Март

      Стоит ранний март. По вечерам еще подмораживает. На стеклах авто скапливается конденсат, висит влагой в воздухе, липким холодом отпечатываетсяся на коже.       Но Ренджуну жарко – так жарко, что голова кружится, и сердце бьется сильно, оглушительно, почти больно, в голове и груди одновременно. Так хорошо!..       Ему вообще нравится, когда больно.       Ну и что с того? У каждого ведь есть это где-то там, скрытое глубоко внутри?       Желание содрать со свежей раны корочку. Расчесать до крови комариный укус. Бежать на дорожке, пока не захочется выплюнуть собственные легкие. Ощутить давящее, жесткое и сладкое растяжение мышц, давление внутри, от которого глаза закатываются и горлом рвётся…       - Ох, Боже!.. Хек, ещё…       - Заткнись.       Донхёк жмется, придавливая всем весом сверху. Тут так тесно – колени упираются в сидения, носок на ноге, упешейся ступней в стекло, пропитывает противная влага, - и так хорошо, что голова кружится. Донхёк толкается снова, прижавшись близко, жар его кожи пробирается внутрь, прожигает до самого позвоночника. Вдоль него – искры, болезненные и сладкие, такие, что молчать нестерпимо, - и Ренджун стонет так, что в глазах темнеет.       На приоткрытые губы ложится ладонь. Она давит, и разреженный кислород оказывается почти перекрыт. Влажное, тёплое дыхание пачкает кожу шеи и левой щеки. На изгибе плеча сжимаются зубы, горячо мажет язык.       - Тише, мать твою. Я не хочу платить штраф.       Ренджун едва слышит это – где-то там, на периферии сознания, во влажной, наполненной вспышками темноте. Донхёк внутри. Его кожаная куртка царапает металлом замка обнаженный живот, и сползший презерватив задевает края входа, где он толкается внутрь горячо, сильно, безжалостно.       Дышать.       Ренджун едва может дышать, давит ладонями на чужие плечи, задыхаясь в томительном, ярком. Еще чуть-чуть. Совсем немного.       Жестко толкнувшись последние несколько раз, Донхек отстраняется, проезжаясь по чувствительной точке внутри. Его лицо расплывается – слёзы застилают глаза, и всё внутри летит и дрожит, так сладко-болезненно, так хорошо, что…       - Сам дойдешь, окей?       Перегнувшись на переднее сидение, из бардачка Донхёк достает пачку сигарет и зажигалку. Челка его липнет ко лбу, белая футболка перекручена на бок, обнажая смуглый живот и ключицы, влажно блестящие от пота.       - Я не пидор, ты понял?       Ренджун хочет прижаться к ним языком, скользнуть ниже, очертить созвездие родинок на груди. Хочет сказать:       - Окей.       Хочет вывалиться в темноту и влагу марта, где воздух звонкий и ледяной, как остывшее стекло.       Но язык во рту отказывается слушаться, и тело, влажное и дрожащее, ещё не достигшее пика, ждет последнего укола, толчка или даже…       - Я закончил. Можешь валить уже. Ты слышишь?       Донхёк следит за ним через зеркало заднего вида. Глаза у него черные, сумасшедшие. Бросает сигареты и тянется, чтобы сдавить длинные, жесткие пальцы на коже бедра – палец его будто бы невзначай мажет совсем близко от члена, стирая липкий лубрикант.       Этого оказывается достаточно, чтобы излиться, дернувшись всем телом, потерять себя в темноте. Чужой язык вторгается в рот, податливый, мягкий – снова и снова, - Донхёк матерится едва слышно на периферии сознания. Пальцы его заметно дрожат, приглаживая взмокшие пряди на шее.       Разве ломает нас шрам на коленке? Опухшие от острого губы? Поездка на американских горках, от которой сердце уходит в пятки и ноги немеют?       И кто сказал, что это – саморазрушение?       Всего лишь специфические предпочтения, даже не настолько редкие, чтобы по-настоящему называться странностями.       Натягивать брюки на испачканное тело так же отвратительно, как идти домой после тренировки, не приняв душ. Лишь одно отличительное свойство – для Ренджуна это что-то вроде aftercare: Донхёк никогда не провожает его домой, не пишет раньше десяти вечера и не трахает нигде, кроме собственной машины. А еще каждый раз не забывает напомнить, что он – не пидор, в отличие от Ренджуна.       И если вы думаете, что это унизительно, то да. Но разве нет в этом извращенной привлекательности?       Ренджун лучше всех знает, что такое красивые, плохие мальчики. Что поделать, если именно они – его маленькое guilty pleasure?..       Жаль только, что в конце ломаются, хотя это именно Ренджун выглядит как тот, кого так приятно будет сломать. Герой нерассказанной лав стори. Тоненький и хорошенький, как будто недостаточно мальчик, чтобы стать опасным нарушением правила “Я гетеросексуальный мужчина”, и слишком мальчик, чтобы признать явное и очевидное, что всегда скрывается за этим презрением на свету и страстью в полумраке.       Желание.       Разрушительное, бесконтрольное, невыносимое.       О, Ренджун знает в этом толк.       Они все желают его. Под собой, сильно и грубо, нежно и долго, много. У себя в постели, машине, туалете, с гибким и жилистым телом, совсем не похожим на женское.       А потом ломаются.       Тонкая, подмороженная веточка под подошвой ботинка.       Хрусть.       Эта податливость и осторожность, с которой Донхёк целует его, слишком явно сообщает о том, что осталось им недолго. Отстранившись, он смотрит – смотрит, - глаза блестят влажно и странно в тусклом свете люминисцентной лампочки. Он приоткрывает рот, словно собирается что-то сказать. В теле столь приятные афтершоки, и ноги трясутся, тяжелые и непослушные, как бывает только после столь опустошительного оргазма. Ренджун смотрит в ответ – расслабленно, бездумно, - кожа вспыхивает мурашками от осторожного касания к обнажённому боку. Донхёк тянет рубашку вниз, прячет мурашки и свои пальцы под её полой.       - Мы… может, как-нибудь…       От тона его голоса желудок делает сальто, ухает стремительно вниз, пробуждая за собой липкую дрожь. Нужно убираться отсюда, срочно. Сию секунду, пока он… Ноги, как на зло, не слушаются. Ренджун делает попытку привстать, чтобы натянуть брюки, но лишь слабо трепыхается – Донхёк сглатывает. Его взгляд мечется ниже, ниже, адамово яблоко вспарывает кожу шеи. Красивый, словно демон. Смуглокожий, с блядским чувственным ртом. Глаза с поволокой.       Плохой, плохой мальчик.       Он снова приоткрывает рот, но сказать ничего не успевает. На приборной панели вспыхивает входящим оставленный мобильный телефон.       “Детка”.       Когда он отворачивается, чтобы ответить, Ренджун делает последнюю отчаянную попытку одеться – вот черт его дернул выбрать эти брюки, - вываливается в ледяной март, едва не пропахав носом асфальт. Тянет с сидения сумку, онемевшей рукой приглаживает волосы и запахивается плотнее в плащ. Между бёдрами липко скользит, один из носков насквозь мокрый, а еще он сломал ноготь об обшивку.       Так хорошо!..       Прохлада воздуха пьянит, тело гудит, словно поёт, лишь адреналин, плеснувшийся в кровь от незаконченного разговора, не дает отдаться этому чувству до конца.       Только бы не вышел. Только бы не вышел. Только бы…       - Стой.       Пару секунд Ренджун раздумывает, не стоит ли сделать вид, что не расслышал, и просто идти дальше. Но пальцы сжимаются на запястье, в чужом голосе странная дрожь:       - Да подожди ты минуту.       - Ты сказал мне свалить, вот я и ухожу, - фыркает Ренджун, дёрнув на себя пленное запястье.       Ну вот и к чему это? Всё ведь так хорошо начиналось!.. Поздний звонок, хриплый голос в трубке. Грубый секс на заднем сидении. Донхёк даже не дал ему вовремя кончить – вышел, стоило спустить, после лапать полез, где захотелось, а не где было бы правильно. Наговорил грубостей. И что на него нашло теперь?       - Прости.       Ренджун хмурится. Ему же не послышалось?.. Разве Донхек вообще знает такие слова?       - Повторять я не буду, - он мнется, придвигается ближе. Касание его обжигает. – Ты свободен на выходных?       Ренджун слышит треск в ушах, словно статическое электричество. В горле трепещет комок. Может, не всё так плохо? Разве не слишком быстро в этот раз?.. У него ведь была девушка, Ренджун убедился. Такого редкостного ублюдка было ещё поискать – идеальное сочетание экспрессивной яркости, смазливой мордашки, сексуального притяжения и абсолютного отсутствия моральных принципов.       - Я не понимаю, - бормочет Ренджун. На запястьи обжигающее тепло, и в груди нарастает неприятная, колючая тряска. Нужно уходить отсюда, как можно скорее. – Не думаю, что это хорошая идея. Разве ты не боишься, что нас увидят вместе?       - Ну… мы могли бы дружить.       - Дружить, - повторяет Ренджун, не веря своим ушам, и на этот раз морщиться пришла очередь Донхека.       С такими, как он, мужчины не дружат. По крайней мере, такие, как Донхёк.       Кажется, тот и сам понимает, как абсурдно звучит предложение. В воздухе повисает долгая пауза. Холод забирается в штанины, чтобы жадно лизнуть влажную кожу бёдер, поднимает за собой дрожь. А дома горячая ванна, недосмотренное шоу, остатки пиццы с обеда и початая бутылка вина…       - Слушай, я просто пытаюсь… - Донхёк запинается, силясь подобрать слова, - сделать всё правильно.       - Сделать что?       - Сказать, что я готов попробовать. С тобой.       Разговор идёт куда то не туда. Ренджун переминается с ноги на ногу, холодок ползет выше, к спине, и остаточные сладкие искры в крови становятся жиже и скупее.       - Мне казалось, мы уже около месяца пробуем, - он приподнимает бровь, тянет на себя запястье, но Донхёк не пускает.       На лицо его плещет румянец, стекает на шею, кусает за губы и щёки.       - Неужели ты заставишь меня сказать это вслух?       Хрусть.       Кажется, и этот сломался?..       - Давай будем встречаться, Ренджун. Я расстанусь с Дженни, она и так подозревала о чём-то. Я знаю, мы начали не с того. Послушай, мы можем…       Он говорит, говорит, но всё сливается в белый шум.       - Встречаться? Ты что, забыл, как обращался со мной?       Донхёк замирает. Рот его так и остается приоткрытым, и в лице застывает глупое, почти очаровательное выражение изумления. Оно медленно трансформируется вначале в гнев, а затем в горько-сладкое раскаяние.       - Мне жаль, - говорит он, но Ренджуну не нужны извинения. - Я всё исправлю. Послушай, дай мне всего лишь шанс, я…       Остатки благодушия всё еще не оставили Ренджуна, пожалуй, поэтому он отвечает:       - Не знаю, с чего ты взял, что я стал бы встречаться с тобой. Давай на этом закончим. Я устал.       Дёрнув на себя, он наконец высвобождает руку. Кожа саднит, и это совсем не приятно. Как и всё, что сейчас происходит. Какой в этом смысл? Разве кто-то в здравом уме был бы способен испытывать к таким людям хоть что-то кроме презрения и жгучей, болезненной страсти?       - Я думал, ты любишь меня.       - Тебя не любит даже твоя подружка, - фыркает Ренджун. – Так с чего бы это делать мне? Если бы я хотел встречаться, выбрал бы хорошего парня. Спокойной ночи, Донхёк.       Он разворачивается и быстро уходит. На этот раз Донхёк не идет следом – хоть бы и правда отстал, а не как в прошлый раз с Джехёном. До дома недалеко, и Ренджун, быстро согревшись от ходьбы, улыбается. Свежо и приятно. Весна в воздухе, и уже чувствуется что совсем скоро станет теплее. Улица пустая, лишь пару поздних прохожих скользят тенями мимо. Дома он примет ванну, перекусит пиццей и вином. А ещё ответит Джено – они познакомились в библиотеке пару недель назад, и у того очаровательный, игривый характер, две пушистые кошки, родинка в уголке глаза, мягкий, улыбающийся рот и та самая степень интровертированности, преодолеть которую человек способен только если кто-то сильно понравился.       Джено хороший парень.