Фембой

В квартире было тихо, настолько тихо, что только часы на небольшой, стильно оформленной кухне отсчитывали минуты не в воздух, а в самый головной мозг. Арсений мерил шагами спальную комнату уже битый час и, кажется, успел исходить её вдоль и поперёк на несколько километров уж точно. Жаль, часов на руке не имеется, интересно, сколько из-за нервов калорий сожглось. Он не находил себе места. В голове билась назойливо одна и та же неспокойная мысля, от которой внутри всё сжималось в тугой, болезненно-сладкий узел. Мысль, от которой щёки начинали гореть даже тогда, когда рядом никого не было, но ощущалось всё так, словно стены оживились, обрели форму человеческого тела и смотрели на него выжидающим взглядом с немым, высоченным укором. Арсений донельзя хотел. Хотел так, что ломило в висках, переворачивало костный мозг, едва пол не сотрясался – надеть те самые чулки, что лежали на дне ящика, ту самую облегающую кофту, что он тайком заказал и перехватил у почтальона быстрее, чем Антон вернулся с работы и что-то заметил. Арсений безотлагательно хотел стать для Антона... другим? Да, таким, каких показывают в этих ваших интернетах, в этом вашем долбанном пинтересте, в шортсах(не спрашивайте, как он на такое нарвался). Телефон так и остался лежать на диване экраном вверх, на котором застыла одиночная, но до жути привлекающая фотокарточка: тонкая талия, затянутая в сетку, острая стрелка на глазу и милая полуулыбка, намекающая собой, напротив, что-то запретное. Арсений смотрел на это фото уже в сотый раз, и каждый раз сердце пропускало удар, ведь представлял на месте этого мальчика себя. Однако было, как всегда, удушающее «но». «Он же засмеёт. Нет, он не засмеёт, он просто... посмотрит как на дурачка и скажет: "Арс, ты чего, кризис средних лет?". А я... я не переживу этого всего». Он снова вскочил, прошёл на кухню, хотя только что оттуда вышел. Кастрюля с красным борщом тихо побулькивала на плите, насыщая воздух густым ароматом свеклы и чеснока. Антон любил борщ так сильно, как Арсений любил мамину жареную картошку. Попов готовил суп тщательно, вкладывая всю свою любовь и нервную энергию в то, чтобы нарезать морковь ровной соломкой — это было единственное, что хоть немного успокаивало непрекращающуюся дрожь в пальцах. Попробовал вкусный и горячий бульон. Арсений снова вернулся в комнату, взял телефон, пролистнул картинки, где снова были тонкие запястья в разнообразных браслетах, кружево манжет, выглядывающее из-под рукавов, взгляд котеночный, как и ушки на волосах, длинные милые носочки. Из-за данных видов Арсений кусал тонкие губы, рассматривая, чувствуя, как где-то глубоко внутри зарождается липкий и тягучий восторг. — Господи, ну как вот это сказать? — прошептал в пустоту раздосадованно, проводя рукой по слегка спутанным волосам. В голове сразу формируется четкое представление: как приходит домой Антон, снимает свои ботинки, вешает куртку на крючок, закидывает шапку в шкаф, идет мыть руки, попутно бросая приветливое «Арс, я дома!». Но не успевает сделать и шага в ванную комнату, как из спальни показывается он, Арсений, в наряде... Ох. — Блять, нет, я не смогу, — выдохнул тот, снова вставая и направляясь на кухню. — Я просто поставлю перед ним тарелку, и всё. Он помешивает специальной ложкой борщ, засим поправляет полотенце на двери духовки, вытирает и без того чистую столешницу кухонной тряпкой (не той самой бабушкиной вонючей!). Но эти действия никак не помогали успокоиться, никак не останавливали метания. Арсений все равно кипятился внутри, как тот самый аппетитный бульон на плите, боясь перелиться через край и выдать себя с головой. В коридоре тем временем щёлкнул замок. Сердце Арсения ухнуло вниз, а потом взмыло куда-то под горло. — Арс, я дома! — раздался родной тёплый голос из прихожей, звук закрывающейся входной двери. — Боже, как вкусно пахнет! Арсений замер у плиты, наивно вцепившись со всей силы в деревянную лопатку так, словно она приходилась его якорем моментального спасения. Он сделал глубокий вдох, одёрнул свою обычную футболку и крикнул в ответ, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без ненужного предательства: — Хорошо! А в голове пульсировало: «Ну давай же, соберись. Ты же за этот долбанный час уже решил и обдумал... Или нет?». Пока молниеносно крутились шестерёнки, шаги Антона становились всё ближе, послышался включённый кран, а Арсений так и стоял, не смея подойти к нему, поскольку так назло под тканью домашних тёмных штанов плутовски холодил кожу край тех самых чулок, надетых час назад, дабы постоять, покрасоваться перед зеркалом, предаться мечтам. А снять... Снять так и не решился.

🖤🖤🖤

Тогда он дрожащими руками вытащил из тайника вещи, напялил всё, пыхтя, как паровоз, и по итогу осматривал себя в представленном образе: облегающая чёрная кофта с высоким воротником, обнажённые ключицы, вырезы по бокам, открытая часть живота и спины. Шея в массивном чокере с цепями и металлическими кольцами, который, спускаясь вниз, образует каскад тонких цепочек. Центральным, бросающимся в глаза элементом является пентаграмма. Ниже — короткие чёрные шорты со шнуровкой по бокам, ремень с кольцами и пряжкой в форме сердца. Руки облачены в длинные митенки, оставляющие пальцы свободными. Завершают сей образ высокие чулки в чёрно-белую полоску, удерживающиеся кожаными подвязками, инкрустированными металлическими шипами и кольцами. В зеркале напротив кровати стоял он. Только не совсем он. Волосы растрёпаны оттого, что нервно взъерошил их, пока возился с чулками. Щёки горят ярким и неровным румянцем, восторженные и испуганные одновременно глаза блестят. Накачанные руки безвольно висят вдоль тела. Замерший из-за себя Арсений тщательно разглядывал себя. Внутри боролись два разных лагеря: один был привычным и ироничным, кричащим: «Ну и клоун же ты, Арсений Сергеевич», а второй смотрел на это отражение с замиранием сердца и думал: «Красота, мне нравится». Арсений медленно повернулся боком, проведя ладонью по кружеву на бедре; ткань щекотала пальцы, и на форме всего этого… И тогда он снова во всех неописуемых красках представил. Сзади, в дверном проёме спальни, стоит Антон. Арсений зажмурился на секунду, а когда открыл глаза, в отражении, за своей спиной, он уже видел его. Высокого, широкоплечего, с нахмуренными бровями, за которыми прячется смех. Антон, каким он был всегда: согревающим, греющим солнцем. В своей неизменной оверсайзной толстовке или старой просторной футболке, с эстетичными руками, пахнущими бензином, если он возился с машиной, или просто родной и теплой его кожей, хоть и частенько потной, но это нисколько не минус, а целостная изюминка. Воображаемый Антон молчал, просто стоял и тяжеленно смотрел. Арсений, не в силах оторвать взгляда от их отражения, медленно, боясь спугнуть видение, повернул голову, встречаясь с ним взглядом в зеркальной глубине, ждя насмешки, той самой воронежской, чуть грубоватой, с хрипотцой: «Это что за неправильная девочка?» или, может, недоумения: «Арсень, ты с ума сошел?». Но Антон в его голове молчал, никакого прослеживающегося презрения, ни злой иронии. В нём было что-то другое, что-то, отчего внутри всё обрывалось и начинало жить заново. Взгляд тяжелел, темнел, становился тем самым, каким Антон смотрел только на него, когда оставался с ним один на один: собственнический, жадный, принимающий. «Принимающий». Слово обожгло, будто поставленным клеймом. Арсений вцепился пальцами в край комода, спасаясь от нелепого падения, да снова взглянул на себя — на этого странного, красивого, почти девчачьего сорокалетнего мальчика в зеркале — и перевёл взор на отражение Антона, того, кто был за спиной. Он хочет его таким? Антон же не какой-нибудь рафинированный москвич, выросший на Цветном бульваре. Родом из Воронежа, из самого что ни на есть настоящего, где пацаны — это прям пацаны, где с детства вбивают: «Мужик должен быть мужиком», где фембой — это, скорее всего, просто слово из запретного интернета. Конечно, он давно живёт в Москве, он не тот, кем был ещё десять лет назад... Но та основа, та самая, глубинная, воронежская, пацанская — она же никуда не делась. Она всегда есть и будет. Бедные, даже если станут богатыми, все равно будут что-то делать, что делали и в бедном положении: заваривать, к примеру, чайный пакетик по несколько раз, чтоб зря не пропадал. Арсений похолодел. Воображаемый Антон в дверях вдруг прищурился, и в этом прищуре почудилась усмешка. Нет, даже не усмешка, а скорее оценивающий взгляд, какой бывает у пацанских пацанов на районе, когда мимо проходит кто-то «не такой». Арсений отшатнулся от зеркала, и видение исчезло, и в комнате снова стало пусто. — Дурак, — прошептал себе зыбко заключение. Покачал головой и подошёл к шкафу, чтобы разложить в тайник все надетое, но на полпути приостановился, цепляясь за себя. — Ты же его любишь, — сказал Арсений самому себе в отражение. — И он тебя. Вы вместе уже семь лет, до этого пять лет общались, так почему? Вздохнул сокрушенно, проводя пальцами по себе. Бросил всё, дотягиваясь до тёплого махрового халата, да пошёл готовить борщ, чтобы после сменить халат на прикрывающие штаны и футболку, теряясь в своих неупорядоченных смятениях.

🖤🖤🖤

Антон с шумом отодвинул стул и с наслаждением втянул носом поднимающийся над тарелкой пар. Борщ был налит щедро, с горкой сметаны, посыпанный свежим укропом — именно так, как он любил. Арсений за скоротечные пару минут успел чуть подуспокоиться, потому выглядел – он надеялся – достаточно свежим. Быть пародией на сморщенную высохшую капусту совсем не хотелось. — Арс, ты гений, обожаю тебя, — выдохнул Шастун искренне, хватая ложку. — Я на съёмках, пиздец, как вымотался, а тут твой борщ — как умирающему цветок исцеления. – Я рад, – пытался улыбнуться Попов. Все-таки, действительно старался. Антон отправил в рот первую ложку, зажмурился от удовольствия и начал по привычке рассказывать съёмочные будни, ведь Арсений сегодня не был в офисе: как заказывали по-быстрому доставку еды, дабы не помереть с голоду, и курьер потерялся, как Стас запаривал, как с Димкой Журавлёвым снимали танцульки в Инстаграм и караоке в кружки Телеграма. Арсений сидел напротив него и систематически ковырял вилкой жареную вчерашнюю картошку. Та остывала, золотистые кусочки грустнели, покрываясь неаппетитной плёнкой, а глас Антона был как сквозь толстый слой ваты, как из-под воды. Слова долетали-долетали, но весь смысл ускользал, безнадёжно разбиваясь о бетонную стену собственных мыслей. Кружево под столом касалось его, нисколько не переставало напоминать о себе, в честь чего Попов нет-нет да подёргивал то одной ногой, то другой, из-за всех прилагающихся усилий стараясь не ощущать их соприкосновения. Арсений переложил вилку в другую руку, потом обратно, откусил маленький кусочек картошки, прожевал, не чувствуя вкуса. Антон покуда перешёл к рассказу о том, как ходил пить кофе в перерыве съёмки рекламы для «Импрокома», и бариста перепутал заказы, и вышло достаточно забавно... — ...и Ваш говорит: «Это знак, что мне надо было брать латте», а я говорю: «Какой знак, это просто рукожопый бариста, Сань». Арсений согласно кивнул, хотя не уловил ни единого слова, потому что в мозгу крутилось одно и то же: «Сейчас. Нет, не сейчас. После ужина. А может, завтра? Господи, ну почему так страшно? Антон не абьюзер и газлайтер». Он исподлобья посмотрел на Антона. Тот увлечённо жевал черный хлеб, разрумянившийся от горячего супа, с ложкой в руке, и был таким домашним. Таким своим, таким настоящим. Обычный простолюдин в выцветшей футболке, со слегка растрёпанными волосами, с родинкой на кончике носа, которую Арсений целовал сотни раз. — Арсень? Голос все же пробился напролом сквозь вату, воду. Арсений вздрогнул и моргнул пару раз, приходя в себя, возвращаясь в реальность. — А? Что? Антон смотрел на него в упор, отложив ложку, со взором внимательным и цепким, тем самым, которым он смотрел на гостей, когда те начинали врать на камеру. — Я уже третий раз спрашиваю, как прошёл твой день, — сказал Антон негромко, растаптывая непроходимую дорожку. — А ты молчишь, сидишь, как в воду опущенный. И картошку свою любимую уже полчаса мучаешь. Арсений опустил глаза. Картошка на тарелке действительно превратилась в месиво. Он и не заметил, как начал давить её вилкой. — Всё нормально, — выдохнул он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — День как день. Фотосессия, тренировка, борщ сварил. Вон, ешь. — Я вижу, что сварил. Спасибо, вкусно, — Антон не отводил взгляда, продолжая топтать. — Но ты не в порядке. Я же тебя знаю, Арс. И встал из-за стола, придвинул свой стул ближе, почти впритирку к Арсению, и сел рядом. Так, что их колени соприкоснулись. От этого действа прошлись бегущие мурашки, секундный ток, и Попов внутренне сжался, понимая, что будет следом. — Рассказывай, — попросил тихо, без напора, но с интонацией, от которой у Арсения всегда внутри всё обмякало – это был голос, которому невозможно было врать. Даже не хотелось. Не увиливать, не вкидывать притворство. — Я же сказал, всё нормально, — Арсений упрямо уставился в тарелку уже со стопроцентно холодной картошкой, в горле вставший колючий ком. Слова нужные пропадали в глотке, не смея вырваться и объясниться. — Просто устал. — От чего? — Антон чуть наклонил голову, пытаясь заглянуть ему в глаза. — От себя, — вырвалось у Арсения почти шёпотом. Повисла плотная тишина, которую можно было облапить руками. Только холодильник гудел монотонно на кухне, и слышно было громко проехавшую машину за окном. Антон не дёрнулся, не уточнял, смиренно ожидал дальнейшего продолжения, которое застряло глубоко внутри, заколотило себя молотком. Его рука легла поверх Арсеньевых штанов, и оный вздрогнул. — Арсюш, — позвал Антон его всё так же вполголоса. — Ну? Я же рядом, что бы там ни было. Ты же знаешь, родной. И от этих ласковых слов что-то сломалось, оборвалось, ком в горле рванул наружу, сдавил голосовые связки. Арсений поднял глаза, и в слизистой оболочке показались сформированные слезки. — Я... я не знаю, как тебе сказать, — выдохнул, и голос предательски дрогнул. — Я сам не знаю, что со мной. Я смотрел... в интернете... там мальчики. Такие... красивые. В одежде... ну, в девчачьей. И я... Запнулся, сглотнул, чувствуя, как щёки заливает огнём. Ощущает себя тупым школьником, а не сорокалетним самодостаточным мужчиной. Хотевшим стать мальчиком. Антон молчал, но было читаемое «продолжай». — Я представил, что это я, – вздохнул с признанием. – Что я так стою перед тобой. И я... я хочу этого, Антон. Хочу побыть для тебя таким в постели, но я не знаю... ты же... ты... ты, наверное, подумаешь, что я больной, или смешной, или... Не договорил, слова кончились, осталось только колотящееся сердце и рука Антона на его колене, которая вдруг чуть сильнее сжала по инерции ткань штанов. Антон молчал целую вечность – преувеличение. Секунд десять, может, пятнадцать, но для Арсения они растянулись в вязкую бесконечность, за которые он успел себя нескончаемо накрутить широким фронтом. Рука на колене не убиралась. Пальцы всё так же лежали поверх ткани, но Арсений чувствовал каждую фалангу, каждую мозоль, каждый миллиметр ладони, которая, кажется, прожигала штаны насквозь и касалась чулков. — Погоди, — сказал Антон вдруг хрипловато и резко встал. Стул жалобно скрипнул по линолеуму, Антон развернулся и вышел из кухни. Его шаги направились в сторону ванной. Арсений остался один. Сердце, которое и так колотилось где-то в горле, рухнуло вниз, в живот, и забилось там, отдаваясь пульсом в висках, в кончиках пальцев, в проклятых чулках под штанами. Всё. Конец. Ему стало противно. Антон сейчас по-быстрому соберёт вещи в спортивную сумку и скажет, что надо всё обдумать, и уедет к маме в Воронеж. Или просто скажет, что Арсений псих. Или... Арсений вцепился в край стола, костяшки побелели, в ушах зашумело. Отчётливо услышал, как в ванной открылся кран, зажурчала вода. Антон что-то там делал, а Арсений сидел и медленно умирал от ужаса. Блять. Надо было молчать. Зачем он это сказал? Они могли жить дальше, и ничего бы не изменилось. Ну, подумаешь, новый фетиш открылся, но так и уйдет, закопанный, это как бывшая подростковая страсть к длинным волосам. Арсений уже безудержно видел пустую квартиру, свою половину кровати, на которой больше никто не храпит по ночам, в кухонных шкафчиках только его прикольные кружки, в ванной одна зубная щетка, в коридоре только его обувь, в гостиной не горит больше футбол и не видать чипсенок в миске. В глазах защипало по-настоящему. Шаги вернулись. Антон вошёл на кухню, и в руках у него имелось махровое полотенце, смоченное холодной водой. Он подошёл к Арсению вплотную, протянул руку и бережно, как маленького ребёнка, приложил влажную прохладу ко лбу. — Горячий, — констатировал Антон спокойно. — Перенервничал. Холодная ткань приятно холодила пылающую кожу, Антон стоял рядом и аккуратно промокал ему лоб, виски, спускался все ниже, проводя по щеке, стирая несуществующие слёзы (сухие пока что, но готовые брызнуть в любую секунду). — Ты чего? — выдохнул Арсений сипло, не веря своим глазам. А где пристыженные глаза, виноватый почëс затылка? Где неуверенные слова? — Того, — ответил Антон коротко, убирая полотенце и отбрасывая его на свободный стул. Сам сел обратно, но теперь не на свой стул, а на корточки перед Арсением, заглядывая снизу вверх. — Напугал ты меня, Арсюш. Думал, правда заболел. — Я не... — Арсений мотнул головой и тут же поймал себя на том, что не знает, что сказать. Антон взял его руки в свои, ладони теплые и шершавые, слегка потные. От этого неудивительного факта Попов позволил себе поднять уголочек губ. — Покажи. Арсений моргнул: — Что? — Ну, этих мальчиков, — Антон усмехнулся уголком губ. — Которых ты там в одежде девчачьей смотрел. Покажи. Арсений сглотнул. В груди что-то дрогнуло. — Ты... ты серьёзно? – шокированно. — А что мне, несерьёзно? — Антон пожал плечами. — Я ж не видел никогда. Интересно же, на что ты там смотришь, пока я на съёмках был. – Хорошо, пошли. Попов дал себя осторожно поднять. Ноги слушались плохо, но Антон придержал предусмотрительно его за талию. Так и дошли. Щёлкнулся выключатель, залив пространство мягким светом бра. Попов сел на край кровати, подбирая с зарядки телефон, замечая, как Антон рядышком расположился. Пальцы еле-еле набрали пароль, открыли те самые фотографии и слегка дрожаще протянули. Шастун принял осторожно и начал кропотливо изучать. Арсений видел его выражение лица, поскольку глядел не на экран совместно, а на профиль Антона. Видел то, как чуть сдвинуты брови, сосредоточенно сжаты родные до боли губы, пока сердце колотилось где-то в ушах. Антон пролистал несколько картинок, потом остановился на одной, приблизил пальцами, рассматривая детали. Хмыкнул. — Красиво, тебе нравится? – спросил ровно, без осуждения. Арсений медленно кивнул. – И ты хочешь так? Арсений опять кивнул. Потом ещё раз, словно пытаясь убедить самого себя в том, что это происходит на самом деле. — Да, — выдал одними губами. — Хочу. Антон смотрел на него не отрываясь. И тогда он, решаясь, медленно встал, будто только проснулся. Ноги вибрировали так, что пришлось на миг опереться о кровать, с намерением не упасть. Антон был молчалив, только перевёл взгляд ниже, наблюдая за кажинной тенденцией. Арсений отвернулся, чтобы не видеть знакомых глаз, стянув через голову футболку Антона, которую накинул поверх всего. Она упала на пол мягкой кучей, оставив его в пижамных штанах, следом оказавшихся в том же месте. Воздух в комнате стал густым, почти осязаемым. Голубизна смотрела вперед, смотря на Антона, только на него, прожигающего насквозь каждый миллиметр предоставленного наряда, не до конца законченного – не хватало митенок, чокера, подвязок. И ни звука. Страх ударил под дых ледяной волной. Ему не нравится? Слишком неожиданно? Надо было дать ему переварить, прежде чем показывать? – Ладно, прости, это... Сейчас уберу, – дёрнулся, инстинктивно прикрывая грудь руками, сгибаясь, словно пытаясь стать меньше, спрятаться. Он уже шагнул туда, где на полу валялась футболка, чтобы натянуть её обратно и забыть этот вселенский жгучий кошмар. — Стоять, – прозвучало резко, но не зло, заставив остановиться, так и не дойдя до футболки. — Не смей одеваться, — уже мягче, но хрипотцой. — Иди сюда. И повернись. Попов неспешно, с бешено колотящимся сердцем, повернулся. Антон сидел на краю кровати, подавшись вперёд, локти находились на коленях; с широко раскрытыми глазами, где плескалось неизведанное, но отчаянно влекующее. — Господи, — выдохнул Антон тихо, почти неслышно. — Арсень... Он медленно поднялся, шагнул ближе, в честь чего Арсений инстинктивно сделал шаг назад, упираясь лопатками в стену. Антон подошёл вплотную, но не коснулся – навсего зрел. Сверху вниз, влево-вправо, скользя пристально по кофте на груди, притягательным шортам на бёдрах, страстным и хрупким чулкам, обтягивающих худые ноги. — Ты... — голос Антона сел совсем, из-за чего он откашлялся. — Ты был в этом наряде? Арсений токмо мотнул головой, не в силах вымолвить и слова. — И борщ варил? В этом? Новый кивок. Антон шумно сделал дыхательный акт, провёл ладонью по физиономии своей, и Арсений с ужасом увидел, что уголки его пухлых губ трепетали. Сейчас засмеётся. Сейчас... — Красивый, — произнёс тот внезапно, и от этого перехватило дыхание. — Покрутись. — М? — Покрутись, — повторил с мольбой. Что? Не галлюцинации? Или они и необходимо выпивать уже нейролептики? — Я хочу посмотреть на тебя. Арсений зажмурился на секунду, собирая остатки смелости, а потом аккуратно, безумно смущаясь и краснея до корней волос, сделал шаг в сторону. Повернулся со всей возможной изящностью: чулки и цепочки насыщенно блеснули в свете бра, шорты сидели идеально, подчёркивая талию. Боже, как не провалиться сквозь землю? Ек-макарек, вот и растворился весь набранный опыт выступлений перед людьми. Никогда так не волновался, как перед этим золотистым ретривером. Антон стоял на том же месте и смотрел. Арсений никогда не видел его таким раньше: в нём не присутствовало ни капли пошлости, ни грамма насмешки. В нём считывались щенячье восхищение, почти детское удивление и... любовь. — Иди ко мне, — протянул руку Шастун. — Пожалуйста. – Щас, подожди. Быстро добрался до шкафчика, достав все недостающие элементы под чужой хмык. Затем шагнул к нему, не чувствуя под собой ног. Чужая ладонь сомкнулась вокруг его пальцев да потянула вниз, на себя, в результате чего Попов опустился на худые колени осторожно, почти невесомо, боясь сделать что-то не так. Антон только придержал его за талию, помогая устроиться поудобнее, и Арсений оказался сидящим на его бёдрах, лицом к лицу, так близко, что можно было разглядеть каждую крапинку в радужке. Вблизи малахитовые глаза казались ещё темнее, смахивали на карие, в них больше не было того ошарашенного удивления, только тепло и какая-то новейшая, попечительная жадность. — Можно? — уточнил Антон осторожно, поднимая ладонь к плечу Арсения. Арсений кивнул, боясь дышать. Длинные пальцы коснулись приталенной кофты на плече, проводили пытливо, с кропотливой внимательностью, с бережливостью, будто это было что-то бесконечно хрупкое, к примеру, хрустальная ваза, имеющая историческую ценность. Провели по краю материала, обхватывающего запястье, погладили нежную выглядывающую кожу под цепочкой. — Красивое, — прокомментировал Антон задумчиво. — мягкое, тебе идёт. Он поднял руку выше, провёл подушечками по ключице, очертил линию плеча, обвёл скрывающуюся под слоем одежды грудь, навёл стадо мурашек. — А здесь? — он коснулся полиэстера на талии, провёл по резинке шорт, где после шло кружево чулок с подвязками. — Не жмёт? Арсений мотнул головой, чувствуя, как от прикосновений по телу разливается жар. Антон никогда не был с ним грубым, но сейчас в фалангах была особливая нежность, которой раньше не замечал. Или просто не давал повода проявиться. — Ты как хочешь, чтобы я к тебе обращался? — узнавал Шастун совершенно невпопад, поднимая глаза. Он действительно втянулся? Захотел поиграть в это? — Когда ты так... когда ты в этом. Есть слово какое? Или как обычно? Арсений растерялся. Думал ли он вообще об этом? Конечно, нет. Ни о чём не думал, кроме того, как не умереть от страха, блять. — Я... не знаю, — прошептал с истиной. — Я не думал. — Ну и не думай, — Антон легко усмехнулся, но в усмешке не было насмешки. — Потом придумаем. Или не придумаем. Главное, чтобы тебе хорошо было. Он наклонился и поцеловал плечо Арсения, в обнажённую кожу, потом ещё раз, чуть левее, туда, где начинался каскад, едва не облизывал языком пентаграмму. Губы были тёплыми, сухими, и почему-то по итогу невольно вырвались крохи слез. — Ты чего? — Антон мгновенно поднял голову, как услышал всхлип, встревоженно вглядываясь. — Арсень? Что? — Ничего, — выдохнул Арсений и сам удивился тому, как хрипло прозвучал. — Я просто... я думал, ты... — Что я? — Ну... — сглотнул, подбирая нужные выражения. — Что ты скажешь, что я совсем кукухой поехал после сорока, что так мужики не должны делать. Антон слушал внимательно, не перебивая, засим простодушно притянул Арсения к себе, обхватив руками так крепко, что тот носом уткнулся ему в шею, в ямочку между ключицей и плечом, где пахло домом и чуть-чуть потом после долгого дня. — Дурак ты, Арс, — сказал Антон куда-то в макушку, звуча глухо, но без обиды из-за подозрения в неверности. — Какой же ты дурак. Я тебя любого люблю, хоть в кружевах, хоть в скафандре. А на стереотипы хуй клади, как делаю и я. — Правда? — слова чужие падали внутрь, согревали что-то там, глубоко, что всё это время было сковано страхом. Действительно, как он мог в нём усомниться? Как мог подумать, что получит в любимом личике неприязнь в свой адрес? — Правда, — Антон отстранился чуть-чуть, чтобы заглянуть в глаза, поглаживая большим пальцем по скуле, стирая дорожку, которую Арсений даже не заметил, как проложил. — Ты красивый. Очень. Слышишь? Я смотрю на тебя и... слов нет. И это кружево... оно теперь моё, потому что на тебе. Он снова поцеловал, только теперь в уголок губ прошелся чмок дразняще. Арсений окончательно расслабился в его руках, понимая, как уходит напряжение, а ледяной ком тает. — Тебе правда идёт, — серьёзно. — Ты такой... воздушный в этом и хрупкий. Обнимать хочется и не отпускать. — Так не отпускай, — игриво ответил Арсений и сам потянулся к нему, обвивая руками шею. Антон поцеловал его в висок, потом куда-то в бровь, в кончик носа, и наконец нашёл губы — уветливо, не настаивая, лишь касаясь, спрашивая разрешения. Арсений ответил, и поцелуй вышел долгим, тягучим, как мёд, полным той нужной нежности, которой ему так не хватало весь день. – Антон, – еле слышно позвал Попов после долгих минут нежностей. Тот лишь промычал, ведь успел после поцелуев положить голову аккурат между плечом и шеей. – Ты... Ты можешь звать меня котенком? Мы.. Можем же продолжить? Я, честно, очень хочу. Оный поднял голову, улыбаясь, прикрыл веки на краткое время и снова глядел: – Хорошо. Антон подхватил его на руки достаточно легко, будто Арсений ничего не весил, все тело было сплошной пушинкой, заставив его ахнуть, схватиться крепче и надежнее за его шею и чувствовать, как под кофтой напрягаются твёрдые мышцы. Он опустил Арсения на кровать осторожно, словно тот был сделан из тончайшего стекла, а не был человеком, пробежавшим марафон на сорок два километра. Эту заботу данный марафонец сильно ценил. Бельё под спиной было прохладным, и Арсений вздрогнул — то ли от холода, то ли от предвкушения. А может, все и сразу. Антон навис над ним, опираясь на руки, и не отпускал свои гляделки; долго, жадно и вновь изучающе. С горящим тёмным огнем, от которого сладко замирало состояние. — Ты хочешь этого? — вопрошал Антон хрипло. — Скажи мне словами, никаких кивков. — Хочу, — послушно повторил Арсений после собранных нескольких секунд. — Очень хочу. Пожалуйста, Дэ.. Дэдди. Последнее слово невольно сорвалось с губ само, и Антон завис на мгновение, а постфактум шумливо, сдавленно вдохнул. — Ещё раз, — с просьбой. Что творится? Неизвестно. Но Арсению так хотелось побывать в этой покладистой роли, чтобы Антон взял на себя такой контроль. И видно, как обоих заводит установленные взаимные правила. — Дэдди, — сказалось со всей покорностью, похлеще, чем в первой, но с большей уверенностью. — Умница, — Антон наклонился и поцеловал его жадно, глубоко, с высокой страстью, выгоняя прошлую нежность. Арсений ответил незамедлительно, приоткрывая уста, позволяя углубить поцелуй, позволяя всё. Антону все можно. Даже если тот захочет его привязать крепкой веревкой, на колени опустить и держать так сорок минут, с силой оттягивая темные отросшие волосы, не давать кончать много раз, Попов все равно все разрешит и примет безотказно. Как минимум потому, что с Антоном ему всегда будет только хорошо, что Антон всегда отдаст под конец мощнейшую заботу. Руки его скользили по Арсеньеву телу: по кофте, по шортам на бёдрах, по чулкам. Он не спешил снимать наряд, наоборот, изучал его, касался ткани, гладил кружево, будто это было частью Арсения, такой же живой и трепетной. — Какой ты, — прошептал Антон, отрываясь от манящих тонких уст. — Господи, котенок... такой красивый, такой великолепный. Мой. — Твой, — согласился непоколебимо Арсений, глядя на него снизу вверх. — Весь твой. Антон протянул руки и коснулся ремней, подтяжек, провел фалангами по грубой коже, по металлу пряжек, обвёл край, откуда ремень вписался в ткань боди. Потом легонько потянул за один, проверяя натяжение, и ремень скользнул по бедру, пряжка звякнула. Арсений закусил губу, сдерживая «ох». – Тебе не больно? Как и говорил ранее Попов. – Нет, – покачал туда-сюда в отрицании, из-за чего чокер чуть надавил на горло. – В самый раз. Ответом был удовлетворённый кивок, и Антон переключился на шорты. Провёл ладонями по дениму, сжал подкачанные ягодицы, заставив впиться руками в его широкие плечи и сдавить. Следом внимание утекло на молнию на боку, медленно потянувшиеся вниз. Звук расходящихся зубцов прозвучал оглушительно под аккомпанемент их общего дыхания. – Приподнимись, – о да, тот самый управленческий контроль, та самая приказная нотка, которые так заводят Арсения. Приподнялся бедрами ввысь, помогая стянуть шорты вниз. Они откинулись на пол, открывая до конца кофточку и чулки до середины бедра. – Так ещё лучше, – Антон облизнул губы. Он снова взялся за ремни уже обеими руками, сжал их, дернул на себя, притягивая Арсения ближе к себе. Антон уткнулся ему в живот, вдыхая запах разгорячённой кожи. – Замечательный котёнок, – сказалось глухо куда-то в ткань кофты, заставив поерзать и ногтями пройтись по предплечьям. Поднялся. Чокер мешал – и это было специально. Антон лобызал кожу над ремешком, проводя языком по краю, покусывая там, где кожа встречалась с кожей. Руки его при этом гладили Арсеньево тело сквозь кружево, сжимали ремни, дергали за них снова и снова, и Арсений прогибался в ответ кошкой. – Хочешь сниму, котенок? – с кратким беспокойством спросил выпрямленный Антон, касаясь пальцами чокера, который наводил неприятности. Но они были разматым не мешающим фоном. – Нет, оставь, – ему до умопомрачения нужно чувствовать эту штуку на себе, дарящую давлением незабываемые впечатления. Некая асфиксия. – Хорошо. Шастун наклонился и укусил его в шею, чуть выше чокера, там, где билась жилка. Не сильно, однако достаточно, дабы неконтролируемо вскрикнуть и выгнуться. Простирался ещё новый укус, только ниже, почти под самый ремешок, и ещё один на выглядывающей ключице, на плече. Впрочем, везде, куда доставали эти пухлые губы. – Будешь в синяках завтра на съёмках, котёнок, – довольно заметил этот кусальщик, разглядывая краснеющие, собственные поставленные следы. – Спрячу водолазкой, – Арсений хмыкнул, поглаживая чужие скулы. Тот любовно чмокнул и начал поднимать все выше и выше кофточку, делая из неё слабую неустойчивую трубочку, освобождая соски, и сразу приник к ним – стон, запрокидывание головы. Антон целовал, лизал, покусывал бусинки, доводя до исступления, а руки продолжали прежние действа на бедрах, отчего находящееся в плену его тело двигалось в такт ласкам. После рука нагрянула по худому бедру, по чулку, останавливаясь там, где кружево переходило в обнажённую кожу. Пальцы коснулись члена, погладили, и Арсений застонал, ловя ртом воздух, сжимая уже не плечи, а кудри. — Антон... – оттянул. — Тихо, — Антон наклонился и поцеловал его в шею, в ямочку под ухом, от которой у Арсения всегда подкашивались ноги. Поигрался с пентаграммой. — Не сдерживайся, котенок. Продолжающиеся стимуляции, играние с головкой. Антон с удовольствием не отводил взора – Арсений лежал перед ним полуголый, в чулках и кофте, бледный, тонкий, с острыми ключицами и тёмными сосками, затвердевшими от возбуждения и прохладного воздуха. Цепочки нагло прилипли, не смея отрываться, с чокера вызывающе скатывалась капля пота. Антон невольно ухмыльнулся и потянулся к тумбочке, где всегда лежала смазка. Вернувшись, он снова навис над тяжело дышащим Арсением, раздвинул бедро коленом и устроился меж разведенных ног. Пальцы соскользнули невесомо по чувствительным местам с холодной жидкостью, проникали на миллиметр и тут же убирались. Арсений протестующе извивался, пытался поддаться навстречу, но Шастун каждый раз останавливал его, то сжимая ремень на бедре, то оставляя смачный хлопок. — Ну, Шаст, – отчаянно зазывал недовольный Попов, – хватит др-дразнить. – Что «хватит»? – приподнял бровь, пальцы продолжали своё дьявольское дело. – Чего ты хочешь? – Тебя, – всхлип. – Внутри. – Как просишь, котёнок? – второй левой рукой забрался под чулки, холодя кожу собой. – Пожалуйста, я хочу чувствовать тебя внутри, Дэдди, – слова лились потоком сбивчиво. Антон куснул за бедро. – Шаст! Ну! – Умница, – перебил довольно. И вошёл двумя пальцами сразу – Арсений громко застонал, заворачивая голову, помяв всю простынь руками, запотевшими донельзя от нахождения в митенках. Антон теперь непрекращающе стимулировал две эрогенные точки – и снизу, и сверху, соприкасался губами с мелькающими родинками. Спрашивать «тебе приятно?» нисколько не требовалось, ведь они изучали друг друга за эти годы от макушки до пят, и фиксацию на новые фетиши всегда проходят вместе, даже если поначалу страшно от возможного отторжения. Антон не обижается. Антону в радость. Тем более, его самого взаправду эти ваши фембои заводят. Не в смысле, что будет вставать на каждого мальчика в платье или девчачьем наряде. Будет вставать на Арсения – да. Это еще было известно давным-давно, когда тот так часто щеголял в красных колготках джинсах. Арсений полуоткрытыми глазами взирал на него с очаровательными двигающимися ресницами, и Антон не смог не улыбнуться – он всегда любил и любит доставлять ему усладу. – Давай, я готов, – сказал Арсений, будто задушенно. Как махом освободился от мешающей одежды, вошёл сразу глубоко, одним плавным движением. Арсений не отпускал его, закинув ноги. Антон двигался поначалу медленно, давая привыкнуть, растянуться и принять, но потом темп ускорился – жёстко, глубоко, вколачиваясь с каждым толчком, и руки не знали покоя. Первая была на ремне на бедре, кожа натягивалась, пряжка звенела, и Арсений подавался упорнее. Вторая легла на горло. – Дыши, – приказал он, чуть сжимая пальцы на чокере. – Не бойся. Давление было несильным, но ощутимым: украшение передавливало сосуды ровно настолько, чтобы закружилась голова. Чувство, как мир сужается, как все ощущения концентрируются внизу живота, в точке проникновения, в руке на горле. – Антон... – сквозь сдавливание. – Тш-ш-ш, – ослаб хватки, дабы воздух вошёл в легкие, сжатие повторно. – Нравится? – Да-а-а-а... Движения и душение были в ритме – сжатие, толчок, ослабление, вдох, снова сжатие, поцелуй в висок, куськ за прыгающие цепочки. И Попов плыл в данном ритме, теряя счет времени, оставаясь только в отдающихся ощущениях, своими руками доводя свой стоящий член до кипения. – Ты знаешь, какой ты сейчас? – прозвучало хрипло риторическое в затуманенные глаза. – Весь в чёрном, кружево, ремни эти, чокер.. Я поражаюсь твоей красоте, Арс. Если бы Арсений смог ответить, он бы ответил взаимно: «Я тоже поражаюсь твоей красоте, Антон», но получился лишь стон. – Никогда не стесняйся своих сексуальных предпочтений, – Антон малость сжал горло сильнее, на грани, до потемнения. – Никогда. Отпустил, давая вдохнуть, и Арсений глотнул воздух жадно, остервенело, со всхлипом. – Ещё. Пожалуйста, ещё. Антон подчинился. Сжимал и отпускал, сжимал и отпускал. Мир схлопывался и расширялся заново, а оргазм подступал все ближе, маячил вблизи, скручивая внутренности в тугой пиратский узел. Однако Антон замедлился, остановился почти, взялся за чужое основание. – Нет-нет-нет, – Арсений положил руку поверх кольца, открывая глаза и дрожа. – Пожалуйста, не останавливайся, я почти... Я.. – Знаю, – проворная усмешка. – Поэтому и остановился, не так быстро, котенок. – Я не могу больше, Антон, – с искренним нетерпением и отчаянием, с каплей пота по виску. – Можешь, – упрямо повторил Антон, глубоко дыша, оттягивая каскад. – Попроси ещё. – Пожалуйста, – Арсений был готов на всё. – Дай кончить, умоляю, Антон.. Дэдди.. – Кончай сейчас. Со мной, – сжал чокер в последний раз, сильно, усилил взрыв и задвигался молниеносно, до упора, попадая по нервному комку. Арсений, кажется, закричал, как никогда в жизни, со всей скоростью ведя кулаком по себе. Оргазм разорвал изнутри, выжег все мысли, оставив только чистую, ослепительную вспышку. Он чувствовал, как сжимается вокруг Антона, как тот дергается следом, выговаривая его имя, как ремни впиваются в бедра до возможных синяков, как чокер душит, чтобы мир не возвращался слишком быстро. А потом – тишина. Только рваное дыхание и стук в унисон сердец. Антон ослабил хватку на чокере, снял его, погладил покрасневшую кожу, поцеловал следы от пальцев. Прикоснулся к ремням, расстегнул пряжки, снимая бережно, отбрасывая в сторону с глухим сопровождением. Помассировал мокрые спутанные волосы. – Больно? – уточнял переживающе. – Я не переборщил? Арсений улыбнулся, обнимая. – Хорошо, мне очень хорошо. Антон улыбнулся ответно, притягивая к себе, пачкаясь о влажную грязную кофту. – Я рад, – поцелуй в мокрые виски. – Это был крутой первый опыт в таком. – Спасибо тебе, – поблагодарил от всей души Арсений, понимая, как начинает засыпать в Шастуновских объятиях, как внутренности наполняются истомой. – А картошку ты так и не доел. – А ты суп. По итогу, когда Арсений откроет вновь глаза, он будет помыт, переодет в чистую пижаму, в кухонных шкафчиках будет мытая посуда, а на столе — кексы и жареная картошка с доставки. А в шкафу — прибранный тайник с теми самыми вещами.