставил каждому оценку. Рону досталось «Плохо» с комментарием «вы умудрились испортить даже самое простое зелье». Рон только вздохнул, убирая фиалку в сумку — может, пригодится для чего-нибудь, в крайнем случае, можно будет пустить в кого-нибудь, если совсем припрёт.       В коридоре было людно — студенты спешили на следующий урок, кто-то обменивался конспектами, кто-то просто болтал, наслаждаясь редкими минутами между лекциями. Старшекурсники с когтевранскими значками обсуждали какую-то сложную теорию, первокурсники путались под ногами, пытаясь найти дорогу к следующему классу. Откуда-то доносился запах свежей выпечки — эльфы уже готовили обед, и этот аромат смешивался с холодным воздухом, задувающим из открытых окон.       — Смотрите, — Рон кивнул в сторону лестницы, ведущей в подземелья.       Там, в окружении слизеринцев, стояла Пэнси Паркинсон. Она выглядела уставшей — под глазами залегли глубокие тени, которые не могли скрыть даже идеально наложенные чары. Волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди, падающие на бледные щёки. Обычно безупречная мантия сидела чуть криво, будто её накинули второпях. Рядом с ней Драко Малфой что-то говорил, жестикулируя, явно пытаясь её развеселить. Он строил рожицы, размахивал руками, изображал кого-то — совсем не так, как подобало наследнику древнего рода. Пэнси кивала, но улыбка выходила натянутой, почти болезненной.       Рон смотрел на неё дольше, чем следовало. Его взгляд задержался на её лице, на этих тёмных кругах под глазами, на том, как она сжимает в руках книгу, будто ищет в ней опору.       — Чего уставился? — спросила Гермиона, заметив его пристальное внимание.       — Ничего, — Рон отвернулся, но взгляд его то и дело возвращался к слизеринской компании. — Просто... она какая-то не такая.       — В смысле?       — Ну, обычно она вся такая... колючая. Как ёж, которого разозлили. А сегодня — как будто её подменили. Будто из неё воздух выпустили.       Гермиона тоже посмотрела на Пэнси. Действительно, что-то в ней изменилось. Не внешне — внутренне. Будто стены, которыми она всегда была окружена, дали трещину, и сквозь эту трещину стало видно что-то настоящее, живое, ранимое.       — Может, просто устала, — сказала Гермиона, но в голосе не было уверенности.       Она знала, отчего Пэнси могла быть такой. Знала и чувствовала странную вину — хотя вины её не было. Она сказала правду. Честно, открыто, как и обещала. Пэнси заслуживала правды, даже самой горькой.       Но правда иногда бьёт больнее лжи. Оставляет раны, которые не видно, но которые кровоточат годами.       Урок защиты от тёмных искусств проходил в большом зале на третьем этаже, где когда-то преподавал Люпин. Это была одна из немногих аудиторий, где сохранилось что-то тёплое, почти домашнее — может быть, благодаря воспоминаниям, а может, просто из-за удачного расположения окон, выходящих на солнечную сторону. Сейчас за ними кружил снег, крупные хлопья налипали на стёкла, застилая вид на замёрзшее озеро.       Беллатрикс Лестрейндж стояла у доски, одетая в тёмно-бордовое платье с высоким воротом, расшитое серебряными нитями, которые вспыхивали при каждом её движении. Волосы струились по плечам тяжёлой волной, падая почти до пояса, и в их чёрной глубине прятались отблески свечей. Сегодня на её губах не было помады — они оставались бледными, почти бескровными, и это делало её лицо ещё более острым, хищным, нечеловечески прекрасным.       Она объясняла теорию контрзаклятий против тёмной магии — голос низкий, грудной, от которого по коже бежали мурашки даже у тех, кто сидел на последних рядах. Она не повышала тона, не жестикулировала лишнего, но каждое её слово врезалось в память, отпечатывалось там, будто выжженное калёным железом.       Гермиона сидела в центре, между Гарри и Роном, и старательно конспектировала. Перо двигалось по пергаменту почти автоматически, выводя ровные строки убористого почерка, но краем сознания она следила за каждым движением Беллатрикс. Та ходила между рядами, то останавливаясь, чтобы поправить кого-то, то задавая вопросы, от которых студенты бледнели и начинали заикаться. Её каблуки цокали по каменному полу, и каждый шаг отдавался в груди Гермионы глухим эхом.       — Мисс Грейнджер, — голос Беллатрикс прозвучал прямо над ухом, заставив её вздрогнуть.       Гермиона подняла голову. Профессор стояла в шаге от неё, скрестив руки на груди. Вблизи её лицо казалось ещё более совершенным — ни одной лишней морщинки, ни одного неверного штриха. Только глаза — чёрные, глубокие, в которых, казалось, тонет свет.       — Потрудитесь объяснить разницу между заклятием отражения и заклятием поглощения тёмной энергии.       — Заклятие отражения возвращает тёмную энергию источнику, — начала Гермиона ровно, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Оно работает по принципу зеркала — всё, что направлено на защищаемого, возвращается обратно с той же силой. Заклятие поглощения нейтрализует тёмную энергию внутри защитного поля, преобразуя её в свет. Первое эффективнее против направленных атак, когда важен источник. Второе — против площадных, когда энергия рассеяна в пространстве.       — Весьма компетентно, — Беллатрикс чуть приподняла бровь. В этом движении было столько иронии, что у Гермионы свело скулы. — А как же ваше любимое заклятие щита? Протего? Оно относится к какой категории?       — К категории блокирующих. Оно создаёт физический барьер, материальную преграду, но не взаимодействует с энергией напрямую. Тёмная магия может разрушить его, если будет достаточно сильной, но не отразится и не поглотится.       — Браво, Грейнджер. — Беллатрикс склонила голову, и чёрная прядь скользнула по плечу. — Хотя бы сегодня ваше гнездо не мешает вам мыслить ясно. А то я уже начала беспокоиться, что все эти кудри забивают вам мозги.       Несколько человек хихикнули. Гарри замер, чувствуя, как напряглась Гермиона рядом. Рон перестал дышать, боясь даже шевельнуться. Гермиона сжала перо так, что оно жалобно хрустнуло.       — Моё гнездо, профессор, всегда в порядке. В отличие от вашего чувства такта, которое, похоже, отсутствует как класс.       В классе повисла тишина. Абсолютная, вакуумная, в которой было слышно, как потрескивают свечи и шуршит снег за окном. Кто-то из студентов побледнел, кто-то прикрыл рот рукой, чтобы не ахнуть.       Беллатрикс смотрела на Гермиону долгую секунду. Две. Три. В её чёрных глазах плескалось что-то — не злость, не раздражение. Интерес. Искра. Та самая, что зажигается, когда охотник видит достойную добычу.       — Дерзость, Грейнджер, — сказала она наконец. — Это может быть опасно.       — Я привыкла, профессор.       — Привычка — опасная вещь. Особенно когда речь идёт о преподавателях.       — Я учту.       Уголки губ Беллатрикс дрогнули — чуть-чуть, почти незаметно. Это могло быть усмешкой, могло быть одобрением, могло быть чем угодно. Она развернулась и пошла дальше, оставив после себя только запах корицы и чего-то тёмного, древесного.       Гермиона выдохнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Руки дрожали. Медальон на шее пульсировал теплом — сильнее обычного, будто тоже участвовал в этой игре.       Сзади кто-то тронул её за плечо. Она обернулась —Симус сидел через ряд, показывая большой палец вверх и беззвучно аплодируя. В его глазах горело восхищение пополам с тревогой. Гермиона улыбнулась в ответ, хотя улыбка вышла натянутой.       — А теперь практика, — объявила Беллатрикс, когда теория была закончена. Она прошла в центр класса, и студенты инстинктивно отодвинулись, освобождая пространство.       — Теория теорией, но в реальной жизни тёмная магия не ждёт, пока вы вспомните правильное заклинание. Разбейтесь на пары. Один атакует простейшими тёмными заклинаниями, другой защищается. Потом меняетесь.       По классу прокатился приглушённый ропот. Кто-то обрадовался, кто-то испугался. Студенты зашевелились, разбиваясь на пары, отодвигая парты к стенам, освобождая пространство для дуэлей. Тяжёлая мебель со скрежетом ползла по каменному полу, поднимая клубы пыли, которые тут же оседали под действием невидимых чар. Освободился большой круг в центре класса, освещённый магическими шарами, плавающими под потолком.       Гарри и Рон, как всегда, встали друг напротив друга. Рон крутил палочку в руках, явно нервничая — дуэли никогда не были его сильной стороной, несмотря на все тренировки в Выручай-комнате. Он переминался с ноги на ногу, то сжимал, то разжимал пальцы на палочке, на лбу выступила лёгкая испарина. Гарри, напротив, был спокоен и собран, как всегда, перед боем. Он стоял ровно, дышал глубоко и размеренно, глаза его были прикованы к противнику. Ноги на ширине плеч, палочка поднята — идеальная боевая стойка, отточенная годами тренировок.       — Начинайте, — скомандовала Беллатрикс, и класс взорвался вспышками заклинаний. Гарри атаковал первым — быстрым, точным заклинанием, которое вылетело из его палочки с тихим свистом, оставляя в воздухе золотистый след. Рон едва успел выставить щит, но тот встал криво, с запозданием. Золотистая вспышка ударила в край защиты, заставив её зазвенеть, как колокол, и по прозрачной поверхности побежали мелкие трещины. Гарри тут же этим воспользовался — второе заклинание, более мощное, ударило прямо в центр, пробивая ослабленную защиту. Рон пошатнулся, выронил палочку, и она с глухим стуком покатилась по каменному полу, остановившись у ног соседней пары. Он сел на пол с ошарашенным видом, потирая плечо, в которое пришёлся удар.       — Выбыл, — констатировала Беллатрикс, мельком глянув на них и тут же переведя взгляд на другие пары. — Уизли, водички попейте и посидите, отдохните. Поттер, найдите другого противника.       Рон поднялся, отряхивая мантию от пыли, и поплёлся к скамье у стены, где уже стояла большая стеклянная бутылка с водой и несколько стаканов на деревянном подносе. Он плюхнулся на скамью, сделал несколько жадных глотков, вытирая губы тыльной стороной ладони, и принялся наблюдать за происходящим в классе, время от времени потирая ушибленный бок. Глаза его бегали по залу, останавливаясь то на одной паре, то на другой, но чаще всего возвращались к Гарри.       Гарри огляделся в поисках нового противника. Взгляд его упал на Дина Томаса, который только что закончил дуэль с Захариасом Смитом и теперь стоял, тяжело дыша, но явно готовый продолжать. На лбу Дина блестели капли пота, грудь вздымалась, но в глазах горел азарт. Он победил Смита довольно легко — тот уже уползал к скамье с обиженным видом.       — Томас, — окликнул его Гарри, подходя ближе. — Давай.       Дин обернулся, кивнул. В его глазах мелькнуло что-то — вызов? напряжение? — но он подошёл и встал напротив, занимая боевую стойку. Они были примерно равны по силам — Дин неплохо владел защитной магией, хотя в нападении уступал Гарри. За годы тренировок в Выручай-комнате они успели изучить друг друга достаточно хорошо. Дин был упорным, не сдавался до последнего, и это делало дуэли с ним интересными.       Первые несколько обменов прошли на равных: заклинания с тихим свистом разрезали воздух, щиты вспыхивали золотом и серебром, контрзаклинания гасили атаки. Класс гудел вокруг них, но они не замечали ничего, кроме друг друга. Гарри видел только сосредоточенное лицо Дина, его быстрые руки, его палочку, описывающую в воздухе сложные узоры. Дин двигался хорошо, плавно, используя ноги для уклонения, а не только щиты.       Гарри атаковал серией быстрых заклинаний, заставляя Дина отступать. Тот защищался умело, ставя щит за щитом, но явно начинал уставать — щиты вставали всё медленнее, дыхание сбивалось, на лбу выступила испарина, стекающая по вискам. Он пятился к стене, но не сдавался, огрызаясь редкими контратаками.       — Сдавайся, — сказал Гарри между атаками, делая шаг вперёд.       — Не дождёшься, — огрызнулся Дин и неожиданно контратаковал, вложив в заклинание все оставшиеся силы.       Ослепительно-синяя вспышка ударила в щит Гарри с такой силой, что тот пошатнулся, едва удержав равновесие. По щиту побежали трещины, расходясь паутиной от центра к краям, но он выдержал, хотя и зазвенел жалобно, как разбитое стекло. Гарри восстановил стойку и ответил — жёстко, точно, вкладывая в удар всю свою скорость и точность. Красная вспышка ударила прямо в палочку Дина, выбивая её из руки. Та описала в воздухе высокую дугу и с глухим стуком упала на пол в нескольких шагах, подкатившись под чью-то парту.       — Выбыл, — раздался голос Беллатрикс где-то рядом. Она стояла в двух метрах, наблюдая за их дуэлью со смесью интереса и скуки, скрестив руки на груди. Дин нагнулся, поднял палочку, отряхнул её от пыли. В его глазах не было злости — только уважение пополам с досадой. Он вытер пот со лба рукавом мантии, заправил выбившуюся прядь.       — Хорош, Поттер, — сказал он, отходя к скамье, где уже сидели несколько отдохнувших студентов, в том числе Рон, который пододвинулся, освобождая место. Гарри кивнул, провожая его взглядом. Он чувствовал странную пустоту — дуэль закончилась слишком быстро, адреналин ещё кипел в крови, требуя продолжения. Он оглядел класс в поисках нового противника.       Рядом с ним дуэлировали Эрни Макмиллан и Ханна Аббот — их поединок был больше похож на танец, медленный и осторожный, без настоящей агрессии. В другом углу Захариас Смит, уже отдохнувший, снова вышел против кого-то из Когтеврана и теперь яростно атаковал, явно пытаясь реабилитироваться после поражения от Дина. Ещё несколько пар заканчивали свои дуэли — заклинания летали реже, студенты устали.       Гарри перевёл взгляд в центр класса, туда, где Беллатрикс что-то говорила Гермионе, стоявшей в одиночестве. Он хотел подойти, предложить ещё одну дуэль, но что-то в выражении лица профессора остановило его. Беллатрикс смотрела на Гермиону так, как смотрит хищник на добычу — пристально, жадно, не мигая. Гарри замер, наблюдая. Гермиона стояла прямо, палочка в руке, но в её позе чувствовалось напряжение. Медальон на её шее блеснул в свете магических шаров — и Гарри вдруг заметил, что точно такой же блеснул на шее Беллатрикс, когда та чуть наклонилась вперёд. Он моргнул, пытаясь рассмотреть лучше, но Беллатрикс уже выпрямилась, и медальон скрылся в складках высокого ворота.       Странно. Очень странно.       — Гарри, — окликнул его Рон со скамьи. — Иди сюда, отдохни. Гарри ещё раз взглянул на Гермиону и Беллатрикс, потом повернулся и пошёл к скамье. Рон протянул ему стакан воды.       — Чего застыл?       — Да так, — Гарри сделал глоток. — Показалось. Они сидели молча, наблюдая, как остальные студенты заканчивают дуэли. Пары сменяли друг друга, заклинания всё ещё вспыхивали в воздухе, но класс постепенно затихал. Скоро урок закончится.       Гермиона тем временем осталась стоять в центре освободившегося пространства. Большинство студентов уже закончили и разбрелись по скамьям, только несколько пар ещё продолжали дуэли в углах. Беллатрикс подошла к ней — близко, слишком близко, так, что между ними осталось не больше шага.       — А теперь вы со мной, Грейнджер, — сказала она тихо, так, чтобы слышала только Гермиона. — Покажите, на что способны на самом деле. Без скидок на дружеские тренировки.       Гермиона подняла палочку, чувствуя, как медальон на шее нагревается сильнее, почти обжигая кожу. Беллатрикс встала напротив, и в её глазах горел тот самый огонь — охотничий, опасный, завораживающий.       Начиналось что-то новое.       В классе стало тихо. Абсолютно, вакуумно тихо — так, что было слышно, как потрескивают свечи в канделябрах и как снег шуршит по стеклу за окном. Даже те пары, что ещё продолжали дуэли в углах, замедлили движения, а потом и вовсе замерли, поглядывая в центр зала, где разворачивалось нечто, выходящее за рамки обычного урока. Беллатрикс и Гермиона стояли друг напротив друга, и воздух между ними, казалось, искрил от напряжения. Расстояние в пять шагов — идеальное для дуэли, достаточное для атаки и защиты, но слишком маленькое, чтобы скрыть что-либо. Слишком близкое, чтобы не чувствовать дыхание противника, не видеть каждое движение зрачков, не ощущать ток магии, пронизывающий пространство между ними.       Гермиона чувствовала, как медальон на шее пульсирует теплом, будто живой, будто второе сердце, бьющееся в унисон с её собственным. Каждый удар отдавался в висках, в кончиках пальцев, в палочке, которую она сжимала чуть сильнее, чем следовало. Но она заставила себя дышать ровно — вдох, выдох, вдох, выдох. Она знала теорию, знала практику, знала сотни заклинаний наизусть. Она не была слабой. Она никогда не была слабой.       Беллатрикс смотрела на неё с тем особенным выражением, которое Гермиона уже научилась распознавать за эти недели — смесь вызова, интереса и чего-то ещё, тёмного, опасного, от чего по коже бежали мурашки, а сердце пропускало удар. Сегодня к этому примешивалось что-то новое — азарт охотника, который наконец нашёл достойную дичь. — Нападайте первой, Грейнджер, — произнесла Беллатрикс, и в её голосе послышалась насмешка, но насмешка эта была какой-то тёплой, почти ласкающей. — Покажите, чему вы научились из своих книжек. Не разочаровывайте меня.       Гермиона не стала ждать. Она ударила быстро — серия заклинаний, одно за другим, без пауз, без колебаний, заставляя противницу отступить. Конфринго — взрывное, Экспеллиармус — обезоруживающее, Петрификус Тоталус — парализующее. Каждое заклинание было точным, выверенным, вложенным в нужную точку с математической точностью. Красные и золотые вспышки разрезали воздух, оставляя в нём светящиеся следы.       Беллатрикс защищалась легко, почти лениво. Её щит вспыхивал и гас, поглощая атаки, но она не нападала — только смотрела. Смотрела прямо в глаза Гермионе, и в этом взгляде было что-то такое, от чего руки начинали дрожать, а мысли путаться. Чёрные глаза Беллатрикс казались бездонными, в них можно было утонуть, забыть, зачем ты здесь и что делаешь.       — Это всё? — спросила она, когда Гермиона остановилась перевести дыхание. — Я ожидала большего от лучшей ученицы школы. От той, что посмела мне дерзить. От той, что носит...       Она не договорила, но взгляд её на секунду скользнул к шее Гермионы, туда, где под тканью блузы прятался медальон. Гермиона почувствовала, как металл нагревается сильнее.       Она стиснула зубы. Она не собиралась проигрывать. Не сегодня. Не этой женщине.       — Левикорпус!       Заклинание ударило неожиданно, быстрее, чем Беллатрикс могла ожидать. Тело профессора оторвалось от пола, перевернулось в воздухе... но в следующее мгновение Беллатрикс изогнулась, как кошка, и приземлилась на ноги, даже не коснувшись пола руками. Её волосы взметнулись и плавно опустились на плечи. Глаза вспыхнули — в них уже не было лени, только чистый, первобытный азарт.       — Интересно, — сказала она, и в голосе её зазвенела сталь. — Очень интересно, Грейнджер.       И атаковала.       Гермиона едва успела выставить щит. Заклинание Беллатрикс было мощным, тяжёлым, оно вдавило её в пол, заставило ноги скользить по каменным плитам, оставляя на них тёмные полосы. Щит затрещал, по его прозрачной поверхности побежали трещины, расходясь паутиной от центра к краям. Гермиона чувствовала, как вибрирует палочка в руке, как напряжены мышцы, как пот выступает на лбу.       Она посмотрела в глаза Беллатрикс через трещины щита. Чёрные глаза горели огнём. В них было всё — азарт, вызов, предвкушение. И что-то ещё, чему Гермиона не могла подобрать названия, но что отзывалось в ней самой дрожью в коленях и странным теплом внизу живота.       — Держись, Грейнджер, — прошептала Беллатрикс одними губами, но Гермиона прочитала это послание так ясно, будто оно было сказано вслух.       Она ударила в ответ — не стандартным заклинанием, а тем, что вычитала в книге по боевой магии прошлой ночью, листая страницы при свете свечи в своей комнате. Сложное, редкое, требующее огромной концентрации и абсолютной веры в себя. Красная нить вырвалась из её палочки и устремилась к Беллатрикс, тонкая, как паутина, но светящаяся ярче солнца.       Беллатрикс перехватила её собственным заклинанием, и они застыли — две нити, красная и чёрная, сплелись в воздухе, борясь друг с другом. Силы были равны. Гермиона чувствовала, как магия течёт через неё, как медальон на шее пульсирует в такт сердцу, как каждая клетка тела вибрирует от напряжения. Воздух вокруг них замерцал, пошёл рябью, будто само пространство не выдерживало этой битвы.       Глаза Беллатрикс смотрели прямо в её. В них уже не было насмешки. Было удивление. Было уважение. И был тот самый огонь, от которого у Гермионы перехватывало дыхание, от которого хотелось одновременно бежать и остаться навсегда.       — Хорошо, — выдохнула Беллатрикс, и в этом выдохе было столько чувств, что у Гермионы закружилась голова. — Очень хорошо, Грейнджер. Вы оправдываете мои ожидания.       Она разорвала контакт первой, отступив на шаг. Гермиона покачнулась, но устояла, сделав шаг вперёд, чтобы восстановить равновесие. Она чувствовала, как адреналин кипит в крови, как хочется продолжать, как всё тело требует ещё. Ещё этого тока, ещё этого напряжения, ещё этих глаз напротив.       Беллатрикс атаковала снова — сложной серией, заклинания летели одно за другим, и каждое нужно было отразить, каждое требовало мгновенной реакции. Она двигалась, кружила вокруг Гермионы, и та поворачивалась, не выпуская её из виду, не теряя контакта глаз. Щиты вспыхивали и гасли, контратаки сменяли защиты, и в этом танце не было места усталости — только чистый, первобытный азарт.       Гермиона защищалась, двигалась, уклонялась, контратаковала. Она не думала — только чувствовала. Только видела эти чёрные глаза напротив, только чувствовала этот ток между ними, сильнее любой магии. Она знала каждое движение Беллатрикс заранее, читала их по лёгкому напряжению плеч, по наклону головы, по блеску в глазах. И Беллатрикс читала её.       Они были равны.       Гермиона поймала момент — секундную заминку, когда Беллатрикс чуть замедлилась, готовя сложное заклинание, и ударила. Не смертельным, не опасным — обезоруживающим. Экспеллиармус, вложенный во всю её силу, во всю её волю, во всё её желание победить. Заклинание ударило в палочку Беллатрикс. Та вылетела из руки, описала высокую дугу, сверкнув в свете магических шаров, и с глухим стуком упала на пол в нескольких метрах, покатившись под скамью, где сидели потрясённые студенты.       Гермиона стояла, тяжело дыша, грудь вздымалась, пот стекал по вискам, рука с палочкой дрожала от перенапряжения. Она смотрела на Беллатрикс. На её пустые руки. На её лицо, на котором медленно появлялось выражение — не злости, не ярости. Удивления. И гордости. Такой чистой, такой настоящей гордости, от которой у Гермионы защипало в глазах.       — Почти, — сказала Беллатрикс тихо, но в этой тишине её голос прозвучал как гром. — Почти выиграли, Грейнджер. Вы были великолепны.       Она щёлкнула пальцами, и палочка сама взлетела с пола, описала плавную дугу и вернулась в её руку. Беллатрикс сжала её, и на губах появилась улыбка — не насмешливая, не хищная. Тёплая. Почти нежная.       — Но почти не считается.       Она атаковала мгновенно — быстрее, чем Гермиона могла отреагировать, быстрее, чем мог подумать любой в этом классе. Заклинание ударило в щит, пробило его одним мощным ударом, ударило в плечо. Гермиона пошатнулась, вскрикнув от неожиданности и боли, упала на одно колено, но не выпустила палочку. Рука сама поднялась для защиты, хотя тело кричало от усталости.       Беллатрикс стояла над ней, тяжело дыша, и в её глазах было что-то новое. Не насмешка. Не торжество. Что-то тёплое, почти нежное. И восхищение — чистое, незамутнённое восхищение.       — Встаньте, Грейнджер, — сказала она, протягивая руку. — Вы заслужили уважение. Вы заслужили больше, чем просто оценку.       Гермиона посмотрела на её руку — бледную, длинную, с идеальным маникюром. Кольца на пальцах не было. Только гладкая кожа и тонкие вены, виднеющиеся под ней.       Она взяла эту руку.       Беллатрикс помогла ей подняться — рывком, сильно, так, что Гермиона едва не упала на неё. Они оказались близко, слишком близко. Гермиона чувствовала её запах — корицу, и что-то тёмное, древесное, и лёгкий аромат пота после дуэли. Видела каждую ресницу, каждую пору на бледной коже, каждую трещинку на губах.       Их глаза встретились. В чёрных глазах Беллатрикс плескалось что-то, от чего у Гермионы подкашивались колени. Нежность? Желание? Что-то, чему она не могла подобрать названия, но что отзывалось в ней самой дрожью во всём теле.       — Вы удивили меня, Грейнджер, — прошептала Беллатрикс так тихо, что никто, кроме них, не мог слышать. — А меня удивить сложно.       Гермиона смотрела на неё, не в силах отвести взгляд. Сердце колотилось где-то в горле. Медальон на шее пульсировал жаром, почти обжигал.       И в этот момент она увидела.       На шее Беллатрикс, чуть прикрытая высоким воротником платья, слегка съехавшим от быстрых движений, висел тонкий серебряный шнурок. А на нём — медальон. Точно такой же, как у неё.       Такой же формы, такого же размера, такого же тусклого серебра с едва заметным узором по краю. Он чуть виднелся в вырезе платья, когда Беллатрикс наклонялась, когда двигалась, когда дышала. И сейчас, стоя так близко, Гермиона видела его отчётливо — каждый миллиметр, каждое совпадение с тем, что висело у неё на шее. Тот же медальон.       Гермиона замерла. Мысли метались в голове, натыкались друг на друга, разбегались и снова сталкивались. Что это значит? Почему у неё такой же? Зачем она дала ей этот медальон? Или не дала? Как он вообще появился в её комнате в ту самую ночь, когда всё началось?       Она смотрела на медальон Беллатрикс, не в силах отвести взгляд. В голове билась одна мысль: связаны. Мы связаны. Этим металлом, этой магией, этой тайной. Беллатрикс, словно почувствовав её взгляд, проследила за ним. Увидела, куда смотрит Гермиона. Увидела понимание в её глазах — то самое, которое невозможно скрыть, которое вспыхивает мгновенно и освещает всё вокруг.       И в ту же секунду её лицо изменилось.       Исчезла теплота, исчезло уважение, исчезла та почти нежность, что была мгновение назад. Исчезло всё, кроме холодной, ледяной злости. Такой сильной, что воздух вокруг, казалось, замерз, превратился в кристаллы. Такая злость могла убивать — и Гермиона вдруг отчётливо это поняла.       Глаза Беллатрикс стали чужими. В них не осталось ничего от той женщины, что смотрела на неё с восхищением минуту назад. Только пустота и лёд.       — Грейнджер, — голос её прозвучал тихо, но от этого тихого голоса по классу пробежал настоящий холод. Даже те, кто сидел на скамьях в дальнем конце зала, замерли, чувствуя это напряжение, эту внезапную опасность, разлившуюся в воздухе. — Задержитесь после урока.       Это был не приказ. Это был приговор. Тон, не терпящий возражений. Тон, от которого кровь стыла в жилах.       Беллатрикс отвернулась и пошла к своему столу, но Гермиона видела, как напряжена её спина, как сжаты кулаки, как побелели костяшки пальцев, сжимающих палочку. Каждый шаг её был чеканным, тяжёлым, будто она вколачивала его в каменный пол.       Медальон на шее Гермионы пульсировал жаром — предупреждал? звал? метался в отчаянии? — но она не знала, что это значит. Только чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, и как руки дрожат уже не от усталости, а от странного, пугающего предчувствия. Что-то изменилось. Игра перестала быть игрой.       Класс медленно оживал — студенты зашевелились, зашумели, зашептались. Кто-то подошёл к Гермионе, кажется, Падма, что-то спрашивала, трогала за плечо. Гермиона не слышала. Она смотрела на прямую спину Беллатрикс, удаляющуюся к столу, и чувствовала, как медальон жжёт кожу.       Скоро прозвенит звонок. Скоро все уйдут. И они останутся вдвоём. Гермиона не знала, что её ждёт. Но знала одно: этой встречи она ждала.