Право на Рождество

Нужно нацедить еще тридцать флаконов успокоительного. Мадам Помфри вчера жаловалась Слизнорту на пустые полки и бесконечные приступы истерии у младшекурсников. Профессор, во время занятия на следующий день, любезно указал Малфою на рассеянность, а Грейнджер пригрозил за невнимательность. И к вечеру назначил обоим отработку в подземелье.  На большом пальце Гермионы заусенцы белеют рюшами; выступает липкая сукровица, и стоит только капле попасть на корень валерианы, как тот моментально темнеет. Приходится брать новый. Раздражает. Бесит это сопение справа, где у соседнего стола, вжавшись бедрами в столешницу, стоит Малфой и пялится в стену. Совершенно не замечая, как из перевернутого черпака на его ботинок стекает густая серая жижа. Хочется швырнуть в него ножом для кореньев. Чтобы просто увидеть как в эти глаза вернется хоть какое-то подобие жизни. От него несет огневиски, каким-то порошком и затхлостью. Будто прошлой ночью он нашел пристанище в виде огромного влажного склада, выдул там бутылку в одиночку и, отоспавшись, приперся на занятия.  В котле что-то щелкает и выбрасывает в воздух облако сизого дыма. Рука с заусенцем сжимается в кулак. Боль от разодранной кожи простреливает в локоть, заставляет челюсти Гермионы сомкнуться с силой. Он не слышит. Не видит. Существует где-то в своем мире. Мешает дышать. Занимает пространство. Которого и без того мало. Нужно дорезать валериану. Нужно заставить его двигаться. — Малфой, убавь огонь, — слова вылетают тяжелыми комьями, падают в тишину и тонут в ней же. Он медленно поворачивает голову. Движение шеи сопровождается едва слышным хрустом позвонков. Взгляд Малфоя скользит по ее лицу, не задерживаясь, не узнавая, будто она не знакомый человек, который сидит с ним в классе уже третий час. Его пальцы начинают мелко подрагивать, ритм передается столешнице и пустым флаконам. Они тихо-тихо звякают друг о друга. — Убавь сам… а… — он хрипит; «а» обрывается и переходит в лающий кашель. Гермиона смотрит, как на его затылке топорщатся пряди волос, и чувствует, что желчь подступает к самому корню языка.  — Убавь огонь.  В котле поднимаются, лопаются и хлюпают маслянистые пузыри. В глазах начинает щипать. Если он не пошевелится, она его ударит.  Эта манера — стоять столбом — сейчас превратилась в нечто патологическое. Малфой напоминает ей побитую молью шкурку: снаружи еще белеет, а внутри — труха и пустота. — Убавь, я сказала! — голос срывается на крик, когда она видит, как его пальцы вместо того, чтобы исправить положение, дергают регулятор пламени вправо. Синее пламя под котлом раздувается и синеет. Зелье, не успев даже изменить цвет, подымается горбом и переваливается через борт. Прямиком ему на руку. Гермиона кожей чувствует жар. В нос бьет резкий запах.   Малфой дергается. Наконец-то…  Он кривит рот в гримасе, хрипит и резко отдергивает руку, сшибая флаконы. Стекло с дребезгом разлетается в разные стороны. Один осколок влетает в его ладонь — обязательно ведь добавить к серой жиже ярко-красного. У Грейнджер ноги срастаются с полом. Она смотрит на его кожу — покрывается водянистыми пузырями — кипящее варево сварило ее заживо. — Черт... черт, — слизеринец наконец обретает дар речи. Он прижимает обожженную конечность к груди. Его трясет. Его колотит крупная дрожь. Его зубы выбивают дробь. Он пятится и налетает спиной на стеллаж с ингредиентами. Склянки опасно покачиваются, грозят обрушиться ему на голову, но в последний момент встают на места.  В нос бьет резкий запах паленого мяса и щелочи. Гермиона морщится. Ей тошно от него, от этой ситуации и от того, что Помфри завтра получит пустые флаконы. Идиот.  Малфой сползает по стене, рассматривая руку. Его взгляд обретает остроту, но в нем столько страха, что Грейнджер хочется зажмуриться. — Ты что наделал? — В ее голове крутится мысль о том, что если бы не магия и зелья, такой ожог бы заживал неделями и оставил бы на коже уродливые шрамы.  Гермиона делает шаг вперед. Нужно смазать бадьяном, иначе начнется нагноение. Чертов Малфой!  — Дай сюда руку, — не говорит, а приказывает. Малфой вжимается лопатками в стеллаж. Даже не просто пятится — пытается слиться с камнем. — Не трогай, — хрипит он. — Отойди. Уйди отсюда, Грейнджер! Он прижимает левую руку к животу, баюкает её, словно раненого зверя, и скалится. — Перестань истерить, — она перехватывает его за здоровое предплечье, пытаясь удержать на месте. — Дай посмотреть! Малфой дергается с такой силой, что едва не сшибает её с ног. Пытается оттолкнуть её и сжимает край манжета, натягивая ткань настолько, что швы трещат. Он прячет одно предплечье под другим, пытаясь соорудить из собственного тела непроницаемый кокон. — Я сказал не лезь! — выплевывает слова ей в лицо вместе с запахом спирта. Гермиону это только злит. Тупое, упрямое нежелание лечиться, когда от него воняет гнилью на весь кабинет. Она хватает его за ворот мантии и дергает на себя. — Хватит строить из себя мученика! Тебе нужно очищающее, иначе... Гриффиндорка дергает его за левую руку. Липкая ткань рубашки задирается вверх по предплечью. Малфой рычит от боли и на секунду замирает, перестав дышать. Гермиона замирает следом. Обнажается и то, что осталось от кожи, и то, что находится под ней. Прямо под водянистыми пузырями и ошметками проступают черные линии. Череп, из пасти которого вываливается змея, выглядит изуродованным — край метки вздулся от ожога, а хвост гадины пересекает глубокий порез от разбитого флакона. Грейнджер отшатывается. Спиной врезается в стол и затылком ощущает жар от еще не остывшего котелка. Ей не хватает воздуха. Она открывает рот, словно выброшенная на берег рыба. В груди что-то давит, мешает легким расправиться. Перед глазами плывут пятна. — Нуж… — звуки застревают в горле. Малфой скулит. В нем не осталось ничего от того заносчивого парня, который издевался над ней годами. Он пытается натянуть остатки рукава обратно на месиво, но пальцы не слушаются: только размазывают грязь по открытой ране. — Уйди, — из его глаз выкатывается одна-единственная слеза, прочерчивая чистую дорожку на серой щеке. — Уйди, Грейнджер. Пожалуйста, уходи.  Она прижимает свою ладонь к губам. Кожа заусенца на пальце саднит, напоминая о реальности. Нужно что-то сделать. Нужно как-то помочь. Помочь. Помочь. Помочь. — Нужно... — она сглатывает горький ком. — Нужно обработать. Голос дрожит, вибрирует где-то в голове. — Нужно обработать, иначе... иначе начнется заражение. Мясо... оно сгниет. Рука сгниет, Малфой. Она делает судорожный вдох и поднимает плечи до самых ушей. Её мутит. Желудок уже наготове вытолкнуть сегодняшний ужин на каменные плиты. — Иначе... — повторяет она, не в силах закончить фразу. Мысленно пытается отделить Малфоя-пожирателя от Малфоя-куска-раненого-мяса. Получается плохо.  Хватит.  Хватит. Хватит! Не стой как дура! Она достает палочку, хватает его руку и пальцами скользит по липкой жиже, перемешанной с кровью. — Уйди... Грейнджер, клянусь, я тебя... — Экскуро…  Заклинание вытягивает остатки зелья из открытой раны вместе с грязью и ворсинками ткани. Малфой вскрикивает, выгибается дугой, затылком бухается о стеллаж. Из пореза на обожженной метке начинает сочиться свежая кровь. В плоти все еще осколок. Не расслабляться. Стекло все еще в коже. Она достает палочку и, не давая Малфою опомниться от боли, цепляет стекло левитацией. — С-сука… — на его губах пузырится слюна, а он кусает их добела, лишь бы не орать в голос. Гермиона шарит рукой по полкам, нащупывает флакон с экстрактом бадьяна, зубами вырывает пробку и наклоняет пузырек над его рукой. Густая жидкость льется на месиво. Малфой скулит. От щенячьего звука волосы по всему телу встают дыбом. Метка кривится и шипит: словно змея, пытается уползти глубже, под самые мышцы. Драко перехватывает Гермиону за предплечье свободной рукой и тянет на себя, заставляя наклониться.  — Если… если ты… — он захлебывается воздухом, — расскажешь… хоть кому-то… Грейнджер, я клянусь… я убью тебя. Я сам… лично… Его лицо совсем рядом. Он скалится и ревет, словно мелкий мальчишка.  — Ты умрешь, Грейнджер, — шепчет он ей в самое ухо. — Я тебя уничтожу… если узнаю, что ты рассказала… Он ей угрожает? Это так нелепо, так тупо, что на мгновение ей хочется просто ткнуть его пальцем в лоб и спросить, не забыл ли он по дороге в Пожиратели собственные мозги!  В голове рождается один-единственный вопрос. До того неуместный и примитивный, что кажется почти кощунственным. Зачем? Зачем он, балованный наследник, позволил всадить в свое тело клеймо? Каким образом его жизнь привела к тому, что теперь он скулит на полу подземелья и прижимает к груди гниющее доказательство своей принадлежности к стаду убийц? Что за саморасчеловечивание!  — Зачем, Малфой? — она повторяет вслух, сама не узнавая свой голос. Сжимает его ладонь еще крепче. Игнорирует тот факт, что кровь из лопнувших сосудов пачкает руку, перетекает к пальцам и смешивается с ее собственной на ногтях. Какая нелепость. Теперь они одной группы крови — группы «грязь и безумие». Бадьян делает свое дело: ткани вокруг черной змеи начинают стягиваться, но сам рисунок остается неизменным. Змея на его руке словно усмехается, глядя на Гермиону пустыми глазницами. Ей до чертиков нужно понять. Это сейчас куда важнее всего. В какой именно момент его гордость превратилась в это? Зачем? Зачем было совать голову в петлю, Малфой? — Зачем ты это сделал? — повторяет, хотя не ждет ответа.  Какой ответ может дать человек, который только что чуть не сварил себя заживо от страха? Она снова наклоняет флакон и вытряхивает последние капли прямо в разверстую пасть нарисованного черепа. Малфой дергает головой. Из уголка его глаза выкатывается тяжелая слеза, застревает в складке у носа и продолжает путь дальше. Он резко дергает обожженную руку на себя и подается вперед. Пальцы слизеринца обхватывают её предплечье, сминают ткань мантии в жесткий жгут. — Ты думаешь, меня кто-то… спрашивал? — он задыхается. — Ты думаешь, я стоял там и выбирал, Грейнджер? «Хотите ли вы, мистер Малфой, чтобы ваша мать дожила до Рождества?» — он передразнивает чей-то вкрадчивый голос. Так реалистично и жутко, что у Гермионы холодеет затылок. — «Или, может, вы предпочтете смерть отца прямо сейчас, в этом кресле?» Он морщится и из глаз наконец проливаются полноценные злые слезы, которые заливают его щеки. — Никто меня не спрашивал! — он почти орет ей в лицо, — Никто!.. Моя мать... — Малфой приглядывается, щурится и обрывает фразу на полуслове. — Не смей смотреть на меня так! Не смей меня жалеть, слышишь? Он с силой отталкивает гриффиндорку и прижимает изуродованную руку к груди. Его трясет. Он сгибается пополам и прячет лицо в коленях. Гермиона тяжело выдыхает, раздувая ноздри. Чувствует только одно: хочется вымыть руки с хлоркой. Нет, желательно все тело. А лучше подземелья. И весь замок заодно.  Она берет свою сумку, вешает её на плечо, и на дрожащих ногах направляется к выходу. Малфой зря беспокоится: никому и ничего она не расскажет. Плевать Гермиона Грейнджер хотела на отработку. Плевать, что Слизнорт не получит свои тридцать флаконов и Мадам Помфри придется справляться самой.  Оказывается только не плевать, что Нарцисса Малфой, вероятно, действительно доживет до этого Рождества.