Синий дракон

      Картина пребывающего в паршивом настроении Макото была Марку хорошо знакома, но на самом деле он не имел понятия, что делать в такие моменты, кроме попыток поделиться собственной рациональностью. Он никогда не знал, что конкретно может сказать таким образом, чтобы не превращать Макото в своего клиента; они оба стояли на кухне, и Макото, глубоко погружённый в себя, медленно нарезал картофель, а Марк, глядя на него, в конечном итоге решил всё же попробовать поговорить.       – Что случилось?       Макото поднял взгляд, встречая привычно тёплые глаза. Сейчас их выражение было немного обеспокоенным, и это сильно задевало какие-то расположенные глубоко внутри него напряжённые струны.       – С Джейком поссорился, – негромко ответил он. – Вернее, не то чтобы поссорился, просто он сказал, что мы больше не будем общаться, или что-то в этом роде. И наговорил мне много всего, о чём я думаю теперь.       – Это он из-за Мари?       Вопрос Марка не звучал предосудительно, но Макото сразу принял знакомый вид вступления в глухую оборону, и его голос стал резче.       – А ты откуда знаешь?       – Мы с Джейком, Евой и Мари случайно заговорили об этом сегодня за ланчем.       Макото опустил взгляд на кухонную доску, и между его бровей легла тень.       – Послушай, – голос Марка, как всегда, звучал немного успокаивающе, однако значение его слов это сейчас не сглаживало. – Ты в курсе, что они действительно переживают за тебя? Я понимаю, что навязывание заботы – не самая здоровая вещь, но ты думал о том, что они чувствуют?       Нож со звоном опустился на столешницу, и Марк заметил, что правая рука Макото снова сжимается в кулак; порез на ней начинал затягиваться, однако такие манипуляции окончательному заживлению едва ли сильно помогали, поэтому Марк осторожно положил руку на напряжённые пальцы, стараясь мягко разжать их. Сделать это удалось, хотя, судя по всему, спокойнее Макото от этого не стал, всё еще отказываясь смотреть в сторону Марка.       – Я не хочу, чтобы за меня кто-то переживал. – Это было сказано по-прежнему довольно резко. Макото одновременно хотел, чтобы Марк снова держал его руку в своей, но вместе с тем ощущал себя оголённым нервом, каждое прикосновение к которому обжигало, особенно – прикосновение этого человека.       – Не хочешь так не хочешь, но, знаешь ли, твоё желание или нежелание не влияет на эмоции других людей. В конечном итоге речь идёт только о твоих способностях к эмпатии. Впрочем, ты также имеешь право её не проявлять, просто подобное обычно приводит к изоляции.       Макото пришлось приложить усилия, чтобы посмотреть в лицо Марка – ему было интересно, есть ли в нём осуждение, но тот выглядел точно так же, как обычно.       – Почему тебя волнуют мои отношения с ними?       Марк вздохнул, понимая, что ни к чему продуктивному такой диалог их определённо не приведёт – едва ли хоть одно его слово не будет воспринято в штыки, однако он всё же решил пояснить:       – Я бы не сказал, что меня это сильно волнует. Основная проблема в том, что я тоже переживаю за тебя, и, честно говоря, было бы странно, если бы не переживал. Я всё же обладаю базовой эмпатией – надеюсь, это заметно. Но суть даже не в этом, а в том, что мы с тобой близки. Можно же так выразиться на данном этапе?       В глазах, обращённых на Марка, прорезалось что-то вроде болезненного внутреннего противоречия – в любом случае, боль, которую причинили эти слова, была хорошо заметна, что загоняло в тупик.       – Я не хочу, чтобы за меня переживали, – повторил Макото. – Я в порядке.       – Если ты в порядке, – Марк понял, что терпение понемногу начало покидать его, – можешь попробовать восстановить хронологически всё, что происходило с самого начала нашего знакомства? От твоих пьяных отключек до того, как ты стал здесь жить, и далее до вот этого пореза на твоей руке?       Он не хотел быть резким и всеми силами пытался не выдавать свои чувства, жалея, что вообще изначально заговорил, однако проявляющееся лёгкое раздражение, похоже, было очевидным, потому что голос Макото начал дрожать.       – Я никогда не просил тебя делать для меня что-то, а если и просил, то явно не заставлял.       – Ты не понимаешь, что я имею ввиду. – Марк устало провёл рукой по лицу и постарался всё же вернуться в невозмутимое состояние. – Давай не будем об этом. Я не хотел тебя задеть.       Он протянул руку и снова взял ладонь Макото в свою, но тот её выдернул; по его лицу пробежался отголосок физической боли, причинённой этим движением, однако то, что он испытывал эмоционально, ранило его, судя по всему, гораздо сильнее. Марку совершенно не нравился результат их разговора – он осознавал, что взаимопонимания в таком состоянии они точно не достигнут, и мучительно хотел, чтобы Макото успокоился и перестал страдать, однако собственную точку зрения тоже желал донести.       – Я правда не понимаю, как коммуницировать с вами всеми, – честно признался Макото. Его голос стал дрожать сильнее.       – Я не могу дать тебе ответ на вопрос, как коммуницировать со "всеми". Я могу объяснить, как коммуницировать со мной, если тебе это действительно важно.       – Мне это важно, но я правда не хочу доставлять тебе дискомфорт.       – Ты опять меня не слышишь.       Наверное, впервые с самого начала их знакомства Макото чувствовал на себе откровенное раздражение Марка, и это выбивало из колеи, вводя в неприятное состояние беспомощности. Эффект усиливало то, что сегодня так же точно впервые за всё время на него злился Джейк, и оба этих фактора сгущали внутри него тревожное чувство вины. Марк смотрел на него совсем не так, как ныне бывший друг – он смотрел всё ещё без осуждения, никак не выражал злость, но было видно, что терпение его на исходе. Макото опустил глаза, понимая, что, в отличие от Марка, контролировать эмоции он сейчас не в состоянии, но его раздирало на две части; он мучительно хотел снова обнять его, чтобы почувствовать себя в безопасности, и одновременно не беспокоить больше никогда. Нарастающая боль заставила второй вариант перевесить на чаше весов.       – Ты прав, нам правда не стоит продолжать об этом говорить.       Взяв со стола телефон, он отправился к выходу из квартиры.       – Тебе для этого совершенно не обязательно уходить, – вдогонку произнёс Марк, но этого Макото как будто уже не слышал, стараясь одновременно торопиться и сдерживать подступающие слёзы – в общем-то, и то, и другое ему удалось.

***

      Макото пропал из университета на два дня, но звонившая ему Ева сообщила Марку, что он в порядке, поэтому, по крайней мере, за его жизнь можно было не переживать. Марк в целом всеми силами старался сохранять рациональность и услышал по этому поводу много логичных вещей от своего психолога, которые рассудком понимал, однако работать со всем этим становилось сложнее. Он злился, чего делать очень не любил, предпочитая сохранять эмоциональный баланс; злился на то, что с самого начала пустил всё на самотёк, позволяя себе, шаг за шагом, развить эту привязанность. Он мог предполагать, что Макото привязан исключительно к своей травме, поэтому ждать здоровой взаимности абсолютно никакого смысла не было, но он правда скучал по его присутствию и каким-то теперь крепко связывающим их мелочам. Разговоры на кухне, то, как Макото занимал собой пространство, улыбаясь иногда с горечью, но всегда открыто, и как будто сам не осознавая собственной красоты; на самом деле, рядом с Марком он часто бывал беззаботнее и гораздо меньше хмурился, будто действительно давший себя одомашнить дикий кот – Марк периодически ловил себя на мысли, что ни с кем больше он таким не бывает. Его отсутствие разом сделало квартиру Марка пустой, и это тоже злило, потому что раньше он одиночества не ощущал.       В молчании они провели ещё две недели. Ноябрь подошёл к концу, и температура в воздухе сильно опустилась – из-за этого время проводить вне тёплых помещений не хотелось, и потому на территории университета Макото и Марк не пересекались. Как ни странно, они не пересекались и во дворе их домов, хотя, Марк был уверен, иногда лекции у них начинались в одно и то же время.       Макото к собственному удивлению не стал напиваться каждый день, как поступил бы раньше, и даже исправно принимал антидепрессанты, эффекта от которых, впрочем, совершенно не ощущал. Повторно отправляться к врачу у него не было ни сил, ни желания – большую часть времени он готовился к завершению семестра и экзаменам. Он старался не думать о Марке, но его всё равно раз за разом настигали чувства, которые будто выворачивали изнутри наизнанку – вина, беспомощная обречённость, обычная боль, и упрямая уверенность в том, что всё идёт так, как надо. Макото думал о том, что всё это, в целом, происходило с ним заслуженно, и, напротив, никто из его окружения не заслужил таких забот, как попытки вытащить его из созданной им самим трясины. В конечном итоге его мысли и эмоции снова и снова начинали путаться в огромный клубок, и всё, что он мог – чередовать учёбу с делами по дому, по-прежнему до ужаса пустому и неприветливому.       В начале декабря наступала годовщина со смерти Эйва. Макото не знал, что конкретно думать или делать по этому поводу, но осознание этого факта в какой-то момент просто перестало покидать его голову, точно находясь там ежеминутно. Он понял, что имели ввиду Марк и Джейк, говоря об "изоляции", но также Макото помнил, что ответственность за его решения лежит исключительно на нём.       В день смерти Эйва Макото по дороге в университет практически иррационально свернул в противоположную сторону и отправился к автобусной остановке. До кладбища автобус ехал достаточно долго, но все сорок минут в мыслях Макото стояла пустота, и только одно осознание настигло его в процессе поездки: "пошёл снег". За окном действительно понемногу собирались снежинки, сначала едва заметные, а потом всё более частые и крупные.       Кладбище было просторное, тихое и в такой час пустое. Найти могилу Эйва оказалось сложной задачей – Макото едва помнил с похорон нужную дорогу, но всё же справился с этим после долгих плутаний. Могила стояла ухоженная и идеально чистая, видимо, летом здесь цвели пышные кусты роз, но сейчас на гранитную плиту опускались всё те же снежинки, и выглядела она очень холодной.       Макото смотрел на высеченные изящные буквы с именем человека, которого некогда любил, и не понимал, что ему надо чувствовать. Почему-то для него было важным прийти сюда, но, придя, он толком не знал, что делать; кто-то иногда обращается к покойным на кладбище, пытаясь донести до умершей души то, о чём они не успели поговорить при жизни, но Макото не знал, что может сказать. Тишина вокруг практически давила, а он всё смотрел на имя: "Гермес Эйвери". Это имя Эйв терпеть не мог, поэтому никто из близких, кроме родителей, к нему так не обращался.       Тихое и холодное кладбище никак не могло ассоциироваться с живым и тёплым, будто всполох пламени, Эйвом – любая их связь между собой ощущалась абсурдом. В эту минуту Макото казалось невозможным то, что Эйв лежит здесь, а не сбежал куда-то далеко, чтобы начать новую жизнь, что было бы логичнее, но в его памяти снова и снова возникало лежащее в гробу тело, делая невозможными подобные доводы.       Макото согнулся и коснулся могильной плиты, точно хотел убедиться, что она ледяная – так и было. Прочувствовав это на кончиках пальцев, он выпрямился, нашёл взглядом скамейку неподалёку и достал сигарету. Когда половина сигареты уже обратилась в пепел, его телефон завибрировал, и он посмотрел на экран. Сообщение было от Марка – "как ты?" Некоторое время Макото разглядывал слова, а потом набрал его номер. Как обычно, Марк ответил практически сразу.       – Не знаю, как я, – сразу начал Макото. – Честно, понятия не имею.       Судя по голосу на том конце трубки, Марк улыбался, хоть улыбка его, скорее всего, была очень невесёлой.       – Это хотя бы не "плохо", верно?       – Верно. – Неожиданно для себя Макото тоже улыбнулся; звук знакомого голоса согревал и казался лучом света, случайно забредшим в это кажущееся туманным от снегопада место. Пока он делал ещё одну затяжку, они молчали, но затем он продолжил:       – Я правда скучаю по тебе. Знаю, что я сам виноват. Я хотел распутаться в одиночестве, но запутался ещё больше, и на самом деле я уверен, что не заслуживаю тебя.       Марк ответил не сразу, но когда ответил, его тон был мягким.       – Просто возвращайся сегодня, окей?       – Хорошо.       В середине груди сильнее разгорелось тепло, и Макото настигло ощущение, будто для решения львиной доли всех проблем потребовалось ровно столько времени, сколько надо было Марку для того, чтобы произнести эти слова.       – Ты где вообще сейчас? Я думал, ты в университете.       – На кладбище.       Это само по себе звучало достаточно мрачно, и Макото постарался, чтобы его тон был легче – утяжелять момент ему не хотелось.       – Скоро вернёшься?       Марк звучал спокойно, и он был ему за это благодарен.       – Думаю, да... – Макото огляделся. – Тут снег усиливается. Но я не хочу на лекции.       – Я буду ближе к вечеру. Подождёшь дома?       – Хорошо...       Они попрощались, и Макото окинул ещё одним взглядом тихое, укрытое белой пеленой кладбище – теперь оно казалось ещё холоднее. Встав, он снова подошёл к могиле Эйва.       – Я закончу кое-что, а потом забуду тебя, – негромко произнёс он, чувствуя себя странно – всё-таки разговоры с пустотой казались немного глупыми. – И, надеюсь, тогда мы точно расстанемся.       Он развернулся, плотнее кутаясь в шарф, и отправился к выходу с кладбища в уверенности, что, скорее всего, больше никогда сюда не придёт.

***

      Услышав поворот ключа в замке, Макото почувствовал, как его сердце забилось чаще, и это заставило напрочь забыть про изучение пропущенных сегодня материалов. Он встретил Марка в прихожей, стойко ощущая, будто короткий участок жизни, в котором отсутствовал обращённый на него всё такой же мягко-насмешливый взгляд, был очередным плохим сном. Волосы Марка слегка промокли от снега, и растаявшие капли покрывали плечи чёрного пальто, однако Макото всё равно практически иррационально подошёл ближе и обнял его, чувствуя с всё тем же не унимающимся сердцебиением, как руки Марка сжимают его в ответ. Весёлый и негромкий голос прозвучал совсем рядом с его ухом:       – Возвращение блудной кошки? Я весь в снегу...       – Ага. – Макото не хотелось размыкать эти объятия, но он немного отстранился, чтобы посмотреть в лицо Марка, всё так же не отпуская его из своих рук. Обращённый на него внимательный взгляд стал как будто немного серьёзнее, и сквозь редкое ощущение абсолютного счастья Макото поймал в себе одну мысль – насколько вообще по-дружески выглядит эта сцена?       – То есть, даже спорить не будешь?       Несмотря на то, что Марк очевидно шутил, он по-прежнему выглядел серьёзным и не отводил взгляда от его глаз. Его рука отпустила плечо Макото и невесомо скользнула по бледному лицу, убирая со лба прядь чёрных волос, и это прикосновение снова обжигало, хотя пальцы у него были очень холодные.       – Я тоже скучал, – негромко сказал он, а затем отстранился, чтобы снять пальто. Эти слова отозвались в Макото ещё одним слишком сильным ударом сердца; в голове навязчиво крутилась всё та же мысль, добавляя внутреннего дисбаланса, но какого-то очень согревающего.       – Я приготовил ужин, – очнулся он, понимая, что почему-то звучит немного хрипло.       Взгляд Марка, который снова упал на него, стал прежним, без этой странной серьёзности, и он улыбнулся.       – Пойдём тогда. – Он провёл рукой по его плечам, подталкивая в сторону кухни.