Дофаминовые цепи

Считается, что у каждой души есть свой цвет – оттенок, в котором отражается внутренний мир человека. Тёплые тона ассоциируются с радостью, любовью, вдохновением; светлые – с надеждой и спокойствием. Тёмные же краски чаще связывают с тревогой, болью, гневом или печалью. Всё кажется простым и понятным: палитра чувств – это всего лишь игра света и тени. Но что происходит с душой человека, чей эмоциональный спектр нестабилен? Того, чьё настроение меняется от мгновения к мгновению, словно небо перед грозой то ясное, то затянутое тучами? Тогда цвета уже не ложатся ровными мазками. Они сталкиваются, смешиваются, спорят друг с другом. Яркое и тёмное переплетаются так стремительно, что границы стираются. В тот момент цвета смешиваются в одно уродливое месиво через которое ничего не различить.

***

Клэр стояла перед мольбертом, в одной руке сжимая тонкую кисть, а в другой – деревянную палитру с густыми пятнами красок, которые уже начали подсыхать по краям, источая в воздухе характерный сладковатый запах гуаши. Вокруг неё стояли другие ученики в точно такой же обстановке – те же холсты, те же кисти, те же задумчивые или сосредоточенные лица, – и всё выглядело почти одинаково, но Клэр подозревала, что только для неё эта ситуация казалась неловкой, давящей и слишком… личной. Она глубоко вздохнула, медленно опуская плечи, и посмотрела на пустой холст скучающим, почти настороженным взглядом. Белое полотно казалось ей не просто чистым – оно выглядело требовательным, словно заранее знало, что она испортит его первой же неровной линией. – И что мне с этим делать?.. – тихо пробормотала она, обращаясь скорее к себе, чем к кому-либо ещё. В памяти невольно всплыл прошедший урок: тяжёлый взгляд мисс Сёркл, скрип мела по доске, красная буква «D», выведенная с таким нажимом, будто это был не просто знак, а клеймо. После звонка Клэр почти сбежала из кабинета, стараясь не пересекаться взглядом с троицей с задних парт, не слышать их насмешек и не видеть этих самодовольных улыбок, а затем, не задерживаясь в коридоре, направилась в кабинет рисования, где её уже ждал следующий урок и новое задание – нарисовать автопортрет или что-то максимально похожее на него. Только вот проблема заключалась в том, что Клэр никогда не считала себя талантливой в рисовании: линии у неё выходили кривыми, пропорции нарушались, а лица на бумаге выглядели чужими и безжизненными, словно она рисовала не людей, а их бледные отражения. Частенько она видела похожее отражение самой себе в зеркале. – Итак, мои дорогие ученики, как я уже сказала вам, попробуйте нарисовать свой автопортрет, – мягко повторила мисс Саша, проходя между мольбертами. – Не переживайте, если у вас не получится сделать это с первого раза, искусство – это не про идеальность, а про ощущение. Попробуйте достать это чувство из внутри себя. Клэр подняла взгляд поверх холста и посмотрела на свою учительницу. Мисс Саша была молодой женщиной с длинными растрёпанными чёрными волосами, собранными в высокий конский хвост радужной лентой, которая слегка покачивалась при каждом её шаге; на голове у неё был светло-бордовый берет, а левая сторона лица была закрыта зелёной книгой, будто та являлась не аксессуаром, а частью её самой. И именно эта деталь каждый раз заставляла Клэр задаваться одними и теми же вопросами: была ли книга частью её тела или всего лишь странным украшением, и если всё-таки первый вариант, то видит ли она этой стороной хоть что-то, чувствует ли прикосновения, ощущает ли боль, если страницы случайно сгибаются? И почему книга? Связь между книгой и рисованием казалась странной. Или, может быть, наоборот, слишком очевидной и только для неё это было затруднительно. Но спросить Клэр не решалась. Слишком много раз в жизни её простые вопросы заканчивались плохо. Слишком часто любопытство оборачивалось раздражением, криком… или чем-то хуже. Поэтому она давно дала себе негласное обещание не выделяться, не провоцировать и не задавать лишнего, особенно в месте, где границы дозволенного казались размытыми, а последствия – непредсказуемыми. Образ мисс Саши дополняли белая рубашка в серую полоску с аккуратным воротником, чёрная куртка с большим карманом внизу, чёрные шорты, белые носки и чёрные ботинки с бирюзовыми шнурками, которые придавали её облику лёгкую, почти детскую живость. Глядя на эту жизнерадостную женщину, Клэр часто ловила себя на том, что невольно сравнивает её с другими учителями этой школы – с теми, кто относится к детям как к детям, с теплом и вниманием, и с теми, для кого ученики скорее напоминают материал, сырьё, нечто, что можно формировать, ломать или использовать по своему усмотрению. И почему-то именно слово «мясо» казалось Клэр самым точным, потому что в стенах этой школы нередко возникало ощущение, будто кого-то здесь медленно разделывают – не физически, а изнутри, слой за слоем снимая уверенность, радость и всё то, что делает человека живым. Конечно, это было глупо думать о таком всерьёз. Вряд ли в стенах обычной школы кто-то действительно станет разделывать людей на мясо, пусть даже атмосфера здесь временами и казалась тревожно неправильной; это всего лишь воображение, уставшее от напряжения, всего лишь метафора, родившаяся из обиды и страха, а не отражение реальности… …Так ведь? – Хей, Клэр, если будешь и дальше так пялиться на полотно, портрет сам себя не нарисует. Голос слева выдернул её из очередной вязкой цепочки мыслей. Клэр даже не успела полностью повернуть голову, как ей в лицо настойчиво уткнулся кукольный носок с выпученными глазами и слегка высунутым языком. Носок несколько раз комично «клюнул» её в щёку, а затем заговорил тонким писклявым голосом: – Лана абсолютно права! Твоё лицо не появится на портрете само по себе. Нужны действия! Стратегия! План! Всё вместе! Рядом тут же всплыл второй носок – с такими же безумными глазами, но чуть более перекошенным ртом. – Ой, да ладно тебе, – возразил он важным тоном. – А вдруг появится? Может, это магический холст. Ты проверял? Нет. Значит, не умничай. – Я всегда умничаю по делу! – возмутился первый. – Я мозг этого дуэта! – Мозг? – фыркнул второй. – Ты вчера пытался съесть кисточку. – Это была тактическая дегустация! – Это была глупость! – Неправда! – Правда! В следующую секунду левый носок «вцепился» в правый, обхватив его тканевой «глоткой», и начал яростно трясти. – А ну признавай, что я главный! – Никогда! Свободу носкам с мозгами! – Эй-эй-эй! – воскликнула Лана, слишком увлёкшись спектаклем и, кажется, искренне забыв, что обе куклы двигаются её же руками. – Мистер Динклмай! Мистер Динкли! Немедленно прекратите драку! В классе насилие запрещено! Клэр наблюдала за этим представлением с почти безучастным выражением лица, за которым, впрочем, пряталось лёгкое раздражение. Шум кукольной ссоры с писклявым голосом резал по нервам, особенно после утренних событий. Девушку с носками звали Лана. Её кожа имела сероватый, почти пепельный оттенок, а длинные седые волосы были собраны в высокий конский хвост с аккуратным завитком. На обеих руках неизменные куклы-носки с выпученными глазами, которые сейчас «душили» друг друга с чрезмерным драматизмом, хотя на самом деле вся эта сцена была лишь игрой ловких пальцев кукловода. На Лане была серая футболка с воротником, поверх которой виднелась чёрная рубашка с длинными рукавами; тёмно-серые брюки с чёрной отделкой были прошиты несколькими декоративными швами в области колен и бёдер, а завершали образ аккуратные чёрные туфли. С Ланой, как и с Энгелем, Клэр познакомилась в свой первый учебный день. Лана была доброй, немного наивной и бесконечно преданной своим куклам: она носила их всегда – на уроках, на переменах, в столовой, в коридорах и, кажется, чувствовала себя без них неполноценной. Честно говоря, Клэр ни разу не видела её рук без этих носков и уже сомневалась, что когда-нибудь увидит. Иногда в голове даже мелькали абсурдные предположения: обычные ли у неё ладони, скрываются ли под тканью ожоги или шрамы, или же там нечто совсем иное, объясняющее её поразительную ловкость? Впрочем, размышлять об этом долго Клэр не хотелось ведь ей было почти всё равно, что именно прячется под этими выпученными глазами и кривыми улыбками. Клэр чуть нахмурилась. Писклявые голоса этих кукол напоминал ей звук скрипа который она терпеть не могла. Поэтому она тихо и осторожно попыталась вклиниться в этот хаос и остановить его. – Лана… Никакой реакции со стороны кукольницы. – Лана, – повторила она чуть громче, стараясь не звучать раздражённо. – Тишина в зале! – внезапно пискнул мистер Динклмай, резко развернувшись к воображаемой публике. – Сейчас будет драматический момент! – Никакой драмы, – возразил мистер Динкли. – Это судебное разбирательство! Я требую адвоката! И печенье! – У нас нет печенья, – серьёзно ответила Лана, слегка покачивая руками. – Бюджет постановки ограничен. – Тогда я объявляю голодовку! – завопил один из носков. – Ты и так из ткани, – сухо заметил второй. – Тебе нечем голодать. – Ла-на, – уже более отчётливо произнесла Клэр, делая ударение на каждом слоге. – Подсудимый, не перебивайте суд! – возмущённо пискнул мистер Динклмай, ткнув «лицом» в сторону Клэр, будто это она нарушала порядок. – Мы почти раскрыли заговор века! – Какой ещё заговор? – искренне ахнула Лана, полностью поглощённая игрой. – Ты мне не говорил про заговор! – Потому что ты не слушаешь своего гения! Клэр сжала кисть сильнее, чувствуя, как раздражение медленно, но настойчиво поднимается изнутри, будто краска, которую слишком долго трясли в закрытой банке. – Лана… – в последний раз попыталась она, уже не скрывая напряжения в голосе. – Возражаю! – пискнул мистер Динклмай. – Протест отклонён! – тут же парировал мистер Динкли. – Судья устал и хочет спать! – Судья не может спать во время процесса! – серьёзно возмутилась Лана, оживлённо дёрнув руками. И в этот момент что-то внутри Клэр щёлкнуло. И это стало последней каплей терпения. – Лана! Имя вырвалось громче, чем она планировала. Почти резко. Почти с надрывом. Не осознавая до конца своих действий, она шагнула вперёд и схватила Лану за носки, за этих дёргающихся, писклявых «персонажей» и сжала их сильнее, чем следовало. Ткань смялась в её пальцах, глаза перекосились, а высунутые языки нелепо повисли. Секунда, две, три, между ними повисла тишина. – Э-э… – тихо выдавил мистер Динкли уже без прежней бравады. – Мне кажется, нас только что… придушили, – пискнул второй, непривычно сдавленно. Лана замерла, глядя на Клэр широко раскрытыми глазами. Руки её безвольно повисли, и спектакль оборвался так резко, будто кто-то дёрнул занавес. И только тогда Клэр поняла, что делает. Её пальцы всё ещё сжимали ткань так, словно это были вовсе не куклы, а чьи-то настоящие горла, которые она хотела заставить замолчать. Осознание ударило внезапно и неприятно, будто холодная вода. Она резко разжала руки и отступила на шаг. – Я… – голос предательски дрогнул. – Прости. Щёки предательски потеплели, дыхание стало неровным, а внутри появилось тяжёлое чувство – смесь стыда и чего-то более тревожного. Ей не хотелось быть той, кто срывается. Не здесь. Не так. Клэр отвела взгляд, будто надеялась, что если не смотреть ни на Лану, ни на её притихшие носки, произошедшее можно будет стереть как неудачный мазок на холсте. Но она прекрасно знала, что последствия не исчезают без следа. – Я… я просто… – слова путались, застревали в горле, Клэр не знала что именно она хочет сказать. Извинения? Они уже прозвучали. Оправдания? Плохое настроение не даёт права хватать других, пусть даже это всего лишь куклы. Клэр тяжело вздохнула, смиряясь с собственной беспомощностью, и произнесла тихо, почти обречённо: – Я виновата. Она ждала. Не зная, хочет ли услышать ответ или боится его. Внутри всё сжалось в ожидании знакомого продолжения – резкого тона, обвинения, грубого жеста. Опыт подсказывал ей, что за подобные срывы всегда следует расплата. Не словами, а действиями. Сначала голос повышается, потом рука сжимается крепче, чем нужно. Сначала предупреждение, потом безжалостный удар. Или вся часть данного процесса испаряется оставляя лишь конец. Слишком часто её неконтролируемые движения встречали не пониманием, а наказанием. Слишком часто её отец отвечал на вспышки раздражения тем, что сам становился вспышкой, только громче, сильнее и гораздо больнее. И потому ожидание наказания стало для неё почти естественным, как вдох перед тем, как нырнуть в холодную воду. Может быть, именно поэтому сейчас она почти машинально готовилась к худшему просто потому, что к другому она не привыкла? Но Лана не кричала. Не отдёргивала руки. Не смотрела с обидой. Она лишь несколько секунд растерянно моргала, а затем на её лице медленно появилась мягкая, немного неловкая улыбка. – Ну-у… – протянула она, осторожно приподнимая носки. – Кажется, у нас только что случилась попытка государственного переворота. Мистер Динклмай слабо покачнулся. – Я видел свет… и он был из лампы в кабинете… – А я требую компенсацию за моральный ущерб! – пискнул мистер Динкли, изображая трагический обморок. – Мне нужен отпуск. Желательно на батарее. Там где тепло! – Видишь? – тихо сказала Лана уже своим голосом. – Они живы. Немного помяты, но живы. Она сказала это так легко, так беззлобно, будто ничего серьёзного не произошло, будто Клэр не вцепилась в них с настоящим напряжением, будто в её движении не было ни капли настоящей злости. Как было заложено в этой добродушной девушке. Это должно было облегчить ситуацию. Но почему-то не облегчало. Лёгкость Ланы, её попытка всё перевести в шутку, вместо ожидаемого упрёка, только сильнее сдавила Клэр изнутри. Её даже слегка раздражал этот беззаботный тон, эта нелепая кукольная драма, но она не сказала ни слова ибо не имела права. Потому что вместо наказания она получила… прощение. И именно это оказалось самым болезненным. По её внутренней шкале справедливости всё было иначе: за резкость – резкость, за срыв – удар, за вину – расплата. Так было честнее. Так понятнее. Так привычнее. А когда на её грубость отвечали улыбкой, когда на её вспышку реагировали мягкостью, внутри что-то начинало ломаться. Ей казалось, что она этого не заслуживает. Что с ней обращаются слишком бережно, будто по ошибке. Будто приняли её за кого-то другого, за того, кто стоит доброты. А это уже была само собой большой ошибкой. Клэр опустила взгляд, чувствуя, как вина не уходит, а наоборот, становится гуще и тяжелее. Если бы Лана разозлилась, всё стало бы проще. Всё встало бы на привычные места. А так… Так ей оставалось только стоять перед чужим пониманием, которое жгло сильнее любого крика.

***

К концу урока в классе стало заметно тише: вместо оживлённых разговоров слышались лишь шорох кистей по холсту да лёгкий скрип мольбертов. Запах краски смешался с влажной бумагой и водой в стаканах, создавая густую, почти убаюкивающую атмосферу. Кто-то уже отложил кисти, рассматривая результат с гордостью или разочарованием, кто-то в спешке добавлял последние штрихи, будто именно от них зависело всё. Мисс Саша неторопливо двигалась между рядами, останавливаясь у каждого ученика. Она внимательно всматривалась в работы, слегка наклоняя голову, словно пыталась услышать, что именно хотел сказать рисунок, иногда задавала тихие вопросы, иногда улыбалась, а порой просто кивала с задумчивым выражением. Клэр почти не заметила, как пролетело время. Её холст оставался неровным и неуверенным: контуры лица были намечены, но не завершены, тени выглядели случайными, а взгляд получился пустым. Она устала исправлять линии, которые всё равно не становились лучше. «Какой же это гемор…», – подумала она. Рядом Лана, напротив, работала с необычайным воодушевлением. На её холсте уже красовалась слегка карикатурная версия самой себя – с преувеличенной улыбкой и, разумеется, с двумя куклами по бокам, которые занимали едва ли не больше места, чем она сама. – Я требую, чтобы меня нарисовали героически! – пискнул мистер Динклмай. – А меня – драматично! С ветром в глазах! – добавил мистер Динкли. – У вас нет глаз с ветром, – серьёзно заметила Лана, поправляя мазок. – Вы носки. Клэр невольно скосила взгляд на её работу. Лицо на холсте выглядело слишком… весёлым. Почти неправдоподобным. И в какой-то момент Лана вдруг остановилась. Она внимательно посмотрела на своё отражение в маленьком зеркале, затем на холст, затем снова на отражение. Куклы тоже «задумались». – А что если… – протянул мистер Динклмай. – Радикальный метод? – с заговорщическим восторгом пискнул мистер Динкли. Лана широко улыбнулась, словно её осенила гениальная идея. Не долго думая, она макнула кисть в краску и быстро, почти играючи, размазала её по собственным щекам и лбу – розовый, голубой, жёлтый смешались в хаотичные пятна. – Это для аутентичности, – серьёзно пояснил один из носков. – Мы за реализм! – поддержал второй. И прежде чем Клэр успела что-либо сказать, Лана шагнула вперёд и с лёгким, почти торжественным «та-дам» прижала лицо к холсту. Ткань тихо хрустнула под нажимом. В классе кто-то удивлённо ахнул. Через секунду Лана отступила, оставив на мольберте неровный, яркий отпечаток – смазанное, но отчётливо различимое лицо, где краски смешались так же беспорядочно, как и на её коже. Это было неаккуратно, местами нелепо, но в этом пятне было больше сходства, чем в аккуратных линиях. Клэр замерла, не сводя глаз с отпечатка. Хватка на её кисти стала сильнее. – Это… экспресс-портрет, – благоговейно прошептал мистер Динкли. – Технология будущего, – важно добавил мистер Динклмай. – Лицо-к-холсту. Запатентуем? И именно в этот момент мисс Саша подошла к их мольбертам. Она остановилась, внимательно рассматривая необычную работу Ланы. – Весьма необычный способ справиться с заданием. Получилось очень даже хорошо. – Спасибо! Я очень старалась! – воскликнула Лана, улыбнувшись во весь рот. Мисс Саша тихонько хихикнула. На лице девушки всё ещё оставались неаккуратные следы краски, смешавшиеся в хаотичные полосы, отчего она сама напоминала собственный холст – овальную, слегка перекошенную радугу с куклами на руках. – А у тебя, Клэр? Что у тебя вышло? – учительница мягко перевела внимание на соседний мольберт. Клэр почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось. На её холсте было… что-то. Несколько неровных линий, расплывшиеся тени, странные пятна цвета, которые не складывались в чёткие черты. Если смотреть издалека, это больше напоминало случайно испачканную поверхность, чем человеческое лицо. Мисс Саша чуть наклонила голову. – Хм… это… – она прищурилась, будто стараясь уловить форму. – Это дерево? Или, может быть, ваза в полумраке? Клэр резко вскинула взгляд. – Это лицо, – ответила она чуть резче, чем собиралась. – По крайней мере… это то, что я хотела нарисовать. Повисла короткая пауза. Клэр смотрела на свою работу с досадой, почти с раздражением. Ей казалось, что холст нарочно предал её, выставив неловкость напоказ. Она ведь пыталась. Правда пыталась. Просто линии не слушались, тени ложились неправильно, а выражение, которое она хотела передать, так и не появилось. – Я понимаю, что не похоже, – добавила она тише, уже без прежней резкости. – Но это лицо. Мисс Саша не выглядела смущённой. Она сделала шаг ближе, всматриваясь внимательнее, будто теперь искала не сходство, а намерение. – Лицо не обязано быть симметричным, чтобы быть лицом, – произнесла она спокойно. – Иногда важнее не точность, а ощущение. И здесь… – она едва заметно кивнула, – здесь есть ощущение. Клэр не была уверена, комплимент это или вежливый способ не сказать правду. В её глазах работа по-прежнему оставалась набором ошибок. Ничего цельного. Ничего красивого. Лана тем временем склонилась к её мольберту, и один из носков задумчиво пискнул: – О, я вижу! Это концептуальный минимализм! – Нет, это авангардное отражение внутреннего мира, – важно поправил второй. – Очень глубоко. Я почти заплакал. Но я ткань. Клэр едва заметно поморщилась. Ей хотелось провалиться сквозь пол – не от насмешки, а от собственной несостоятельности, которая казалась ей очевидной. Она чувствовала себя чем-то незавершённым, как этот рисунок: будто начала быть кем-то, но так и не дорисовала себя до конца. Клэр слабо дёрнула плечом и вздохнула. – Возможно, рисование просто не мой конёк, – сказала она без вызова, но с той усталой прямотой, которой люди прикрывают разочарование. – Не всем же это дано. Быть может и я не исключение? Мисс Саша перевела на неё внимательный взгляд. Не оценивающий. Не снисходительный. Просто внимательный. – Возможно, – мягко согласилась она. – Но иногда дело не в умении. Иногда дело в том, хочет ли душа говорить именно так. А она ведь тоже имеет свой цвет. На мгновение Клэр показалось, что слова повисли в воздухе чуть дольше, чем нужно. Свой цвет... Она невольно вспомнила начало урока, белый холст, смешанные краски, собственные мысли о трещинах и оттенках. Мисс Саша чуть улыбнулась и, услышав, как где-то в коридоре начинают собираться шаги и голоса перед звонком, выпрямилась. – Подумай об этом, – добавила она негромко и двинулась дальше по ряду, оставляя их с Ланой наедине. В классе повисло ощущение скорого конца – кто-то уже мыл кисти, кто-то торопливо подписывал работы. Лана тихо поправляла свой «отпечаток», а её носки перешёптывались о великом будущем экспериментального искусства. Клэр же смотрела на свой холст и чувствовала странное смешение: досаду, усталость… и тонкую, почти незаметную занозу от слов о душе, у которой якобы есть цвет. Она посмотрела на свой рисунок или на то что она бы видеть. Но вместо там всего-то непонятная мерзость которая изводила её нервы. «Да к чёрту это!» Клэр не могла позволить себе оставить этот позор на виду у всех и в гневе провела рукой по ещё не высохшей краске. Она продолжала размазывать краски пока все они не перемешались в одно большое серое пятно. Клэр внезапно остановилась и посмотрела на свою руку. Она теперь вместо белого цвета была серой и грязной, но ей казалось будто она всегда имела такой цвет. Словно серый – именно тот цвет который соответствует её душе. Клэр глубоко вздохнула, собрала свои вещи и потопала к выходу. Все уже давно ушли в коридор, лишь одна она осталась здесь со своими мыслями о душе и о том насколько та убого выглядит. – Серый… Серый… Как будто он вообще не должен быть цветом, но он всё же зачем-то существует…, – Клэр лениво открыла дверь и выходя из кабинета в последний раз переглянулась на своё творение и промолвила последние слова. – Как и я. И раз серый цвет не должен существовать, то и её душа тоже не имеет такого права?

***

Страх – это древнейший язык, который не требует слов. Ещё задолго до того, как человек научился говорить, он уже умел бояться. Дрожащие пальцы, учащённое дыхание, расширенные зрачки – всё это формы коммуникации, понятные без перевода. Страх предупреждает. Страх удерживает. Страх заставляет выживать. Он не нуждается в грамматике, не подчиняется правилам спряжения и не требует алфавита. И всё же именно он чаще всего говорит за нас – громче любых фраз. Но разве жить вечно в страхе можно назвать жизнью?

***

Клэр волочила ноги по коридору, будто к щиколоткам привязали невидимые грузы. Конечности казались тяжелее обычного, движения – замедленными и вязкими, словно она шла сквозь густую воду. Каждый шаг отдавался глухим раздражением: ей не хотелось никуда идти, не хотелось видеть очередной кабинет, очередное лицо, очередной урок, но выбора, как всегда, не существовало. Она остановилась перед дверью класса языка и осторожно заглянула в узкое стеклянное окно. Внутри уже сидели ученики, но учительского силуэта у доски не было. Клэр тихо выдохнула с облегчением – мисс Тавель ещё не пришла, а значит, у неё есть хотя бы несколько спокойных секунд. Войдя внутрь, она замерла у входа, позволяя взгляду скользнуть по партам. Сесть назад означало оказаться в зоне досягаемости Оливера, а этот засранец, кажется, питался чужим дискомфортом и вряд ли упустил бы возможность поиздеваться как уже было на математике. Даже середина класса не гарантировала безопасности. Оставался только один вариант и то самый нелюбимый – первая парта. Прямо перед учительским столом. Прямо перед тем, кого она мысленно уже давно перестала называть просто человеком. Это был зверь в человеческом обличии. «Надеюсь, всё будет нормально», – без особой веры подумала Клэр, медленно подходя к столу и отодвигая стул. Раздался мерзкий скрип, прорезавший воздух, и она едва удержалась, чтобы не зажать уши. Быстро опустившись на место, она постаралась стать как можно незаметнее. Дверь распахнулась резко и без предупреждения. Сначала в проёме показался чёрный сапог на каблуке, затем второй. Когтистая чёрная рука с длинными изогнутыми пальцами легла на край двери, и в класс вошла мисс Тавель. Её белоснежная кожа местами переходила в короткую шерсть того же цвета, а чёрные растрёпанные волосы торчали в стороны до плеч; на макушке возвышалась закрученная квадратная прядь-ахоге, а на чёлке выбивалась ещё одна упрямая линия. Самой странной деталью были три кубика с буквами, аккуратно расположенные в алфавитном порядке, и по два пера с каждой стороны – деталь почти детская, почти наивная. «Она вообще язык младшим классам не преподаёт?» – мелькнуло у Клэр. – «Такой реквизит больше подошёл бы для сказок про добрых учительниц». Но она прекрасно знала – этот образ был обманчив. Белое платье на пуговицах выглядело потрёпанным: на правом рукаве и подоле юбки виднелись разрывы, будто ткань не выдержала чьего-то нетерпения. Чем нужно заниматься, чтобы так износить одежду в школьных стенах, Клэр старалась не представлять. Мисс Тавель двигалась с идеально прямой спиной, заложив руки за спину. Она была ниже мисс Сёркл, но всё равно значительно выше Клэр, и этого хватало, чтобы девушка избегала смотреть ей прямо в глаза. – В основе идеи языка, конечно же, лежит коммуникация, – раздался её мягкий, почти ласковый голос, когда она начала расхаживать перед классом. – И, кроме того, коммуникация существовала задолго до устной речи. Возьмём, к примеру… Клэр молча доставала учебник, тетрадь, ручку и карандаш, стараясь сосредоточиться на рутинных действиях. Она не вслушивалась в слова ведь мысли всё ещё были спутаны после предыдущих уроков. Именно поэтому она не заметила, как тень нависла над партой. Тяжёлая когтистая рука с глухим стуком опустилась на стол прямо перед ней. Клэр вздрогнула так резко, что издала короткий, писклявый звук, оборвавшийся на полувдохе. Её взгляд медленно скользнул по чёрным когтям вверх – к рукаву, к плечу, к лицу учительницы. – Клэр, – произнесла мисс Тавель обыденным, почти дружелюбным тоном, – не против помочь мне донести до остальных смысл моих слов? Лёгкая улыбка играла на её губах, а в глазах плясало что-то весёлое. Слишком весёлое. Но веселье это не распространялось на всех. – Э-э-эм… – Клэр запнулась, лихорадочно пытаясь вспомнить, о чём вообще шла речь. Она проклинала себя за невнимательность, но страх уже сковал горло. Отказаться она не могла. Выбирать опять-таки ей не дано. «Да, конечно… с радостью…» – хотела сказать она. Но вместо этого лишь смотрела куда-то мимо, не находя слов. Мисс Тавель тихо посмеялась и убрала руку со стола. Такой простой жест который почему-то не принёс облегчения. – Знаешь, молчанием можно сказать многое. И если ты не против быть наглядным примером для класса… Клэр даже не успела понять, что происходит, как острый коготь зацепился за воротник её рубашки сзади. Инстинкт вспыхнул в голове яркой вспышкой: «Беги!». Но тело не двинулось. Руки лишь сжались вокруг тела, а ноги безвольно повисли вниз. Ткань натянулась, горло сжало, и в следующую секунду её выдернули из-за парты с пугающей лёгкостью – так поднимают игрушку, не задумываясь о её весе. И именно так Клэр себя и ощущала как куклой. Безвольной, послушной, чужой. Мисс Тавель поставила её перед классом, между своим столом и первой партой. Клэр едва удержалась на ногах, споткнувшись, и судорожно потянула воротник, пытаясь вдохнуть глубже. – Обратите внимание, – всё тем же мягким голосом продолжила учительница, словно демонстрировала учебный материал. – Кожа приобрела болезненно-бледный оттенок. Ноги дрожат, как у новорождённого телёнка, учащегося стоять. И эти зрачки… Её лицо приблизилось слишком близко. Улыбка растянулась, обнажив зазубренные зубы. – …они как крошечные тёмные отверстия на молочно-белом фоне. Грудь Клэр сжало так сильно, что каждый вдох давался усилием. – Судя по позе и жестам, – продолжала мисс Тавель, отступая к столу, – любому наблюдателю ясно одно: Клэр очень напугана. В классе стояла тишина. – Однако не стоит заблуждаться. Страх – не повод для стыда. Это не просто трусость, а признак стремления к выживанию. И в таком месте, как это… Она замерла и медленно повернула голову обратно к Клэр. По тишине прошёл едва слышный скрип оскалившихся зубов. – …бояться – разумно. Мир будто застыл для неё. Клэр чувствовала, как руки дрожат, как ноги прилипают к полу, как взгляд отчаянно ищет точку в стороне, где нет этих глаз, нет этой улыбки. – Теперь перейдём к спряжению глаголов на «-ar», – спокойно закончила мисс Тавель, отворачиваясь к доске и стирая красным мелом пометки с прошлого урока. Клэр поспешно вернулась на место, стул снова противно заскрипел, но теперь этот звук показался ей почти спасительным – он был обычным. Понятным. Человеческим. В отличие от всего остального. Мысли Клэр постепенно начали уплывать куда-то вглубь, в привычный туман, где слова учительницы превращались в фон, а собственное дыхание – в единственный ориентир. «Бояться – разумно». Эта фраза застряла где-то под рёбрами, неприятно царапая изнутри. Разумно. Значит, правильно. Значит, так и должно быть. Невольно Клэр сравнивает свою жизнь и эту фразу и находит в ней иронию. Вся её жизнь как раз-таки протекает под таким ориентиром. Она боится, потому что это спасает её, что есть разумно. Не бояться – дело гиблое, неразумное… Но иногда ведь хочется пойти по зову сердца, а не разума. «И всё же мне никогда не достичь этого…» Громкий, резкий скрип прорезал класс и все мысли. Клэр дёрнулась. Она хотела зажать уши, но руки как проклятые оставались лежать на парте. Мисс Тавель медленно выводила буквы на доске, намеренно прижимая мел с такой силой, что тот жалобно визжал, оставляя толстые, крошащиеся линии. Звук был долгим, протяжным, почти невыносимым – он словно проходил не через уши, а напрямую по нервам. «Скрип – пауза – скрип», и так снова и снова. Некоторые ученики морщились, кто-то неловко ёрзал, но никто не осмелился что-либо сказать. Клэр же просто сидела, вцепившись пальцами в край парты, и слушала. Снова и снова. Будто это было частью урока. Будто это тоже был пример – только уже не о языке, а о терпении. Оставшаяся часть урока тянулась медленно, вязко, как густой сироп. Мисс Тавель спокойно выводила на доске спряжения, её когти тихо царапали поверхность мела, оставляя аккуратные красные окончания, а голос оставался всё таким же мягким и ровным, будто совсем недавно перед классом не стояла дрожащая ученица. Клэр записывала автоматически. Рука двигалась по тетради сама по себе, выводя «hablar, hablo, hablas…», но смысл слов почти не доходил до сознания. Она чувствовала на себе взгляды, реальные или воображаемые, и старалась не поднимать головы, не встречаться ни с кем глазами, особенно с Оливером. Он определённо был рад от одной лишь мысли поиздеваться над ней. Ещё больше трудностей приносила учительница. Каждый раз, когда мисс Тавель проходила мимо её парты, Клэр невольно сжималась, хотя больше её не трогали. Учительница больше не упоминала её имени, не возвращалась к теме страха, будто демонстрация уже была завершена и больше не представляла интереса. Только вот она заставляла её страдать по-другому, при помощи мела и мерзкого скрипа, он не давал ей и мгновения на покой. К концу занятия её взгляд стал стеклянным. Она смотрела прямо перед собой, в одну точку туда, где красные буквы расползались по доске, и за всё оставшееся время так ни разу и не моргнула. Глаза неприятно жгло, но она словно не замечала этого. Моргать означало на секунду потерять контроль над тем, что происходит перед ней. А терять контроль она больше не хотела… Хотя как можно потерять то, чего у тебя никогда не было под рукой? Когда раздался звонок, резкий и освобождающий, класс ожил. – На сегодня достаточно, – произнесла мисс Тавель, откладывая мел. – Не забывайте: язык – это инструмент. А инструментом нужно уметь пользоваться. Стулья заскрипели, рюкзаки зашуршали, ученики поспешили к выходу. Клэр медленно закрыла тетрадь, аккуратно убрала письменные принадлежности и только потом позволила себе моргнуть. Один раз. Сухо. Почти болезненно. Она поднялась со своего места, всё ещё ощущая в ушах призрачный скрип мела, и направилась к двери, стараясь слиться с потоком. И у неё это почти получилось. Ключевое слово здесь «почти». Тяжёлая мохнатая когтистая рука легла ей на голову. Не резко. Не грубо. Просто весомо. И этого веса хватило сполна чтобы остановить её. Клэр замерла, чувствуя, как пальцы едва ощутимо зарываются в её волосы. – Не так быстро, – мягко произнесла мисс Тавель совсем рядом. – Мы ведь ещё не закончили, правда, Клэр? Шум коридора доносился уже приглушённо, словно из другого мира. А её собственный снова сузился до одной точки – до ладони на голове и невозможности сделать шаг вперёд. Тяжёлая ладонь всё ещё покоилась на её голове, пальцы медленно перебирали пряди, будто это был жест заботы, а не способ удержать на месте. – Ты ведь не в обиде? – мягко спросила мисс Тавель, слегка наклоняясь ближе. Клэр почувствовала, как внутри всё сжимается. Вопрос был простым. Почти добрым. Но интонация… интонация была липкой. Она попыталась вдохнуть. Но абсолютно ничего. Голос словно отключился. – Я всего лишь иллюстрировала материал, – продолжила учительница, обходя её и теперь оказываясь перед ней. – Демонстрация была наглядной, не так ли? Как тебе она? Клэр смотрела куда-то в область её плеча, избегая прямого взгляда. Сердце билось слишком громко. Если она скажет «нет» – будет хуже. Если скажет «да» – это прозвучит фальшиво. Любой ответ казался неправильным. Поэтому она выбрала молчание. Мисс Тавель слегка прищурилась. – Ах… – протянула она с едва заметной улыбкой. – Молчание снова. Как символ. Как форма ответа. Когтистый палец аккуратно приподнял подбородок Клэр, заставляя её всё же встретиться взглядом. Глаза учительницы блеснули иначе – глубже, темнее. В этом взгляде было нечто хищное, древнее. Не просто педагогический интерес. Вендиго по своей природе не нуждается в криках. Им достаточно запаха страха. И сейчас этот запах был почти ощутим. – Ты хорошая ученица, Клэр, – тихо произнесла мисс Тавель. – Ты так прекрасно реагируешь. Ни истерик. Ни сопротивления. Только чистая, искренняя паника. За такое тебя даже можно похвалить. Тавель принялась гладить маленькую голову девушки, это жест был сделан для поднятия уровня стресса, у женщины и в мыслях не было ничего такого хорошего. Но на Клэр это подействовало совсем наоборот: шерсть на руках мисс Тавель была на удивление мягкой и тёплой, её прикосновение было подобно объятию белоснежного пуха в который хотелось бы уткнуться и никогда не отпускать. Возможно она никогда в этом никому не признается, даже самой себе, но ей нравится как мисс Тавель её ласкает. Это успокаивает её даже если это не видно внешне. Но радость не долго длилась. – Только вот кажется ты не совсем приняла мои слова как надо…, – губы мисс Тавель растянулись в едва заметной улыбке. Клэр чувствовала, как ранее приятная и мягкая рука вдруг стала острой когтистой лапой которая сомкнулась вокруг её головы. По спине пробегает холодный пот. Она не понимала, почему ноги не двигаются, почему тело не отталкивает, не отступает. Всё, что она могла – стоять и дрожать. – Ты ведь знаешь, – продолжила учительница почти шёпотом, – страх – это полезное чувство. Он держит в тонусе. Он напоминает, где твоё место. Пауза. – И, по-видимому, – её голос стал чуть тише, – тебе суждено жить с ним постоянно. Слова упали тяжело. Без крика. Без угрозы. Просто как факт. И именно это делало удар по морали сильнее всего. Рука наконец убралась с её головы, пропала тяжесть с тела, но с не души. – Можешь идти. Этого было достаточно. Клэр сорвалась с места почти сразу, не поднимая взгляда, не говоря ни слова. Дверь показалась спасением. Коридор – воздухом. Она шла быстро, почти бежала, сжимая ремень рюкзака так сильно, что пальцы побелели. В глазах жгло, но она упорно не позволяла слезам сорваться. Только когда шум класса остался позади, а шаги стали неровными, дыхание окончательно сбилось. Она едва сдерживала слёзы. Не из-за слов. А из-за того, что они звучали слишком правдиво. Её и раньше посещали подобные мысли, но теперь они обзавелись толстыми корнями вбившиеся в основу её жизни. Возможно ли то что её жизнь обречена делить место с нескончаемым страхом?

***

Музыка появилась раньше письменности и, возможно, даже раньше осознанной речи. Ритм сердца, шум ветра, треск костра – мир всегда звучал, даже когда никто не пытался его понять. Музыка – это не просто набор нот. Это способ выразить то, чему не хватает слов. Она может быть утешением, может быть оружием, может быть криком, который наконец-то нашёл форму. Одни люди прячутся в тишине. Другие боятся её. Но если закрыть глаза и убрать все внешние звуки – разговоры, шаги, скрип дверей, то останется нечто глубже. Останется внутренний ритм. Вопрос лишь в том: какой звук издаёт наша сущность? Это мелодия? Фальшивая нота? Глухой удар? Или едва различимый шёпот, который тонет в общем шуме? Иногда человек сам не знает, как он звучит. И может даже не подозревать о том как именно звучит его внутренний мир. Только вот что делать если это самое звучание тебе настолько ненавистно?

***

Клэр не помнила, как оказалась в кабинете музыки. Не могла восстановить ни одного поворота коридора, ни одного шага, ни одного лица по пути. Будто этот фрагмент аккуратно вырезали из плёнки её памяти, но забыли вставить вместо него что-то новое, а осталась пустота в виде ровного, беззвучного провала. Сохранились только две точки: «до» и «после». В «до» она выбегает из класса языка, сдерживая слёзы и тот странный, рвущийся наружу звук, который нельзя назвать ни всхлипом, ни криком. Слова мисс Тавель не были громкими, не были грубыми, но они вошли глубоко, как тонкие когти, точно попавшие в старую рану. Не новую. Уже зажившую когда-то. И потому особенно болезненную. А в «после» она уже сидит за партой. Перед ней аккуратно лежат тетрадь, учебник, ручка. Всё разложено правильно. Словно это сделала не она, а кто-то более собранный, более спокойный, тот кем она себя хотела считать, но не могла. Клэр смотрит на свои руки, затем на предметы и пытается понять, когда именно её тело успело выполнить эти действия без её участия. Мысли путаются, сцепляются друг с другом, как намагниченные иглы. Она пытается вытащить из этого клубка хотя бы одно целое предложение – и терпит поражение. В голове нет ясной фразы, только обрывки. И этот звон… тонкий, навязчивый, будто помехи на старом телевизоре во время грозы. Или далёкий свист, который невозможно локализовать. Он не снаружи – он внутри. Где-то за глазами. Может быть, это из-за скрипа мела? Того самого, что мисс Тавель с таким усердием вдавливала в доску. Звук, который тянулся по нервам, как лезвие по стеклу. Но тогда почему она не закрыла уши? Почему не зажмурилась, не сжала голову руками, не попросила прекратить? Почему она просто сидела? Почему её собственное тело не слушалось? Страх? Нет. Она тогда была напугана, да. Но не настолько, чтобы полностью окаменеть. Она же писала. Делала записи. Двигалась, а не застывала. Так что же это было? – Клэр… Клэр… Голос звал её по имени. Он звучал слишком далеко, чтобы быть настоящим. И слишком отчётливо, чтобы быть случайным. Он будто миновал пространство, стены, расстояние, а затем просто появился внутри её головы, аккуратно обходя череп, как ненужную преграду. Галлюцинации? Вполне возможно. В последнее время она действительно устала. Слишком сильно. Слишком надолго. Дни сливались в одно бесконечное усилие: подтянуть оценки, не допустить ошибок, не дать повода. Потому что плохие оценки означают разговор. А разговор – синяки. Физические и не только. – Клэр… Голос повторился, но в мыслях было не до него, а заняты тем, чтобы найти ответы на предыдущие вопросы строя для этого план из воспоминаний. Есть ли смысл обвинять во всём этом свою бессонницу? Она почти не спит, а когда закрывает глаза, в голову лезут мысли, которые днём она старательно игнорировала. Нерешённые, недосказанные, недожитые. А ещё сны. Странные сны. Похожие на кошмары, но как таковыми они не являются. Они не начинаются как кошмары. В них нет чудовищ, нет погони, нет криков. В них есть свет. Дом без запаха алкоголя. Тёплый вечер. Она смеётся – широко, не натянуто, в окружении людей и не совсем людей, но все они были ей по-настоящему дороги ей. И именно это делает их кошмарами. Потому что просыпаясь, она понимает: этого больше нет. И, возможно, никогда не будет. – Клэр... Голос стал чуть ближе. Всё ещё мягкий. Всё ещё будто не отсюда. Звон в ушах на секунду усилился, а затем… словно начал перестраиваться, превращаясь во что-то ритмичное. Не просто шум. Почти звук. Почти… ноту… «Щёлк!» – прямо перед её лицом кто-то щёлкнул пальцами, и резкий звук в очередной раз выдернул Клэр из вязких раздумий. – Бр-р-р! – она быстро помотала головой, словно стряхивая с себя липкие мысли. Взгляд, ещё секунду назад пустой и рассеянный, теперь сфокусировался на мужчине, стоявшем перед ней. – Наконец-то ты очнулась, – с мягким смешком произнёс он. – Ты в порядке, Клэр? «Я определённо НЕ в порядке!» – хотелось выкрикнуть ей, почти отчаянно, но губы произнесли совсем другое: – Не волнуйтесь, мистер Деми. Со мной всё в порядке. Мужчина коротко кивнул, принимая ответ без лишних расспросов или делая вид, что принимает. У мистера Деми были белые волосы средней длины, аккуратно уложенные в стрижку боб, доходившую до плеч. На голове торчала пара белых карандашей и два маленьких чёрных рожка, а левая часть чёлки по форме напоминала клавиши пианино. Он носил чёрные очки, из-под которых был виден лишь левый глаз – светло-зелёный, но при определённом освещении кажущийся почти синим. «Интересно, эти карандаши просто украшение или они действительно растут у него из головы?» – подумала Клэр, невольно вспоминая Энгеля с его перьями. В этой школе грань между аксессуаром и частью тела всегда была подозрительно размытой. Одет он был в белую рубашку с воротником и пышными рукавами, поверх которой тянулись чёрные подтяжки. В центре ткани красовалась восьмая нота, а на левой лямке – две белые застёжки и пояс. Его предплечья были белыми с чёрными полосами, тогда как кисти и часть рук – полностью чёрными, будто перчатки, слитые с кожей. Чёрные брюки и ботинки на каблуках завершали образ, придавая ему одновременно строгость и лёгкую театральность. Клэр была искренне рада тому, что среди преподавателей есть хотя бы один мужчина. Это означало меньше взаимодействия с безумными женщинами, которые, казалось, находили особое удовольствие в том, чтобы ломать её морально. Но при этом она не могла полностью расслабиться рядом с ним. Если быть честной, мистер Деми не выглядел человеком, способным постоять за себя, а тем более за учеников если потребуется. Он был слишком мягким, слишком добрым; ненавидел драки и ссоры как саму идею конфликта, но, судя по всему, мало что мог с этим сделать. И вдруг Клэр поймала себя на мысли: насколько ему, должно быть, тяжело работать здесь. Среди сильных, пугающих, хищных женщин – быть единственным мужчиной. Не иметь рядом никого, с кем можно говорить на равных, кто поймёт без объяснений, кто разделит похожие страхи. От этой мысли у неё неприятно скрутило живот. Она сравнила его положение со своим. И поняла, насколько они в чём-то похожи. Только вот у него, возможно, нет выбора. А у неё – есть. Просто она раз за разом отказывается им пользоваться. «Щёлк!» – Бр-р-р! – Клэр снова вздрогнула, возвращаясь в реальность. Перед ней стоял всё тот же учитель, его пальцы застыли в позиции для очередного щелчка. Он посмотрел сначала на них, затем на неё. – Кажется, я нашёл звук твоей активации, – произнёс он с лёгкой неловкостью, будто сам не был уверен, шутка это или наблюдение. – Хе-хе… хе, – Клэр выдавила из себя смешок. Улыбка вышла кривой, словно мышцы лица натянулись в разные стороны и не договорились между собой. – Возможно, вы правы. В классе уже слышались первые ноты – кто-то перебирал струны гитары, кто-то неуверенно нажимал клавиши пианино. Звуки накладывались друг на друга, создавая хаотичный, но живой фон. Мистер Деми объяснял ноты для предстоящего концерта всё так же мягко и обстоятельно. Он говорил о вступлении, о размере, о том, как важно слышать не себя, а общий поток. Его голос лился ровно, почти музыкально сам по себе. Он начинает. Продолжает. Перелистывает страницу. Делает пометки. Ничего не происходит. Клэр не замечает, как остальные уже тянутся за инструментами. Не замечает, как футляры открываются, как кто-то пробует звук, как в классе постепенно рождается лёгкий хаос подготовки. Тиканье часов вдруг становится громче всего. Тик…Так…Тик…Так! Наконец мистер Деми оказывается рядом с ней и протягивает пару изрядно потрёпанных барабанных палочек. Древесина стёрта, кончики слегка растрескались. Клэр смотрит на них с сомнением, потом на учителя. – А-а-а вы уверены, что это хорошая идея? – осторожно спрашивает она. – Я не очень сильна в этом. Собственно как и в музыке в целом. – Ничего страшного, – спокойно отвечает мистер Деми, мягко кладя руку ей на плечо. – Это всего лишь пробный сеанс. Не страшно будет ошибиться на нём. Слова были тёплыми. Но почему-то они не согревали. Клэр сглотнула невидимый ком сомнений и, не произнеся больше ни слова, направилась к установке. Ударная установка выглядела так, будто пережила несколько поколений учеников. Потёртая кожа малого барабана, скрипящая педаль, тарелки с мелкими вмятинами. Она тихо постучала палочкой по малому барабану. Получилось глухо и вяло. Но она этого не заметила. Или решила не замечать. Она и так не понимала, каким должен быть «правильный» звук. Ей просто нужно держать ритм. Бас – удар. Малый – удар. Удар. Малый. Снова. Руки предательски дрожат, а пальцы слабеют. Сначала всё идёт терпимо. Деми кивает, координирует, подаёт едва заметные сигналы. Класс собирается в довольно приличную версию «Замёрзшего собора», вроде так называется. И вроде бы всё проходит довольно неплохо. И всё же… здесь она и начинает творить ошибки. Где-то в середине ритм начинает чуть расползаться. Почти незаметно. Клэр сбивается на долю секунды – слишком рано, слишком резко. Она тут же пытается выровняться, но темп уже стал напряжённым. Не разрушенным, просто… хрупким. Музыка теперь звучит так, будто каждый боится сделать лишний шаг. Клэр услышала это. И занервничала ещё сильнее. От того следующий удар вышел слишком громким. Тарелка дрогнула резким металлическим звоном, разрезав мелодию. Кто-то сбился на синтезаторе. Другой нажал не ту клавишу на пианино. Вся композиция, едва державшаяся на хрупком равновесии, покачнулась. Мистер Деми попытался скоординировать класс жестами, кивками, едва заметными движениями пальцев. – Раз, два, три… держим, держим… – тихо проговаривал он. Но ритм уже не был единым. Клэр изо всех сил старалась вернуться в нужный темп. Она считала в голове, стискивала зубы, пыталась дышать ровно. Бас – удар. Малый – удар. Она повторяла это действиями в мыслях и вслух и пыталась повторить это же в наяву. Но руки продолжали предательски дрожать. К концу композиции музыка звучала… неровно. Не катастрофа, но и не «довольно приличная версия». В ней были провалы, лишние акценты, несогласованные паузы. «Замерзший собор» вместо величественной холодной меланхолии напоминал здание с трещинами в стенах. Клэр резко останавливается и замирает. Она ловит на себе взгляды некоторых из учеников и почти каждый из них смотрел на неё с недовольством. Девушка прижимает локти к себе, руки плохо держат выданные ей палочки. Мистер Деми аккуратно забирает у неё палочки. Ученики возвращаются на места. – Ну… это было… – он делает короткую паузу и решает начать с хороших новостей. – Хорошо. Я вижу улучшения по всем направлениям. Руби, мне очень нравится новая работа с синтезатором. Робби, в следующий раз попробуй сам сыграть на пианино, вместо того чтобы пытаться создать крошечное самоиграющее пианино. Духовая секция… определённо нуждается в доработке, – на эти слова люди ответственные бросили кривые взгляды на барабанщицу. Мистер Деми хлопает в ладоши и привлекает внимание девушки. – И Клэр… надеюсь, в следующий раз у тебя всё получится. В классе происходит едва заметное движение когда кто-то переглядывается. Не насмешливо. Но и не поддерживающе. Деми это замечает. Он кивает Клэр как своей новой барабанщице. Или не совсем, она не была уверена в здравии данного решения. – На этом всё. Не забудьте порепетировать свои секции перед следующим уроком. Стулья скрипят. Футляры закрываются. Те, кто старался от всей души, благодарят его на выходе. Он отвечает усталым кивком и возвращается к своему столу, складывая руки и глядя куда-то вперёд, будто всё ещё слышит отголоски сыгранного. Клэр стояла перед его столом, стараясь держать спину прямо, хотя внутри всё было стянуто тугим узлом. Кабинет уже почти опустел, только где-то в дальнем углу кто-то неловко закрывал футляр, а затем и этот звук исчез. Остались лишь они вдвоём и слабое поскрипывание старого паркета. Мистер Деми посмотрел на неё внимательно, без нажима. – Клэр, – начал он мягко, – для первого раза это было… – Пожалуйста, – перебила она, и её голос прозвучал тише, чем она рассчитывала, но твёрже, чем ожидала сама от себя. – Отстраните меня от проекта. Найдите кого-то другого на барабаны. Он не вздрогнул, не нахмурился, только слегка наклонил голову набок. – Почему ты так уверена, что это необходимо? – Потому что я всё порчу, – слова вырвались слишком быстро, будто она держала их за зубами весь урок. – Темп плывёт. Остальные стараются, они слушают друг друга, а я… я только мешаю. Вы ведь всё слышали. В груди болезненно кольнуло от собственного признания. Ей не столько было страшно за себя, сколько за них, за тех, кто действительно хотел сыграть хорошо. Мысль о том, что из-за неё чья-то работа звучит хуже, чем могла бы, причиняла почти физическую боль. – Дайте мне другой инструмент, – добавила она поспешно, словно нашла компромисс. – Я могу попробовать что-то попроще. Треугольник. Или… что угодно. Мистер Деми мягко покачал головой. – Все партии уже распределены. И, если честно, «попроще» – не значит «легче». В любом инструменте есть ответственность. Клэр опустила взгляд. Пальцы сами собой начали теребить край рукава. – Тогда я могу просто… не участвовать. Сидеть и не мешать. И быть уверенной в том, что у других всё получится. Он выдохнул, но не раздражённо, а скорее задумчиво, как будто подбирал слова особенно осторожно. – Знаешь, – начал он, отходя от стола и медленно проходя вдоль кабинета, как это делала мисс Саша на своих уроках, – неопытность не появляется из пустоты. Она рождается из несоответствия. Ты пытаешься держать ритм извне, но не слышишь его внутри. Клэр подняла на него настороженный взгляд. Ей не нравилось куда он ведёт. – У каждого из нас есть собственный пульс, – продолжал он, останавливаясь напротив неё. – Сердце не просто качает кровь. Оно отбивает размер. Если ты не можешь подстроиться под него, любой внешний ритм будет казаться чужим и слишком быстрым. Отсюда и дрожь. Она невольно вспомнила, как во время игры её грудная клетка будто сжималась, а удары барабана не совпадали с тем, что происходило внутри. Словно она бежала не в такт собственному шагу. – Музыку творить может каждый, – спокойно добавил Деми. – Просто не каждый делает это сразу. Некоторым нужно время, чтобы перестать бояться собственного звука. Музыки своего сердца. Клэр нахмурилась. – Я не боюсь звука. – Нет, – мягко возразил он. – Ты боишься быть причиной диссонанса. Эти слова попали точно в цель. Как острая нота вонзившаяся прямо в сердце. Её плечи дрогнули. Внутри будто что-то сжалось сильнее. Она не хотела быть тем, из-за кого всё рушится. Не хотела слышать, как чужие усилия становятся слабее рядом с её неуверенностью. Не быть причиной для очередной неудачи. – Я правда могу взять что-то другое, – снова попыталась она, уже почти умоляюще. – Даже если это будет вторая линия, тихая партия… – Клэр, – он остановил её тихим голосом, – остальные инструменты заняты. И я распределил вас не случайно. Барабаны – это не про громкость. Это про опору. Про устойчивость. Я вижу в тебе это, даже если ты сама пока нет. Её губы едва заметно дрогнули. Это звучало почти несправедливо. – Я не устойчивая, – прошептала она. – Я дрожу. – Ты дрожишь, потому что пытаешься всё контролировать, – ответил он. – А ритм – это доверие. Ты не обязана быть идеальной. Ты обязана пробовать. Ведь если пока не попробуешь не узнаешь. В кабинете повисла тяжёлая тишина. Клэр чувствовала, как под веками начинает неприятно жечь. Ей было стыдно за слабость и ещё более стыдно за то, что кто-то продолжает верить в неё, когда она сама давно не верит. – Хорошо, – наконец произнёс Деми после паузы. – Давай договоримся. В ближайшие уроки ты продолжаешь играть. Без требования быть лучшей. Если через несколько занятий ты всё ещё будешь уверена, что не справляешься, я заменю тебя. Он выдержал её взгляд. – И твоя оценка не рухнет из-за этого. Музыка – это не только результат. Это про процесс. Клэр молчала, чувствуя, как внутри борются два желания: уйти прямо сейчас и больше никогда не садиться за установку, и остаться, чтобы доказать самой себе, что она не разрушает всё вокруг. Но первое чуть перевешивает второе. – Я… – голос дрогнул. – Я попробую. Это прозвучало неуверенно, но честно. Деми кивнул, и в его глазах мелькнуло тихое одобрение. Клэр развернулась к двери. В груди по-прежнему было тяжело, но теперь это была не только боль. В этой тяжести появилось что-то другое – необходимость выдержать собственный ритм, каким бы неровным он ни был. «Какой звук может быть у моего сердца?» – этот вопрос не просто мелькнул, он будто вцепился в неё и не отпускал. Она попыталась представить что-то красивое. Лёгкое. Почти хрустальное. Может быть, тихий перезвон колокольчиков. Или ровное, глубокое звучание виолончели. Что-то утончённое, такое, что не стыдно было бы дать другим послушать. Что-то, что не вызовет морщин на чужих лицах. Но сколько бы она ни искала в воображении – не находилось ничего подобного. Вместо этого возникал один-единственный звук – скрип. Тонкий, режущий, будто старые доски пола её дома прогибаются под слишком тяжёлым шагом. Скрип, идущий не снаружи, а изнутри. Из глубины грудной клетки. Как если бы сердце было не живым, а деревянным механизмом, который давно не смазывали и который вот-вот развалится от напряжения. Скрип разрываемого на части чего-то хрупкого. Скрип неудач. Скрип разочарования. Скрип её жизни… «Скрип!» Звук прорезал пространство резко и внезапно, настолько отчётливо, что Клэр вздрогнула и зажала уши ладонями. Глаза сами собой зажмурились, голова опустилась. Ей показалось, что этот звук ударил прямо в череп, изнутри, будто кто-то провёл ногтем по стеклу её сознания. В висках болезненно запульсировало. «Откуда он взялся?!» Она стояла так несколько секунд или минут, не понимая, происходит ли это на самом деле. Коридор казался пустым, но звук был слишком реальным, слишком точным, чтобы быть просто фантазией. Постепенно скрип стих. Не оборвался, а именно растворился, словно его втянули обратно туда, откуда он пришёл. Клэр осторожно открыла глаза и медленно подняла голову. Сердце билось быстро, почти хаотично. Она огляделась по сторонам, всматриваясь в стены, в двери кабинетов, в потолок. Может, это скрипнула какая-то старая дверь? Или половица? Или чья-то обувь? Но коридор был абсолютно пуст. Никого и ничего. Ни малейшего намёка на источник звука. Клэр устало опёрлась спиной о холодную стену. Поверхность приятно остудила разгорячённую кожу через ткань рубашки. Ей на секунду стало страшно от собственной мысли: если вокруг тишина, а звук был… то, возможно, он был только в ней. «Я схожу с ума», – мелькнуло. Она попыталась выдохнуть медленно, ровно, как учил мистер Деми – подстроиться под собственный пульс. Но вместо ритма в груди всё ещё ощущалось напряжённое, неровное дрожание. «Быть может… так и звучит моя сущность?» Мысль была отвратительной. Она хотела её отбросить, стереть, заменить чем-то другим. Но та будто впилась в сознание, пустила корни. Если музыка – это отражение внутреннего звука… Если каждый человек – это свой инструмент… То, возможно, именно поэтому она сбивается. Потому что внутри неё нет мелодии. Есть только скрип. Так значит она звучит именно так как самый ненавистный для неё звук?

***

После четвёртого урока по коридорам всегда проходила одна и та же волна – гулкая, шумная, почти радостная. Это было негласное правило школы: между четвёртым и пятым уроком ученикам давали удлинённый перерыв на обед. Двери классов открывались почти одновременно, и коридоры наполнялись голосами, шагами, запахами еды из столовой, доносящимися уже с лестницы. Клэр шла среди этой толпы так, будто двигалась в другом темпе. Не быстрее и не медленнее, а просто отдельно. Чужие разговоры пролетали мимо, не цепляясь за сознание. Кто-то смеялся, кто-то спорил о проекте, кто-то жаловался на домашнее задание. Она же была поглощена совсем другим. Цвет души… Страх как инстинкт выживания… Ритм сердца… Все уроки сегодняшнего дня будто не закончились, а продолжали звучать в ней фоном. Мисс Саша со своим мягким: «у души есть цвет». Мисс Тавель с холодным: «бояться – разумно». Мистер Деми с его странной теорией о внутреннем пульсе. И нельзя забыть о том, как мисс Сёркл в очередной раз напомнила ей кто она является на самом деле – жалкой дрянью не способной постоять за себя. Слишком много тем для одного дня. Слишком много того, что требовало осмысления. Столовая находилась в дальнем крыле, и по пути туда поток учеников постепенно сгущался. Металлические подносы гремели, двери распахивались, раздавался характерный шум – смесь голосов, шагов и скрипа ножек стульев по полу. Для большинства это был важный перерыв. Возможность поесть, обсудить сплетни, договориться о встречах после уроков. Для Клэр обед не был чем-то значительным. Скорее формальной паузой между занятиями. Ей нужно было не столько есть, сколько просто… исчезнуть на время. Найти свободный, одинокий стол в дальнем углу, где никто не будет смотреть, спрашивать, оценивать. Где можно будет посидеть, оперевшись локтями о столешницу, и собрать мысли в нечто связное. Она уже даже приметила глазами подходящий стол – у окна, чуть в стороне от центра, где шум обычно был тише. Уголки её губ чуть поднялись в улыбку предвкушая так необходимый ей отдых. Но в тот момент, когда она сделала шаг в его сторону, её имя прозвучало поверх общего гула: – Клэр! Голос был слишком знакомым. Она замерла на долю секунды. Плечи едва заметно напряглись. Улыбка на лице мгновенно разбилась вдребезги. «Пусть мне это казалось, пусть мне это показалось…», – мысленно повторяла она вложив в эти мысли капельку оставшейся надежды или что-то отдалённо похожее на него. С превеликим нежеланием Клэр повернула голову на звук. Невдалеке, за одним из более оживлённых столов, сидел Энгель. Его было трудно не заметить – он всегда выделялся, даже просто сидя, особенно с этими перьями на голове. Вокруг него расположились его друзья, оживлённо что-то обсуждая. Энгель заметил её взгляд и тут же широко улыбнулся. Он поднял руку и энергично помахал. – Сюда! – крикнул он, перекрывая шум. – Иди к нам! Несколько человек за его столом обернулись в её сторону, разглядывая, кого именно он зовёт. Клэр почувствовала, как внутри что-то сжалось. Тихий стол у окна больше не казался таким доступным. Теперь между ней и этим коротким отдыхом стоял выбор – проигнорировать его и выглядеть грубо или подойти и оказаться в центре чужого внимания. Она ещё на секунду задержала взгляд на свободном месте у окна. А затем снова посмотрела на Энгеля, который продолжал махать ей рукой, будто даже не допуская мысли, что она может отказаться. Клэр стояла на месте чуть дольше, чем следовало бы. Шум столовой будто отдалился, стал глухим фоном, пока она внутри себя перебирала варианты. Ей не хотелось идти к ним. Если быть честной, то она иногда специально держалась от них подальше за пределами уроков. Всегда находилась причина: «мне нужно в библиотеку», «я спешу», «мне надо закончить задание», «в следующий раз обязательно». Маленькие оправдания, почти незаметные уловки. Она прятала дистанцию за иллюзией занятости, и со стороны это выглядело естественно, настолько что моментами она сама забывала что это обман. Но правда была в другом – она не видела в них друзей. Они были… хорошими людьми, правда. Слишком хорошими, возможно. Немного знакомыми. Даже чуть больше, чем ей хотелось бы. Они знали её имя, сидели рядом на уроках, иногда шутили, иногда помогали. Энгель вообще с первого дня её поступления в школу словно взял негласную ответственность за то, чтобы она не чувствовала себя совсем уж чужой. Он объяснял, где какой кабинет. Делился конспектами. Подсаживался рядом, когда видел, что она одна. Его друзья – не все, но многие – подхватывали это, вовлекая её в разговоры, не давая полностью раствориться в углу класса. Они делали для неё много. Слишком много для людей, которых она не могла назвать своими. Потому что они не знали её. Не знали, как обстоят её дела на самом деле. Не знали, как она проживает последние годы, какие вечера для неё стали нормой, какие мысли – привычными. Они не понимали. И, что важнее, не осознавали, с чем имеют дело. С какой версией Клэр они разговаривают. С той, что сидит рядом на уроках? Или с той, что внутри скрипит, как несмазанный механизм? Она не хотела открываться. Ни им, ни кому-либо ещё. Вера в то, что рассказать о себе – значит стать легче, давно истончилась до прозрачности, а затем и вовсе исчезла. Открыться – значит дать кому-то право смотреть глубже. А если посмотреть глубже, там не будет ничего, кроме разочарования. Так ей казалось. Но проигнорировать Энгеля она не могла. Он уже заметил её. Он машет рукой. Его друзья смотрят в её сторону. И если она сейчас отвернётся, сделает вид, что не услышала… после всего, что он для неё сделал, это будет выглядеть как предательство. Предательство человека, который просто был добр. В груди неприятно сжалось. «Если я откажусь, я стану последней неблагодарной тварью», – мелькнула жёсткая мысль. Она сделала вдох. Медленный, глубокий. И натянула на лицо улыбку. Мышцы щёк напряглись, уголки губ приподнялись – чуть шире, чем нужно. Глаза, правда, остались прежними, но в шуме столовой вряд ли кто-то станет всматриваться сочтя это за усталость. Клэр кивнула Энгелю, будто действительно рада его предложению, и направилась к их столу. С каждым шагом ощущение уединённого уголка у окна отдалялось всё дальше. А вместе с ним – возможность хоть ненадолго побыть собой. Клэр подошла к столу, удерживая на лице аккуратно выстроенную улыбку – не слишком широкую, не слишком скромную. Ту самую, которая должна была означать: «Я рада вас видеть», даже если внутри ничего подобного не происходило. – Привет, – произнесла она достаточно бодро, чтобы это прозвучало естественно. Она села на свободное место сбоку, чуть ближе к краю, будто заранее оставляла себе возможность в любой момент незаметно исчезнуть. – Привет, Клэр, – спокойно ответил Энгель, отодвигая в сторону поднос, чтобы освободить ей немного места. Его голос был тёплым, без лишней наигранности. – Хай, – мягко добавила Бабл, слегка качнув головой в знак приветствия. Лана же оживилась заметно сильнее. Она тут же подняла одну из своих кукол – тряпичную, с огромными пуговичными глазами – и тонким писклявым голосом произнесла: – О-о-о, кто к нам пришёл! Это же мисс «Я-никогда-не-сажусь-с-нами»! Вторая кукла, появившаяся из-за края стола, «продолжила» ещё более пронзительно: – Мы так рады! Мы уже думали, что ты нас разлюбила! Несколько человек за соседними столами обернулись на этот тонкий визг. Клэр ощутила, как по позвоночнику проходит короткая волна раздражения. Этот звук всегда действовал на неё странно – будто кто-то специально трогал оголённый нерв. Но она не подала виду. – Привет, Лана, – ровно ответила она, сохраняя улыбку. Энгель тихо усмехнулся, явно привыкший к подобным представлениям. – Как у тебя дела? – спросил он, опираясь локтями на стол и глядя на неё внимательно. Бабл чуть склонила голову. – Ты сегодня какая-то отстранённая, – добавила она. – На уроках вообще на нас не реагировала. Я пару раз пыталась поймать твой взгляд. Энгел пожал плечами и кивнул в знак подтверждения. – И не только я. Клэр моргнула и замерла. В её глазах показалось настоящий шок. – Что простите? – вырвалось у неё прежде, чем она успела спрятать удивление. Энгель кивнул ещё раз. – Я видел, как с тобой поступила мисс Тавель, – его голос стал тише. – Это было… неприятно. Мне правда жаль. Бабл подхватила, чуть оживляясь: – А на музыке ты держалась лучше, чем думаешь. Я запомнил твой ритм. Да, немного неровно, но в этом было что-то… настоящее. Это не так плохо, как тебе кажется. Лана, тем временем, с энтузиазмом встряла: – А на рисовании было весело! – она уже говорила своим голосом, без кукол. – Мисс Саша опять философствовала про цвет души. Я, кстати, до сих пор думаю, что мой – радужно-персиковый! А Клэр тогда так серьёзно смотрела на холст, будто пыталась разглядеть в нём тайну вселенной. Только почему-то она его потом стёрла превратив в мазню. Клэр лишилась дара речи. Её улыбка медленно исчезла, уступив место настоящему выражению лица – растерянному и искренне удивлённому. Она переводила взгляд с одного на другого. – Вы… были там? – тихо спросила она. – Ну да, – просто ответила Бабл. – Я сидела через два ряда от тебя на музыке. – А я заходил в коридоре перед рисованием, – добавил Энгель. – Ты прошла мимо, даже не посмотрела. Клэр почувствовала, как внутри всё холодеет. Она попыталась вспомнить ключевые моменты которые те перечислили. Коридор перед языком. Кто стоял рядом. Кто проходил мимо. Кто смотрел на неё. Но ничего вспомнить не получилось. Будто в этих местах зияли пустоты. Пробелы как белые пятна что опять остались незакрытыми. Она была уверена, что не пересекалась с ними. Что держалась на расстоянии. Что контролировала каждый шаг, каждую встречу. Но если они действительно были рядом… Если они говорили с ней, а она не замечала… Её глаза расширились от осознания. Неужели она настолько ушла в себя, что перестала видеть окружающих? Или… дело было не только в рассеянности? Шум столовой снова стал громче. Слишком громким. Клэр сидела неподвижно, пытаясь выудить из памяти хотя бы один чёткий момент их присутствия рядом до начала уроков. Но вместо воспоминаний – пустота. И это пугало сильнее, чем любое замечание. Клэр почувствовала, как пауза начинает затягиваться слишком долго. Их взгляды были не давящими, но внимательными. И именно это было опаснее всего. Она поспешно выпрямилась и снова натянула улыбку. На этот раз она вышла более нервной – уголки губ приподнялись, но в глазах мелькнуло беспокойство. – Да нет, всё нормально, – сказала она чуть быстрее, чем нужно. – Я просто… устала, наверное. Она тихо усмехнулась, будто сама не придавала этому значения. – Домашек в последнее время столько, что голова кругом. Вот и хожу как зомби. Это звучало правдоподобно. Безопасно. Усталость – универсальное объяснение. Оно не требует деталей. – Простите, если игнорировала вас, – добавила она, опуская взгляд на стол. – Не специально. Слово «простите» далось странно. Где-то глубоко внутри мелькнула мысль: я не обязана извиняться за то, что не могу удержать всё под контролем. За то, что проваливаюсь в собственные мысли. За то, что память даёт сбои. Но привычка брать вину на себя оказалась быстрее размышлений. Энгель тут же махнул рукой, словно отгоняя саму идею обиды. – Эй, мы не в претензии, – сказал он спокойно. – Просто волновались. Бабл кивнула. – Да, серьёзно. У всех бывают такие дни. Главное – не загоняй себя. Лана, снова приподняв одну из кукол, уже более тихим, почти обычным тоном произнесла: – Доктор Плюш говорит, что пациенту требуется отдых и что-нибудь вкусное. Вторая кукла добавила: – И минимум драматических мыслей! Клэр едва заметно дёрнулась от писклявого оттенка, но на этот раз в звуке не было раздражающей остроты. Скорее попытка поддержки на её языке. – Постарайся нормально отдохнуть на выходных, – сказал Энгель. – И просто забудь обо всём плохом. Серьёзно. Школа никуда не денется. – Да, – поддержала Бабл. – Иногда лучше просто выключиться. Выключиться… Если бы это было так просто. Клэр кивнула. – Постараюсь, – ответила она тихо. Разговор естественно сошёл на нет. Подносы зашуршали, столовые приборы зазвенели о тарелки. Компания постепенно переключилась на еду, на какие-то мелкие обсуждения, не требующие от неё активного участия. Клэр тоже опустила взгляд к столу, делая вид, что полностью включена в происходящее. Снаружи всё выглядело нормально. Они не обиделись. Не требовали объяснений. Не настаивали. Но внутри ощущение пустоты никуда не делось. И даже их лёгкое «всё в порядке» почему-то не приносило облегчения – только странное чувство, будто она снова ускользнула от чего-то важного, так и не поняв, от чего именно. Пока Клэр молча кивала и механически поддерживала разговор короткими фразами, время успело пройти незаметно. Шум столовой стал более приглушённым – многие уже доедали и начинали вести разговоры на разные темы. Она моргнула, будто возвращаясь в реальность, и только сейчас обратила внимание на их подносы. У Энгеля оставалась последняя горсть жареной картошки – золотистой, с хрустящими краями. Он лениво подцепил одну вилкой и отправил в рот, продолжая что-то рассказывать. Перед Ланой стояла почти пустая тарелка из-под вафель. По краям ещё блестели густые полосы кленового сиропа, липкие и тягучие. Она так и сняла куклы с своих рук и с помощью их ртов держала вилки . А у Бабл… Клэр замерла, чуть прищурившись. Перед Бабл стояла тарелка с аккуратно нарезанной ветчиной. Несколько кусочков уже исчезли. Клэр перевела взгляд на неё. На Бабл. На тарелку. Снова на Бабл. Её мозг начинает работать на этим с усилием. Живые пузыри. Полупрозрачное тело. Ни намёка на рот. Ни губ. Ни даже отверстия, которое можно было бы назвать чем-то похожим. И тем не менее ветчина исчезала. Медленно, но уверенно. Клэр почувствовала, как в голове начинается неприятное напряжение. Называлось оно так: «Ломать голову над невозможными вещами» «Как это можно понять?» Она пыталась уловить процесс. Может быть, еда растворяется при соприкосновении? Может, она просто… впитывает её? Но тогда почему ничего не вываливается обратно? Почему не видно кусков внутри? Она представила кусочек ветчины, плавающий внутри прозрачного пузыря. От этой картины её передёрнуло. «Не-не-не, к чёрту всё это! Я больше не хочу над этим думать!», – резко оборвала себя Клэр. Логики в этой школе было ровно столько, сколько позволяли правила абсурда. Ученики здесь не все люди. Учителя были наполовину зверями. У кого-то из головы ВОЗМОЖНО росли перья и карандаши. Так почему бы пузырям не есть ветчину без рта и почему она не может оставить всё как есть? Клэр для себя окончательно решила – иногда лучше не думать над чем-то подобным. – Кстати, – вдруг произнесла Бабл, аккуратно отодвигая почти пустую тарелку, – ты так ничего и не взяла. Энгель тоже посмотрел на её пустой поднос. – Да, – добавил он. – Ты же обычно хотя бы чай берёшь. Лана наклонилась вперёд. – Или печенье! Сегодня там продавали с шоколадной крошкой! Ну просто объедение! Клэр почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось, возможно её живот. Она опустила взгляд на стол. Пустое место перед ней выглядело слишком очевидным. – Я… не голодна, – автоматически ответила она. Но слова прозвучали неуверенно. Внутри уже разворачивалась привычная ловушка мыслей. Не голодна – ложь. Она была голодна. Немного. Не так, чтобы больно, но достаточно, чтобы желудок периодически напоминал о себе тяжёлой пустотой. Просто… отец не дал денег. Как обычно. Деньги у него были. Он зарабатывал не так уж и мало, даже несмотря на неперспективную работу и собственное халатное отношение к ней. Но большая часть уходила не туда. Как например алкоголь и табак. Минимальные платежи за воду, газ, электричество – только чтобы не отключили. Всё остальное считалось «лишними расходами». Еда в школе относилась к таким «лишним» вещам. – Ты не маленькая, можешь потерпеть, – звучал его голос в памяти. Клэр сглотнула, что-то, но точно ничего материального. Она не могла сказать им это вслух. Не могла объяснить, что у неё сейчас просто нет лишних монет даже на картошку или чай. И уж тем более не хотела, чтобы кто-то из них предложил заплатить за неё. Это было бы… унизительно. Даже для такой как она. – Правда, всё нормально, – добавила она быстрее, стараясь звучать убедительно. – Просто не хочется. Она слегка пожала плечами, делая вид, что это осознанный выбор. Но в груди неприятно жгло. Не от голода, а от того, что снова приходится притворяться. – Я могу поделиться яблоком, если хочешь. Голос раздался так близко, что Клэр буквально подпрыгнула на месте. Руки сами взметнулись вверх, с губ сорвался сдавленный вскрик. Стул под ней скрипнул, ножки неприятно проскрежетали по полу. Прямо перед её лицом оказалось протянутое яблоко – ровное, светлое, с едва заметным бликом от ламп под потолком. Она уставилась сначала на фрукт, потом – выше. И только спустя секунду узнала его. – Оу… Эбби, – выдохнула она, всё ещё тяжело моргая, будто возвращаясь из какого-то сна. – Ты давно тут сидишь? Эбби неловко прижал яблоко ближе к себе, словно испугался, что сделал что-то не так. Хотя если взглянуть в его собственные глаза и примерить дрожь в его теле он сам испугался не меньше её. – Я… – он замялся, и его тихий голос растворился в шуме столовой. – Эмм, – неожиданно протянула Бабл, и это «эмм» прозвучало подозрительно долгим. Она переглянулась с Энгелем и Ланой. Все трое обменялись взглядами – растерянными, немного смущёнными. – Вообще-то, – осторожно добавила Бабл, – он сидел тут с самого начала. Разве ты… – Как ты могла его не заметить?! – перебила Лана, на этот раз без помощи своих писклявых кукол. – Он же прямо рядом с тобой сидел! У тебя точно всё в порядке со зрением? – Я бы не сказал так резко, – Энгель неловко потёр затылок, – но… она права. Он буквально сидела справа от тебя всё это время. Даже здоровался с тобой. Слова повисли в воздухе. Для Клэр это прозвучало как приговор, может даже как смертный. Она медленно перевела взгляд с одного лица на другое, затем снова на Эбби, глаза впились в него заставляя мальчика дрожать чуть сильнее. Её спина напряглась, плечи стали жёсткими, будто она готовилась к удару. «Как… это… возможно?..» Мысли не складывались в цельную картину. Каждое неозвученное слово будто трещиной проходило по сознанию. Эбби всё это время сидел справа. С самого начала. Даже здоровался с ней, а он его не заметил как будто он был невидимым и немым. Она смотрела на него так пристально, что ему стало неловко. Он чуть опустил голову, тонкие чёрные волосы до плеч мягко качнулись. На макушке аккуратно покачивался тонкий зелёный стебелёк с листиком – его фирменная особенность, которая делала его похожим на ожившее яблоко. Клэр не раз ловила себя на странной мысли: а вдруг его предки и правда были яблонями? Может, в этой школе эволюция шла по своим, совершенно абсурдным законам. Люди с перьями и карандашами на голове. Неестественно высокие учителя с смертоносными протезами и когтями. Живые пузыри без рта которые едят ветчину! Так почему бы не существовать мальчику с растительным прошлым? Сегодня эта мысль уже не казалась забавной. Да и пример с пузырями был куд абсурднее, но не в этом дело. На нём была аккуратная белая рубашка с короткими рукавами, поверх – чёрный жилет, напоминающий смокинг. Галстук аккуратно заправлен в брюки, белые шорты выглажены, носки чистые, чёрные туфли блестели. Всё в нём выглядело опрятным и… очевидным. Он не был незаметным. Определённо нет, да только для неё он как был таким. Маленькие щелевидные глаза с тёмными зрачками смотрели на неё с осторожностью. – Я… правда сидел здесь, – тихо подтвердил он, словно оправдывался. – Просто ты, кажется, была занята мыслями. – Занята мыслями... Эти слова ударили больнее, чем насмешка. Клэр почувствовала, как по спине пробежал холодок. Если это розыгрыш – он слишком правдоподобен. Но если нет… Если она действительно не заметила человека, который сидел в полуметре от неё всё это время… Что ещё она не замечает? В груди что-то неприятно сжалось. «Пожалуйста… пусть это будет шутка», – почти отчаянно подумала она. – Хорошая шутка, Эбби, – она попыталась натянуть улыбку, превращая всё в фарс. – И вы тоже молодцы. Отлично разыграли. Все эти байки про то, что я вас не замечаю, что не помню, как вы меня звали, что не видела даже Эбби рядом… – она нервно усмехнулась. – Я бы даже посмеялась. Но никто не смеялся. Ни одной кривой улыбки. Даже весёлого взгляда. Энгель выглядел обеспокоенным. Бабл – растерянной. Лана – раздражённой, но не злой. – Вообще-то, Клэр… – тихо произнёс Энгель. – Это не шутка. Она едва заметно вздрогнула. Руки поднялись, будто она хотела что-то возразить, но остановились на полпути. Взгляд случайно упал на собственные рукава, которые немного задрались. Ещё чуть-чуть – и стали бы видны синяки и царапины. Следы, которые она старательно прятала. Клэр резко одёрнула ткань вниз и опустила руки. Глубоко вдохнула. Признала внутри себя не вслух, что контроль ускользает. – Занята мыслями… – эхом повторилось в голове. Нет, она была занята не просто мыслями, а своими извечными проблемами. А Эбби всё ещё держал перед ней яблоко. Он протянул его чуть ближе, осторожно, словно приближался к испуганному зверьку, который может укусить или убежать. – Всё равно… если хочешь, можешь взять, – тихо сказал он. – Я не против. Клэр посмотрела на яблоко, на его зелёный лист. На его тонкие пальцы. Её собственные пальцы дрогнули. Она не знала, что пугает её больше – чужая доброта или мысль о том, что реальность вокруг начинает расползаться, как плохо закреплённая декорация. Если она перестаёт замечать людей… Не перестанет ли однажды замечать саму себя? Клэр смотрела на яблоко так, будто это был не фрукт, а проверка на терпение. «Не бери!» Первая мысль была резкой и упрямой. Это подачка. Жалость. Очередное доказательство того, что она не справляется даже с таким элементарным – купить себе еду. Она уже собиралась качнуть головой и сказать что-нибудь короткое и холодное. Что-нибудь вроде «не нужно» или «я не голодна». Но в этот момент её желудок предательски сжался. И раздался протяжный, отчётливый урчащий звук. Тихим он не был. Он прозвучал достаточно громко, чтобы его услышали все за столом. Клэр замерла. Щёки обожгло жаром. Она уставилась в стол, будто надеялась, что под ним внезапно образуется спасительная трещина, в которую можно провалиться. Лана моргнула. Бабл неловко отвела взгляд. Энгель сделал вид, что ничего не слышал, но его плечи чуть напряглись. Эбби же лишь чуть крепче сжал яблоко. Клэр тяжело сглотнула. Гордость понесла сокрушительное поражение. Без лишних слов она резко выхватила яблоко из его руки. Движение вышло чуть резче, чем нужно, и их пальцы на секунду соприкоснулись. Эбби вздрогнул, но ничего не сказал. – Спасибо, – пробормотала она, глядя не на него, а на фрукт. – За яблоко. Голос получился глухим, почти шёпотом. Она поднесла яблоко ближе. Свет от ламп скользнул по его гладкой кожуре. Листик на стебельке слегка дрогнул от движения воздуха. «Просто еда, – убеждала она себя. – Ничего больше» Она медленно поднесла яблоко ко рту. Челюсть чуть напряглась, зубы почти коснулись кожуры, она уже представила как сделает свой голод хоть чуточку послушнее. И в следующую секунду сверху раздался механический гул. Тень легла прямо на стол. Клэр заметив это слишком поздно даже не успела поднять голову. Что-то тяжёлое и липкое обрушилось на неё сверху. – Плюх! Поднос с едой выскользнул из металлических манипуляторов дрона, зависшего над проходом, и всё его содержимое рухнуло вниз. Тёплое пюре шлёпнулось на её волосы и плечи. Соус стекал по щеке. Что-то скользкое ударилось о воротник рубашки и медленно сползло вниз. Яблоко выпало из её руки и глухо стукнулось об пол и немного откатилось в сторону. Столовая на секунду замолчала. Дрон с руками завис над ними, слегка покачиваясь, его механические «пальцы» всё ещё сжимали пустую рамку подноса. Из корпуса доносилось тихое жужжание, а улыбающееся лицо на мониторе словно издевалось над ней. Клэр сидела неподвижно, капля соуса медленно скатилась по её щеке. Её пальцы так и остались в позе в которой она ранее держала яблоко, единственную еду за целый день. Она не знала, что сильнее – боль от удара или унижение от того, что это произошло именно сейчас. В тот момент, когда она позволила себе принять помощь. Где-то рядом Лана ахнула. Энгель резко вскочил. Бабл издала тихий встревоженный звук, а Эбби пытался осмыслить произошедшее. А Клэр просто сидела, держа голову прямо, с застывшим выражением лица и с нечитаемым взглядом. Тёплая липкая масса стекала по её волосам, по вискам, по воротнику рубашки. Соус капал на колени, на пол, оставляя густые пятна. Пюре осело на макушке, как нелепая шапка. Сначала в столовой была абсолютная тишина. А затем раздался резкий, пронзительный смех. – ВХА-ХА-ХА! – почти вскрикнула Зип, хлопнув ладонью по столу. – Вы это видели, видели?! Это же идеально! Она согнулась пополам от хохота, едва не падая со стула. – Новый образ сезона, – продолжила она, утирая слёзы смеха. – «Клэр в соусе». Очень… натурально. Её дружки подхватили смех. – Да ей даже поднос не нужен, – усмехнулся Оливер. – Дрон сам понял, куда скидывать мусор. – Может, это была благотворительность? – добавил Эдвард. – Раз уж она всё равно ничего не берёт. – Эконом-обед, – фыркнула Зип. – Прямо с потолка. Лана вскочила так резко, что её стул опрокинулся назад. – Закрой свой рот! – крикнула она, голос сорвался на визг. – Ты вообще понимаешь, что несёшь?! – Ой, смотрите, – протянула Зип, театрально округляя глаза. – Защитница обиженных и облитых, но сама отбитая на всю голову. – Ты просто мерзкая! – выпалила Лана. – А ты просто громкая, – мгновенно парировала Зип. – Разницу чувствуешь? Энгель поднялся следом. Его лицо стало каменным, рука сжалась в кулак. – Вы просто жалкие, – процедил Энгель. – Всегда ищете повод зацепиться за кого-то, кто не отвечает вам тем же. – Да ладно тебе, – усмехнулся Оливер. – Мы просто смеёмся. Или вам теперь и смеяться нельзя? – Над чужим унижением? – резко спросила Бабл. – Нет, нельзя. – О, пузырик заговорил, – фыркнула Зип. – Ты вообще как сюда попала? Через слив раковины? Лана шагнула вперёд. – Ещё слово и я… – И что? – перебила Зип, поднимаясь. – Заплачешь? Или куклы свои натравишь? – Ты думаешь, это круто? – вмешался Энгель, голос стал громче. – Стоять толпой и ржать над человеком, которого только что облили? – Облили? – хмыкнул Эдвард возвращая свой дрон. – Мы пальцем её не трогали. Это техника. Жалуйтесь производителю,то есть мне, я с радостью проигнорирую ваши проблемы. – Или жалуйтесь её кривым рукам, – добавила Зип. – Может, она сама притягивает катастрофы. Этакий талант. – У вас вообще есть границы? – Бабл впервые повысила голос. – Или вы родились без них? – Ой, послушайте её, – Зип развела руками. – Какие мы плохие. Какие бессердечные. А она что, фарфоровая? Рассыплется? – Ты просто завидуешь, – резко сказала Лана. – Чему? – расхохоталась Зип. – Её пустому подносу? Смех прокатился по их столу. – Вам самим не противно? – процедил Энгель. – Вы специально выбираете тех, кто не отвечает. – А может, нам просто весело? – лениво протянул Оливер запрокинув ноги на стол. – Не всем же быть такими правильными. – Правильными? – Лана почти задыхалась от злости. – Это называется «быть человеком»! – Серьёзно? – Зип склонила голову. – Тогда объясни, почему она даже не замечает, кто сидит рядом с ней. Может, ей вообще всё равно? Эта фраза повисла в воздухе. И хотя спор продолжался – голоса становились всё громче, слова всё резче, – Клэр ничего этого почти не слышала. Она сидела неподвижно смотря куда-то вдаль, подальше от всех остальных. Шум для неё будто отдалился, превратился в гул. Капля соуса скатилась по её щеке. Она машинально провела по лицу пальцами. Её взгляд ожил, в нём читалось что-то сродни страху. На коже осталась тёмная, грязноватая полоса. Соус, смешанный с макияжем, приобретал грязноватый, серо-чёрный оттенок. Он стекал неровными разводами, обнажая кожу под ним. Кожу, которую она так тщательно скрывала. Под слоем тонального крема и туши прятались синяки. Едва зажившие царапины. Жёлто-синие пятна, которые она маскировала утром, стоя перед зеркалом, стараясь, чтобы никто ничего не заметил. Теперь всё это медленно проступало наружу. Её дыхание сбилось, сердце заколотилось слишком быстро, пот полился со лба. «Нет… Нет, нет, нет… Она чувствовала себя так, будто с неё снимают одежду прямо посреди зала. Будто все взгляды вот-вот переместятся с перепалки на неё. Уязвимой. Голой. Без защиты. И всё это перед всей школой. Эбби заметил, как её пальцы дрожат. – Клэр… – осторожно позвал он. – Это просто еда, правда. Мы сейчас всё вытрем, не переживай, они просто…, – он мимолётно вздохнул видя как та не реагирует на него. – Погоди, сейчас я их позову. Он оглянулся на спорящих. – Эй! – крикнул он, неуверенно, но отчаянно. – Хватит! Это не смешно! Его голос утонул в перепалке. – Может, ей просто идёт? – продолжала Зип. – Натуральный стиль. Без фильтров. – Замолчи! – выкрикнула Лана. – А то что? – Зип угрожающе посмотрела на неё. – Вы меня побьёте? Вчетвером? Пернатый мальчик. Говорящие пузыри. Дура из театра. И это трусливое яблоко. Какая у вас благородная команда, аж завидно! – Мы хотя бы не смеёмся над чужой бедой! – ответил Энгель. – Беда? – Оливер закатил глаза. – Вы драматизируете. Это просто соус. Просто соус. Но для Клэр это было не просто соус. В какой-то момент её дыхание сбилось окончательно. Она резко схватила сумку. Движение было таким внезапным, что Эбби едва не упал со стула, когда она толкнула его локтем. – Клэр, по-подожди! Но она уже поднялась. Стул с грохотом отъехал назад. Не взглянув ни на «друзей, ни на хулиганов, не сказав ни слова она развернулась и быстрым шагом, почти бегом, направилась к выходу. Соус капал с волос на пол, оставляя следы. Разводы туши растекались по щекам. Перепалка над этим не закончилась.. – Вот, сбежала, – усмехнулась Зип. – Не выдержала славы. – Закройся! – рявкнула Лана. Энгель что-то резко ответил. Бабл пыталась перекричать всех. Никто не заметил момент, когда дверь столовой захлопнулась за Клэр. Никто кроме Эбби. Он остался сидеть, сжав руки на коленях так сильно, что побелели костяшки пальцев. Его маленькие тёмные глаза были прикованы к двери. Он понимал, что должен встать и пойти за ней. Но ноги не слушались. Спор продолжался. Столовая гудела. А он просто сидел и ждал звонка не в силах преодолеть свой страх и чувства слабости.

***

Дверь столовой с глухим стуком закрылась за её спиной, но Клэр этого почти не услышала – в ушах стоял гул, словно кровь перекрывала все остальные звуки. Она бежала по коридору, не разбирая дороги, и окружающее пространство постепенно теряло чёткость, сжимаясь до узкого, дрожащего тоннеля перед глазами. Шкафчики по бокам сливались в размытую серую линию, стены казались одинаковыми, бесконечными, а редкие двери – лишь тёмными прямоугольниками, которые она воспринимала как ориентиры, не вникая, что за ними скрывается. Она почти ничего не видела по сторонам и не чувствовала собственного тела – только учащённое сердцебиение, которое болезненно отдавалось в висках, и жжение в лёгких от слишком быстрого дыхания. Её шаги отдавались гулким эхом, будто она бежала внутри металлической трубы, и от этого ощущение замкнутого пространства усиливалось, превращая коридор в нечто враждебное, давящее. Добежав до поворота, она едва не поскользнулась, но удержалась, вцепившись пальцами в холодную стену, и через мгновение толкнула дверь женского туалета. Та распахнулась с резким скрипом, и Клэр буквально ввалилась внутрь, едва не споткнувшись о порог. Здесь было тихо – слишком тихо по сравнению с шумной столовой. Воздух пах хлоркой и чем-то сладковатым, искусственным. Она захлопнула дверь и быстро провернула щеколду, прислушиваясь к сухому металлическому щелчку, будто именно этот звук мог гарантировать ей безопасность. Только после этого она позволила себе поднять взгляд к зеркалу над раковинами. То, что она увидела, заставило её на мгновение замереть. Из отражения на неё смотрело лицо, которое трудно было узнать тем, кто его никогда не видел. Волосы слиплись в грязные пряди, пропитанные соусом и жиром, и тяжело свисали вдоль щёк. На коже виднелись липкие пятна, а по вискам и под глазами тянулись тёмные потёки – тушь, смешанная с водой и остатками еды, стекала вниз, создавая впечатление, будто по её лицу струится чёрная кровь. Подбородок был испачкан, губы казались бледнее обычного, а выражение глаз – пустым и испуганным. Эта картина пугала её не столько своей неопрятностью, сколько откровенностью. В ней не было ничего скрытого, ничего прикрытого аккуратно нанесённым слоем косметики. Она выглядела разоблачённой, словно её внутреннее состояние внезапно проступило наружу. Клэр судорожно потянулась к крану и повернула его до упора. Вода хлынула вниз сильной струёй, разбиваясь о керамику раковины и разбрызгиваясь по сторонам. Она подставила ладони, набрала холодную воду и резко плеснула себе в лицо. Затем ещё раз, и ещё, двигаясь быстро и почти агрессивно, будто пыталась не просто смыть грязь, а стереть сам факт произошедшего. Пальцы скользили по коже, растирая остатки соуса и размазывая тушь окончательно, пока вода, стекавшая в слив, не стала мутно-тёмной. Холод щипал кожу, но она не останавливалась, пока лицо не стало почти чистым. Затем она схватила бумажные полотенца и торопливо промокнула волосы и щёки, стараясь избавиться от липкости. Только когда шум воды стал казаться слишком громким, она закрыла кран и снова посмотрела в зеркало. Теперь отражение было другим – более чётким и беспощадным. Без макияжа её лицо казалось уставшим и измождённым. На скуле отчётливо проступал синяк, который под определённым углом отливал желтовато-синим оттенком. У виска тянулась тонкая царапина, уже начавшая заживать, но всё ещё заметная. Под глазами лежали тёмные круги, которые она обычно скрывала слоем тонального крема. Неровности кожи, небольшие припухлости, следы недавних травм – всё это теперь было видно. Она смотрела на себя долго, почти не моргая, и ощущала, как внутри поднимается волна тревоги. Не из-за самой внешности, к ней она привыкла, а из-за мысли, что кто-то ещё может увидеть это. Что кто-то может задать вопрос. Или, хуже того, понять то, чего он должен был. Её пальцы задрожали, когда она потянулась к сумке. Расстегнув молнию, она быстро достала косметичку и выложила её содержимое на край раковины. Тюбики, кисточки, карандаш, компактная пудра – всё это она носила с собой именно на такой случай, заранее зная, что подобное может произойти. Она выдавила тональный крем на тыльную сторону ладони, но из тюбика вышла лишь неровная, почти жалкая капля. Пришлось надавить сильнее, и в конце концов выдавился остаток, словно тюбик сдался в последний момент. Клэр торопливо распределила крем по коже, стараясь перекрыть синяк, затем добавила пудру, аккуратно провела карандашом по линии ресниц и нанесла тушь, щётка которой уже начала подсыхать. Из-за спешки движения были не такими точными, как обычно. Где-то слой получился слишком плотным, где-то – наоборот, недостаточным. Если присмотреться под ярким светом, можно было заметить разницу в оттенке, едва уловимые границы. Но времени на исправление не было. Она убрала косметику обратно в сумку, затем взглянула на воротник рубашки. Медленно расстегнула верхнюю пуговицу, затем ещё одну и аккуратно расправила ткань так, чтобы она слегка прикрывала шею и ключицы, скрывая большую часть следов, которые могли бы привлечь внимание. Когда она снова посмотрела в зеркало, перед ней стояла почти прежняя Клэр – аккуратная, собранная, внешне спокойная. Однако, если задержать взгляд чуть дольше, можно было заметить напряжение в линии плеч, усталость в глазах и тонкую дрожь, которая всё ещё не проходила. Она глубоко вдохнула, стараясь выровнять дыхание, и тихо произнесла: – Всё нормально. Отражение повторило её слова беззвучно, но в его взгляде по-прежнему читалось сомнение – тонкое, почти незаметное, но оттого ещё более тревожное. Казалось, что девушка в зеркале знает о ней больше, чем кто-либо в этой школе, и именно поэтому не верит ни единому слову. Клэр тяжело вздохнула и упёрлась ладонями в края раковины. Холодная керамика неприятно врезалась в кожу, возвращая ощущение реальности. Голова опустилась, плечи дрогнули от внезапной слабости, словно всё напряжение, которое удерживало её на ногах, внезапно исчезло. В глазах жгло – то ли из-за попавшей воды с остатками косметики, то ли из-за слишком усердного трения, а может, из-за чего-то совсем другого. Зрение на секунду стало мутным, и ей пришлось часто моргать, чтобы избавиться от наворачивающихся слёз. Но, если быть честной с собой, плакать хотелось вовсе не потому, что тушь щипала глаза. Её дыхание сбивалось не из-за химического раздражения, а из-за накопившегося внутри давления, которое с каждой новой мелочью становилось всё невыносимее. Неприятные учителя, моменты краха на безобидных и не совсем уроках, издевательства со стороны хулиганов, непонимающие взгляды «друзей», соус и прочая еда что вылили ей на голову, растёкшийся макияж прятавший сокровенное – всё это будто сжалось в одну плотную точку где-то под рёбрами и не давало сделать полноценный вдох. Она зажмурилась на несколько секунд, пытаясь собрать себя заново, будто рассыпавшуюся конструкцию. И в этот момент по коридору пронёсся резкий, металлический грохот школьного звонка. Звук ворвался в тишину туалета, отразился от плитки и ударил по ушам, заставив её резко поднять голову. Клэр перевела взгляд сначала на запертую дверь, затем снова на своё отражение, словно проверяя, не изменилось ли что-то за последние секунды. Она прикусила губу так сильно, что почувствовала лёгкую боль, и попыталась заставить мысли выстроиться в логичную цепочку. – Итак… какой у меня следующий урок? – пробормотала она, глядя в зеркало, будто оно могло подсказать ответ. Её взгляд метался из стороны в сторону, голова чуть следовала за движением глаз. Было видно, что вся концентрация, которую она тратила на внутренние переживания, оставила её без сил для простейших вычислений. – Математика уже была… рисование было… язык тоже… музыка закончилась на прошлом уроке… – она перечисляла вслух, словно боялась, что если замолчит, то окончательно потеряет нить. – История… нет, история у меня последняя сегодня… значит остаётся только… Её слова оборвались. Глаза резко расширились, будто кто-то внезапно включил в голове яркий свет. Осознание пришло мгновенно, острое и холодное, как кончик скальпеля, рассекающий ткань. – Нет… – прошептала она. В следующую секунду руки метнулись к волосам, пальцы вцепились в пряди так, что несколько волосков остались между ними. Она с силой зажмурилась и почти выкрикнула: – Вот же дура! У меня сейчас химия у мисс Блуми! Я не могу опоздать… только не к ней! Имя учительницы прозвучало так, будто само по себе несло угрозу. Перед глазами мгновенно всплыли строгий взгляд, холодный голос, язвительные замечания, от которых хотелось уменьшиться в размерах и исчезнуть. Опоздание к мисс Блуми не было просто формальностью – это означало лишнее внимание, вопросы, возможно, наказание. А внимания сегодня ей хватило сполна. Паника снова поднялась волной. Клэр схватила косметичку и оставшиеся предметы, не проверяя, закрыты ли крышки и не испачкают ли они всё внутри. Она буквально сгребла их в портфель, бросая как попало, так что внутри что-то глухо ударилось о стенки. Молния застегнулась не с первого раза, пальцы всё ещё дрожали, но в конце концов она рванула её до конца и закинула сумку на плечо. Не тратя ни секунды, она подбежала к двери. На ходу сняла щеколду, резко распахнула её и выскочила в коридор, даже не оглянувшись, не удостоверившись, что всё за собой закрыла. Дверь туалета осталась приоткрытой, слегка покачиваясь от сквозняка. Клэр уже неслась по коридору, снова суженному до узкой полосы перед глазами, стараясь не думать ни о том, как выглядит её макияж, ни о том, заметит ли кто-нибудь неровности, ни о том, что несколько минут назад она едва не расплакалась перед собственным отражением. Сейчас существовало только одно: не опоздать. Потому что уроки у мисс Блуми были теми уроками, где ошибки на редкость готовы быть встречены не только со стороны учителя, но и от рук самой Клэр по отношению к себе. Клэр просто не хотела опоздать на урок её «любимого» учителя.