Цель.

Это было сладко. Даже спокойно, если можно так выразиться в хорошем смысле. Подготовления к свадьбе старались сделать максимально быстрыми, прощание с другими невестами — наименее конфликтным для государства в будущем. Сама девушка не могла в это поверить. Ни в день, когда наконечник стрелы пронзил мишень, а в зале сразу же повис шум разборок и возмущений, пока глаза царевича сверкали восторгом, ни за дни до того, как должно было свершиться обещанное. Можно ли сказать, что охотница чувствовала себя не в своей тарелке? Да, в какой-то мере очень даже. Она не сомневалась в том, что этот юноша смог зацепить её душу, ещё и столь чувственно, однако когда вокруг суетились служанки, почти открыто боясь дикарку, ещё и стараясь спросить мнение по поводу свадьбы — было непривычно. Светской дивой Антиной не являлась, совсем нет. В её походной сумке до сих пор оружие, до сих пор фаланги её пальцев стёрты в мозолях. "Госпожа, ну что ж Вы делаете! Пойдёмте, мы подготовили для Вас бани с лавандой!" — достаточно часто и в разных вариациях звучала просьба рабынь отвлечься от стрельбы из лука, метания диска с топором, или отработке точности ударов мечом. Идиотки. Кажется, совсем вскоре они перестали так щебетать вокруг: конечно, стоило темнокожей всего разок поднять на них властный голос так, что душа у тех ушла дальше пяток и Аидового царства, так никто не смел хотя бы попытаться усмирить нрав воительницы. Однако во взглядах все читалось. Нельзя сказать, что Антиной сильно переживала о том, какой её видят окружающие: ещё с пелёнок ей предстояло привыкнуть к такому, но с недавних пор появился тот единственный человек, мнение которого заботило ум девицы. Телемах всё это время от счастья словно над землёй парил, ещё и со своими влюблёнными глазками, дополненными глупой улыбкой. Её избранник был счастлив, и в том была лёгкость для самой девушки. Не в её стиле переживать о том, примут даму или нет, совсем не в её, однако неопытное сердце не знало, куда себя деть. Хотя, разумеется, куда больше было радостей: вкусная еда, приятные спальни, мягкие ткани, огромный арсенал оружия, возможность заказывать прямиком из кузни под свои руки сталь. И тренировки между днём и вечером были особенно приятны: солнце совсем постепенно стремилось к западу, трепетный ветер оглаживал своими потоками стройное, высеченное камнем тело, пока ладони в своем наслаждении держали лук и стрелу. Было нечто приятное, захватывающее дух в том, чтобы стоять, прицелившись, и удерживать мышцы в таком положении — тело словно воспевало от этого. Темные очи всегда безошибочно оценивали расстояние, потоки ветра, и со жгучими ресницами щурились всего за секунду, прежде чем грубые пальцы отпустят мягкий хвост стрелы. В цель. После того выстрела, что решил её судьбу как девушки, при всяком взгляда на мишень у дамы в приятной сладости перехватывало грудную клетку, даруя нежное тепло. Совсем скоро она станет женой. Однако трепетные размышления прервал не менее влюбленный вздох со стороны. Антиной сразу поворачивает голову в его сторону, покачнув золотыми украшениями в косах. Телемах собственной персоной: сидит на маленьких скамеечках, оперев локти на коленки, а подбородок держа ладошками, и наблюдает. Между ними было несколько метров минимум, однако грубой кожей своей девушка ощущала ту ласку и восторг, что своим взглядом так и демонстрировал шатен. Совсем глупый, однако именно он принял воительницу со шрамами на теле, коротком тринеровочном хитоне и поразительной меткостью взгляда и пальцев. — Ну ты продолжай, продолжай, — совсем влюбленно трепещет юноша, помахав одной из ладошек, мол: "ну я наблюдаю". Улыбается уже больше с озорством. Что-то в животе приятно "заурчало", когда девица, оперевшись на одно бедро, заметила, как оживился любопытный взгляд царевича. Если и можно охарактеризовать такое поведение, то принц Итаки определённо "пускал слюни". Совсем как Аргос, когда сидит между хозяином и его возлюбленной за обедом, тихим скулежом выпрашивая хотя бы кусочек. — А сам попробовать не хочешь? — вместо молчаливого продолжения предлагает дама, ещё и в лёгкой забаве. Когда в её жизни появилось место осознанности собственных чувств, куда больше времени она стала уделять попыткам их правильно демонстрировать. — Ох, ну раз женщина без меня ничего не может, — говорит шатен, пытаясь скрыть смех, ещё и с таким деланным видом усталости, что на лице темнокожей улыбка становится только шире. Поднимается, оттряхиваясь, и сначала идёт совсем лениво, а потом почти что бежит к избраннице. — совсем ничего без меня не можешь, — качает тот головой, явно нарываясь на мелкую стычку. Совсем безобидную, игривую, как бы леопард и пантера в брачный период лениво друг на друга рычали, одновременно с этим вылизывая морды. — Я? О, да, я глупая женщина, которая ничего не может решить без своего жениха, всё правильно, — со лживым согласием и лукавой улыбкой кивает темнокожая. Каким же наслаждением было видеть расцветающее лицо юноши, стоило ему совсем случайно напомнить про брачный союз. Тихо усмехнувшись, девушка протягивает возлюбленному свой лук и стрелы — высшее доверие, которое она способна оказать. — Покажи своей глупой жене, как правильно, — с озорством в темных глазках говорит та. И пусть исход ясен изначально, сын Одиссея с нахальной улыбкой кивает так, будто это он держит на себе небо. Берет оружие в нежные царские ладони, вставая в позу прицеливания. Разумеется, ошибка на ошибке. Разумеется, Антиной сейчас и слова не скажет. Не так долго царевич целился: почти сразу секунды отправил стрелу, совсем не стараясь. Естественно, в красный кружочек наконечник не попал. — Это я просто позавтракал неплотно, — сразу с великим видом сожаления и бахвальства говорит он. — О, и пообедал тоже дурно наш царевич, — сдерживая смех, отзывается охотница. — Правильно мыслишь, женщина, — кивает Телемах. — вот сейчас я соберусь, и покажу тебе, как нужно. — Конечно, только позволь немного помочь, — говорит Антиной, нежно улыбаясь в их общей забаве. Подходит к шатену со спины, невесомо укладывая одну ладонь на локоть возлюбленного, немного его поднимая и выпрямляя, а другую на его живот, пальчиками касаясь напряжённых мышц торса сквозь плотный хитон. — Втяни воздух и выпрями спину, — почти шепотом обжигающим говорит девушка, и сама оказывается в странном трепете, как ощущает ускоренное дыхание избранника, его сердце, ускорившее движение в трепете. — Дыши медленно, не позволяй рукам дрожать. Сосредоточься на мишени, — продолжает воительница, возможно, не нарочно фалангами грубыми чуть проходясь выше по мышцам живота избранника, вынуждая того шумно вдохнуть с мелкой дрожью по телу. Было в этом моменте что-то интимное. Нежное, но и нечто такое, что перехватывает воздух в лёгких. — Думай о том, как ветер исказит полет, — говорит девица, чуть склонившись к уху принца, позволяя кончиком носа касаться мягких волос его. — подгадай идеальный момент, когда наконечник окажется во власти Артемиды, и отпусти её. Царевич, кажется, сделал всё с точностью наоборот: суетливо отправил стрелу, — кстати, оказавшись ближе к маленькому пятнышку, — а после уж слишком резво повернулся лицом к будущей жене. Глазами светлыми на неё глядел, раскрыв уста мягкие, не зная, как и слово произнести. У самой воительницы не оказалось смелости разрушить словами нечто хрупкое меж ними. Телемах первым потянулся к её губам, на что влюбленная душа охотницы отозвалась трепетным стуком в груди. Он сначала лишь касался, уже после целуя с полагающей влюбленным нежностью, ладонями почти бесстыдно прижал к себе избранницу за лопатки и опасную близость к ягодицам на пояснице. Девушке оставалось только охнуть в поцелуй, а после, позволяя себе даже несколько робкую улыбку, уложить ладошки на его щеку и шею, трепетно оглаживая кожу царевича. Было даже как-то странно, — но не менее приятно, — ощущать тот напор, с которым Телемах сминал её уста, блуждал ладонями по мышцам и мягкостям тела. Когда в низу живота начал завязываться неясный, красноречивый узел сгустка чувств, — и у принца, кажется, тоже, — с некой досадой та отстранилась от избранника. Осталась в своеобразных объятиях, однако уже ладонью, что была на его щеке, останавливала следующий поток нежностей. В её воображении не единожды возникал образ похотливого царевича, жаль только, что даже по собственным соображениям до свадьбы та не была в силах позволить себе распустить руки в достаточной мере. — Милая, скажи, ты же можешь уже проживать в моих покоях? — юнец, видимо, решил добить охотницу двумя вещами: этим ласковым "милая", и жаждущей просьбой. Если бы даме позволял оттенок её кожи — на щеках давно красовался румянец. — До свадьбы осталось не так много дней, — вместо четкого ответа парирует Антиной, вопреки своим репликам ощущая четкое желание прижаться к телу возлюбленного. Хотелось ли ей поскорее проводить с избранником бо́льшую часть своего времени? Разумеется. Дух перехватывало от одной только мысли погружаться в сон с шатеном, ещё и обнаженными. И очи, чуть ниже её собственных, так ужасно прекрасно передавали всю просьбу, всё желание оказаться ближе. Эта чертова Пенелопа совсем не одобрит подобное, однако разве про неё саму и Одиссея не ходила молва похлеще? — И как ты собираешься прятать меня от своей матушки? — с некой забавой интересуется дама. — Будешь в шкафу запирать, когда она захочет утром навестить тебя? Шатен слабо смеётся, вместе с этим странно поморщившись. — Фу, не буду я таким заниматься, — весело, однако и уверенно заявляет принц. — матушка давно смирилась с моим выбором. — Да ну? И никаких лекций поучающих? — Можно подумать, ты их слушаешь, — с сарказмом в голосе говорит юноша. Охотница в забаве закатывает глаза. — Ты бы хоть сделал вид, что веришь в моё приличие. — Не говори ерунды, мне такое не по нраву, — говорит шатен, оставляя ласковый поцелуй на уголке губ возлюбленной. *** Вечерело. Естественно, почти всё свободное время уходило либо на Телемаха, либо на подготовку ко свадьбе с ним. Царица помогала сыну с действительно впечатляющим пиром. Если воительница не забавлялась с возлюбленным в светлых коридорах, то убегала от назойливых слуг, что пытались спросить у неё нечто абсолютное глупое. Почти единственное, в чем ей нравилось принимать участие — это пошив свадебного хитона платьем. Трудолюбивые рабыни с восторгом щебетали о золотых нитях в ярко-красной ткани, о тех узорах, что присутствуют на рукавах и окаймляют декольте. Антиной любила заботиться о своем внешнем виде. Не так, как придворные фифы до неё, однако она, всё-таки, молодая девушка, пусть и с характером. И пусть воительница не любила ужины в семейном кругу — приходилось терпеть. Лицо Пенелопы, кстати, стоило того, когда ей рассказал сын о том, где до свадьбы будет ночевать охотница. Было забавно. Вероятно, взглядом мудрая женщина хотела проклянуть темнокожую, однако и в это слабо верилось. Ей, скорее, в целом не нравилась невеста сына, пусть и против выбора родственника она пойти не желала. Девица не считала, сколько раз она бы могла покраснеть за короткий промежуток времени, но когда шла следом за возлюбленным к его покоям, — куда уже, предусмотрительно, служанки перенесли пожитки новой госпожи, — она определенно находилась в неком смятении. Сила рождает целомудрие, а целомудрие в любви — робость и смущение. Даже идти, переплетая пальцы, казалось чем-то до ужаса трепетным, необычным. Антиной ранее уже проводила время в покоях своего царевича, но никогда не оставалась до момента, когда солнце начнет клониться ко сну. Зайдя внутрь, едва ли она смогла скрыть трепета во взгляде от красоты тех цветов, которые им через окно даровал закат. — Так стоишь, будто впервые зашла, — с улыбкой говорит Телемах, закрывая за ними дверь, проходя следом. Потягивается, подняв руки вверх и встав на носочки. Совсем глупый. Ещё и один глаз держит открытым, поглядывая на возлюбленную. — В такое время — впервые, — поправляет его девушка, тихим, но уверенным шагом проходя глубже, мозолистыми пальцами проводя вдоль мебели, украшений, вырезок на стене. Неужели эта комната и впрямь скоро станет для неё самой родной на свете? Такая роскошная. Стоило ей подойти к столу избранника, в глаза сразу стали бросаться былые карты, о которых он упоминал, штрихи, и чьи-то записи. Совсем не пытаясь быть тихим, Телемах подходит к избраннице со спины, заковав в объятия, держа свои ладони с переплетенными пальцами на её животе. Носом упирается в почти открытое плечо, слабо проводя вдоль к шее, оставляя мелкие поцелуи. Девушка с тихой улыбкой немного опирается спиной назад, совсем не скрывая той радости, которая в ней воспевалась от касаний возлюбленного. — Я не хочу ждать свадьбы, — внезапно говорит шатен, очевидно, демонстрируя своё отношение к обычаям. — Почему богам дозволено делать, что угодно, а смертным... Юноша не успевает договорить, потому что охотница расходится в смехе, прикрывая рот ладонью и мелко дрожа. Глупый такой. Наверняка ещё нахмурил свою тонкую переносицу, почти дуя губы, словно капризное дитя новорожденное. Тот слабо толкается плечом, носом тыкаясь уже куда-то ей в шею. — Эй, — привлекат он к себе внимание, бурча под нос. — Ты такой смешной, — с искренней улыбкой произносит Антиной, разворачиваясь к избраннику лицом, не разрывая объятий. — похож на птенца, который бегает и пытается кудахтать по-взрослому. — Эй! — повторяет своё слово царевич, только уже с другой интонацией. Много изменилось. И только он набирал воздуха в лёгкие для возмущений, так на его щеки в уже привычной ласке ложатся ее ладони. — Я, вообще-то, скоро буду царем. — О, это ты меня так пытаешься запугать и заставить подчиниться? — поднимает девушка брови в деланном удивлении, стараясь не засмеяться раньше времени. — Да, — бурчит ближний в явной шутке, пусть и старается выглядеть серьезно. — А если я ослушаюсь? — дразнит возлюбленного воительница. — Тогда заставлю тебя силой, — горделиво отзывается юноша, после чего пальцами резко оказывается на её талии, начиная щекотать. Грязный прием. — Держись, — с детским злорадством и желанием напакостить пытается "угрожать" принц, рыская пальцами по её рёбрам. Однако, недолго длилось его счастье. Первые секунды, что Антиной удивлялась, у него ещё был шанс увидеть то, как девушка изгибается с тихим пыхтежом, вот только уже следующим мгновением она быстро, четко хватает его за руку, одним отработанным движением заламывая её за спину избраннику. Не до хруста, конечно же, хотя Телемах уже ойкает и айкает. — Эй! — пока ничего нового. — Ну пусти, пусти, я же пошутил, — пытается тот спасти свое плачевное состояние. Теперь злорадно улыбается уже темнокожая. — Да? Разве царь не должен заставить свою жену слушаться, а? — спрашивает та, немного сильнее скручивая чужую конечность, вынуждая болезненно нагреться спиной. — Ну я пошути-и-ил! Пусти, ну больно же! — вроде и смеётся, а вроде и кряхтит юноша. Антиной тихо смеётся, отпуская руку любимого. Разве что, запястье держит меж пальцев, поднося к устам и трепетно целуя. — Не распускайте руки раньше положенного, мой царь, — с тихим смешком говорит девица, после склоняясь к уху любимого. — ты всё получишь, когда будет время. *** Антиной никогда не думала, что на торжестве найдет себе место; что она, встречая пиршество рядом с возлюбленным, будет по-настоящему счастлива. О, разумеется, не всем по нраву была такая невеста нового царя, однако разве Пенелопу сразу всё одобрили из сторонников Одиссея? Это было роскошно. И роскошно не столько в своих богатствах, сколько в красоте чувств, в том, как ярко сияли очи нынешнего мужа, как он едва не задыхался от восторга и накатывающей пелены слез радости, стоило понять: они теперь связаны. Связаны клятвой по доброй воле. До сих пор Антиной помнила, как до коликов в животе смеялась, когда, после подношений всем божествам брака и любви, этот глупец со всей смелостью, соблюдая обычаи, так самоуверенно подхватил на руки возлюбленную. Похищение невесты, это, конечно, любопытная традиция, однако слишком уж темнокожей было забавно от некого абсурда, когда царевич со всей уверенностью нес ту на руках. О, нет, Телемах совсем не был слабым, его мускулатура превосходила многих средних юнош Греции, да только сама Антиной была далеко не ланью: высокая и статная, она со счастливой улыбкой крепкими руками обнимала шатена за шею, звонко и протяжно целуя в щеку. И пусть на пиршестве отец не выразил сильного внешнего восторга, — хотя, девушка была уверена, что он гордится, — всё остальное было на высоте. До сих пор помнила Антиной тот восторг искренний в глазках любимого, когда вышла к тому в красочном платье, прикрытая сверху почти прозрачной, алой фатой, на краях которой были "капельки" из золота. Девушка стояла перед тем, кого полюбила до одури дико, и в том расцветала её душа. Но ведь Телемах молодой парень в рассвете сил, правильно? Очень даже. Сколько уже успела наслушаться Антиной от служанок: в основном всё сводилось к тому, что царевич какой-то импотент, раз ни разу не заинтересовался хоть одной из тех очаровательных девиц, которые к нему приходили. Переживала ли воительница по этому поводу? О, нет, конечно нет. Сколько раз ей приходилось за последние дни перед свадьбой одергивать этого юношу, чтобы сохранить в себе целомудрие, а в нем — отголоски разума. Желала ли девушка его в ответ? О, разумеется; разумеется, что да. Именно поэтому, когда солнце начало клониться к своему закату, даруя красные оттенки, совсем глупый и влюбленный царевич абсолютно бесстыдно вновь подхватил жену на руки, — надо же, и откуда силы у него столько? Хотя, Одиссей же как-то справлялся. — уходя с пира. Вслед им свистели воодушевлюще, подбадривающе, говоря новому царю обязательно отдохнуть, а его жене набраться любви к шатену. Не помнила охотница и путь, который они проделали до спальни, однако замечательно ощущала то, сколь ласково, однако вместе с тем почти скользяще целовал Телемах её волосы, переходя к грубым плечам. Кажется, девушка сама попросила возлюбленного поставить её на пол, стоило им оказаться внутри комнаты, полностью закрытые от всего мира. Только шатен посмел помыслить, будто его и сегодня будет водить за нос, Антиной мягким давлением ладони усадила его на кровать, а сама, заводя руки себе же за спину, мягко подцепила жетон, держащий на себе всю хитросплетенную конструкцию завязки хитона. И девушка способна поклясться, что была готова подчинить себе все страны мира, только чтобы видеть этот обожающий, ждующий, желающий взгляд мужа на себе, когда мозолистые фаланги пальцев совсем невесомым, тихим движением отпустили дорогие ткани. Ранее охотнице не приходилось представать перед хоть каким-то мужчиной в обнажённом виде подобным контекстом, и сейчас она была уверена, что со всей своей чувственностью поглотит царевича сама. — Вау, — вырывается совсем искреннее, настоящее из уст Телемаха восхищение, в достаточной мере передавая те сердечки в его зрачках, что так и трепыхали. Антиной совсем не желала тратить времени зря. Бесшумной ланью подойдя к кровати обратно, теми же ловкими пальцами она касается медальона на плече суженого. Тихо улыбается, одним движением избавляясь от сдерживания тканей, открывая себе обзор на грудную клетку избранника. — Это явно было лишним. Ты прекрасен, — девушка позволяет себе совершенно не следить за тем, что вырывается из её уст. Во всяком случае, видеть то, как Телемах не мог поднять взгляда с грудей девушки на её глаза, было очень даже уморительно. — Милая, — обращается к своей возлюбленной царь; ничего совсем не имеет ввиду. Возможно, хотел поторопить, хотя совсем вероятнее, что ему было важнее выразить порыв чувств. — Это явно лишнее, — чарующим, глубоким голосом произносит охотница, когда оставшиеся ткани хитона на бедрах любимого продлевает ладошкой, уже далее совсем смело откидывая в неизвестный угол. Приближается губами к его, и, позволяя кровати провокационно скрипнуть под напором их тел, совершенно, абсолютно бесстыдно усаживается на колени влюбленного. О, Антиной мысленно почти вогналась в краску, когда меж телами в районе живота ощутила уж слишком красноречивое давление чужого сгустка крови. От того и у самой всё более воспевалось желание внутреннее. Телемах целует её первым, в неясной смеси стонов и чего-то вроде скулежа сразу же укладывая ладони на её ягодицы. Сжимает моментально, требовательно сминая губы избранницы, однако дальше будто теряется, когда определенно хочет касаться всего, а может не так уж и много. Действительно печально. По крайней мере, сама девица с уже более тихими, глубокими вздохами к тому прижимается, обнимая за шею, вплетаясь пальцами в непослушные локоны любимого. Мышцы спины непроизвольно позволяют влиять на себя мурашкам, когда в изголодавших, жадных поцелуях Телемах спускается на её шею. Девушка запрокидывает голову, ощущая, сколь приятны ласки возлюбленного; чувствует, как его язык касается нежной кожи кадыка, как скользят чуть горькие от вина губы по родинкам, как совсем слабо смыкается ровный ряд зубов, позволяя себе следы оставлять. Жаждущие ладони гуляют исключительно по своим правилам: одна мнет бедро любимой до такой степени, что темнокожая почти приподнимается от будоражащего спазма мышц, другая же искренне бесстыдно ползет выше по талии к самому ценному во всей Древней Греции — женской груди. Едва ли Антиной видела, слышала что-то прекраснее, чем те вздохи, то пьяное от возбуждения выражение лица Телемаха, стоило ему только в теплой ладони сжать мягкую грудь жены, позволяя пальцам совсем каплю "проваливаться" в редкую нежность тела. Когда непокорные губы возлюбленного опустились к ключицам, терзая их не менее любовно, и царю уже было неудобно дальше наклонять шею, воительница предусмотрительно приподнялась на коленях, о чем вскоре пожалела. Нет, не от того, сколь дурно это было — совсем наоборот: потому что натренированные мышцы ног постепенно уверенно брала мелкая дрожь. Цепкими фалангами сжимая бедра царицы, Телемах устами моментально спустился к столь желанной груди, губами во влажное кольцо обхватывая бусину розовую. Прикусвает играючи, но жадно, влажно, языком играется с соском, до одури приятно вдавливая. И Антиной пришлось плотно сжимать пухлые уста, — во избежании ранних стонов, — когда одна ладонь смело сжала свободную грудь, а другая вовсе оглаживала внутреннюю сторону бедра возбуждённой избранницы. Первое подобие совсем тихого стона раздалось из скромных уст воительницы, когда меж ног собственных Антиной ощутила пальцы Телемаха: фалангами он оглаживал, слабо натирал, протягивал все свои прикосновения, оставляя на губах темнокожей лишь немые, восторженные стоны. — Ты сладкая, — в чем-то напоминающем скулеж произносит юноша, когда замечает содрогания возлюбленной. — Слаще винограда? — пытается та хотя бы немного пошутить, зная о пристрастиях мужа, и после лишь судорожно дышит через нос. — Намного. Антиной сама решила, когда пора перейти дальше: видимо, её избранник хотел, чтобы их первый раз прошел больше по её капризам и комфорту, и царица за то лишь больше его любила. Чужая возбуждённая плоть в кольце пальцев ощущалась совсем странно, неизведанно, и охотница была готова соревноваться уже с богами Олимпа, чтобы навсегда запечатлеть то выражение лица, которое одолело юношу, стоило даме в незамысловато движении вверх-вниз провести вдоль длины. Он восхитителен. Он действительно восхитителен. Даже сквозь плотно сжатые губы было слышно её сладостное мычание, когда влюбленная девушка опускалась на плоть избранника. Буквально изнутри ощущая то, как её наполняет чужой член, Антиной теряет остатки самообладания, вместе с любимым испуская звонкие, желанные стороны в мелодии, стоило ей одним движением до конца и с хлопком кожи сесть до основания, вновь касаясь ягодицами его колен. Телемаха пробило мелкой дрожью от того наслаждения, что он ощущал каждой клеточкой собственного тела, а воительница... Она внутренне расцветала, подобно тюльпану весной. Сильные ноги совсем слабо поддавались сладостным, мелким судорогам, а всё то женское, страстное и желающее в ней почти воспевало о молитвах Афродите. — Люблю, — вырывается хриплое от уст царицы, когда она находит в себе силы приподнять бедра, а после со звонким, красноречивым хлопком кожи опуститься вновь. Оба тела пробивает новая волна дрожи, после которой девушка, сладостно закусив губу, только ускоряется. Прижимается грудью к его, ладонями сбивчиво гуляет в путанных волосах царевича, когда одни только повторяющиеся движения ягодиц даровали то наслаждение, которого и в помине не могла себе представить девушка. — Мой обожаемый, трепетный, любимый, о Боги, Телемах, — в порыве "красноречивых" репликах тихо, возбуждённо стонет воительница. Возлюбленный был совсем громким: стоны стали ещё громче, протяжнее. Когда их губы слились во влажном поцелуе, а девушке хотелось, чтобы избранник навечно остался в ней, сливаясь воедино, пропал всякий счёт времени. Да и разве могла влюбленная дама помнить хоть что-то, когда, настигнув самого первого, робкого и пышного оргазма с избранником, она почти сразу ощутила поцелуи вдоль плеч? Когда Телемах, дав всего лишь жалкие минуты, со всей любовью, но и похотью, уложил на их кровать вниз спиной воительницу, почти сразу же собственным телом к ней прижимаясь в новых поцелуях. Сын Одиссея, как оказывается, далеко не такой импотент, как о нем любили распускать слухи недалёкие служанки: Антиной замечательно помнила, что стоило тому излиться очередным оргазмом меж её ног, так царь с жалостливым взглядом закидывал её ногу на собственное плечо, вновь страстно двигая бедрами. Кажется, получилось провалиться в совместный сон исключительно к рассвету. Возможно. Всё-таки, за временем следить не удавалось. *** Они явно проснулись ближе к обеду. Если не после. И то, никакое не "они" — одна только Антиной пробудилась, когда солнце за окнами стало настолько ярким, что пробивалось сквозь плотные веки. Тело девушки "изнывало", однако лишь в сладостной неге: если вспоминать сейчас события минувшей ночи, то совершенно ясно испортится момент пробуждения, а потому воительница оставит это на более подходящее время. Она не знала, сколько любовалась избранником. Только лишь когда он подал первые признаки бодрствования, охотница, совсем не вставая, потянулась ладонью к тумбочке. Рыскает, рыскает, после чего, найдя гребень, ласково проводит вдоль совсем запутавшихся волос. Телемах жмурится, фыркает, подобно щеночку ленивому, и когда раскрывает глаза, то Антиной оставляет поцелуй на его виске. — А слуги ещё любили говорить, что в тебе всё мужское вымерло, — вместо "доброе утро" произносит царица, заботой приводя внешний вид избранника в порядок. — М-м, — мычит что-то не совсем разборное шатен. Наверное, протестует. — Ленивец, — с тихой улыбкой говорит темнокожая, под одеялом разворачиваясь к тумбочке. Тихо зевает, когда плавным движением принимает сидячее положение. — Государь из тебя выйдет такой себе, если честно, — шутит, а вроде и говорит правду воительница. Мышцы так и требовали растяжки, что им и давала хозяйка: Антиной размеренно, не торопясь тянется, когда поднимает руки, и к ним же тянется всеми мышцами тела, начиная от поясницы. Совершенно спокойное, не торопящееся действие. — Зато моя жена будет замечательно справляться вместо меня, — даже спиной темнокожая слышит, как в голосе шатена появилось больше бодрости и активности. Секундный шорох, и она ощущает, как его ладонь гладит её обнаженное бедро под одеялом. Стоит лишь немного повернуть голову, увидеть его просящее выражение лица вместе с невинной улыбкой, чтобы понять следующие намерения. Да и где же в нем мужское отмерло? — Ты издеваешься? — совсем невольно хмурясь интересуется дама, на что у Телемаха даже мышцы лица не шелохнулись. — Нет, я хочу наслаждаться своей женой, — говорит тот, подползая ближе так, что уже грудной клеткой её спины касается. Вторую ладонь позволяет себе уложить на её живот, уже вследствие ведя выше к груди. — Это извращения. — Любовь — штука интересная. Кажется, всю свою оставшуюся жизнь воительница будет то проклинать, то воспевать богиню Афродиту.