so fast like before

      Шейн замечает это так же, как замечает все важные вещи. Быстро, даже слишком.       Без драмы: он не охает, не роняет кружку, не делает резкого вдоха, не чувствует, как глаза наливаются влагой. Он просто тихо замирает.       Осознает.       Он наблюдает, как Илья тянется мимо него за фильтрами для кофе, рукав задирается по предплечью, кожа открыта там, где должно быть золото, и все, что делает Шейн, — моргает.       Моргает. Снова. И еще раз.       На секунду мозг отказывается сотрудничать. Все равно подсовывает привычный образ кольца. Того самого, которое всегда сверкает на его пальце. Автоматически фантазия Шейна отчетливо дорисовывает его: теплое золото, чуть поцарапанное за годы носки, ловит свет, когда — как обычно — Илья двигает руками.       Выразительно. Небрежно. Живо.       Но его нет.       Кухня медленно просыпается вместе с ними. Ранний свет льется в окно, он бледный и мягкий, ложится на столешницу и края шкафов, словно там ему и место. В квартире пахнет молотым кофе, тостами и цитрусовым чистящим средством, которое Илья упрямо покупает, потому что оно напоминает ему о каком-то теплом месте, где Шейн никогда не был.       Илья тихо напевает себе под нос, уже наполовину проснувшись, как будто ничего не изменилось.       — Милый, — говорит он рассеянно, уже поворачиваясь к столешнице, — ты использовал последний фильтр или сегодня моя очередь быть героем?       Шейн сглатывает.       — Они там, — отвечает он. Голос звучит нормально, и это почти оскорбительно. Он кивает на шкаф. — В нижнем ящике.       Илья довольно мычит и приседает, чтобы найти то, что ему нужно. Рукав задирается выше. Запястье поворачивается. Все еще голый палец.       Пустота настолько громкая, что Шейн ощущает давление за глазами. У Шейна пока нет названия для этого чувства. Он отворачивается прежде, чем это превращается во что-то большее. Взгляд падает на календарь на холодильнике — шестнадцатое января обведено красным по причине, которую он не может сразу вспомнить. Прием у врача. Или осмотр у ветеринара для Ани. Что-то обычное, казавшееся важным, когда он это записывал.       Чайник щелкает, закипев.       Шейн наливает воду слишком быстро, она переливается через край кружки и растекается по столешнице. Он почти не замечает этого и сразу вытирает лужу, будто если его руки будут заняты, то мысли не смогут догнать.       Бумажное полотенце рвется, когда он тянет слишком резко, он выбрасывает его и берет новое.       За его спиной Илья выпрямляется с торжествующим звуком.       — Ага, — говорит он. — Я спас наш день.       Шейн улыбается. Легко. Рефлекторно. Эту улыбку он отрабатывал годами, пока она не стала казаться настоящей. Он держит ее на лице, пока Илья возвращается к столешнице и занимается привычной рутиной приготовления кофе.       Теперь Илья двигается по их кухне уверенно. Отмеряет, не глядя зачерпывает кофе прямо из пакета, потому что уверен, что так вкуснее, дважды стучит фильтром о край, как будто это правило, а не привычка. Снова напевает — низко и фальшиво, его плечи расслаблены. Мелодия Шейну незнакома — вероятно, русская, из детства, возможно, та, что мама пела на кухне.       Шейн смотрит дольше, чем собирался, потому что любит смотреть на Илью таким. Любит, как он двигается по их пространству так, будто оно его, будто он всегда здесь был. Будто эта кухня, этот дом, эта жизнь — продолжение его самого. Шейн мог бы смотреть, как Илья варит кофе, всю жизнь и никогда не устал бы. Как волосы падают ему на глаза, когда Илья наклоняется. Как кончик языка слегка высовывается, потому что он сосредоточен. Как он напевает песни, слов которых Шейн не знает, но уже запомнил их по ритму его голоса.       Господи, как он его любит.       Он опускает взгляд на телефон.       Ничего важного. Несколько непрочитанных сообщений. Одно от мамы, спрашивающей про ужин на следующей неделе. Еще одно с незнакомого номера — вероятно, спам. Заголовок, который его не волнует. Чья-то фотография, которую он пролистывает, даже не всматриваясь. Палец двигается автоматически, будто движение не даст мыслям вернуться туда же.       Он листает.       Останавливается.       Листает снова.       Все это бессмысленно. Слова расплываются. Лица мелькают. В мыслях ничего не задерживается. Он мог бы подробно описать запах кухни, оттенок света, падающий на столешницу, звук затихающего чайника — но не то, что на экране.       Появляется уведомление на почте. Рабочее. Он смахивает его, не читая.       Шейн позволяет экрану потухнуть и заблокироваться, и больше не трогает его.       И вдруг Илья оказывается слишком близко. Ему на плечо ложится подбородок, а руки обнимают за талию сзади. Так привычно. Так правильно.       Шейн выдыхает.       — Ты сегодня очень тихий, — бормочет Илья. — Это потому что я опять украл одеяло или есть новая причина?       — Я нормально спал.       Илья мычит и целует его в шею.       — Я заглажу вину вечером, — говорит он. — Взобью подушки. Или подберу носки с пола.       — Так щедро с твоей стороны, — тихо смеется Шейн.       — Я очень щедрый муж, — гордо отвечает Илья.       Слово звучит странно. Шейн это чувствует. Он всегда чувствует слишком много, когда речь об Илье. Всегда слишком много.       Пальцы сильнее сжимают кружку. Тепло керамики жжет ладонь, и он пытается сосредоточиться на этом, потому что тянущее чувство в груди способно сбить его с ног, и он знает, что это слишком, но ничего не может поделать.       Потому что любить Илью — значит чувствовать все чрезмерно. Будто каждый момент может оказаться последним, хотя разум говорит, что впереди годы. Десятилетия, если повезет. Но сердце не слушает логику. Сердце знает только, что Илья здесь, в его руках, называет себя его мужем, и это самое естественное чувство в мире, но при этом ему тяжело и больно, потому что на пальце Ильи нет кольца.       Илья снова целует его в шею и разворачивает к себе, отстранившись ровно настолько, чтобы посмотреть на него.       — Ты позже приедешь на каток? — спрашивает он. — Тренер сказал, у нас что-то будет. Ужин. Не знаю, зачем.       — Да. Приеду.       — Хорошо, — улыбка Ильи становится мягче.       Он все еще всматривается. Перестань искать. Пожалуйста, найди его.       На секунду Шейн думает, что скажет это. Фраза уже вертится на кончике языка. Ты забыл кольцо. Нейтрально. Просто как безобидный факт, не имеющий подтекста.       Он мог бы сказать это с легкостью, даже, возможно, пошутить, но не говорит. Потому что не может.       Вместо этого Шейн смотрит на лицо Ильи. На изгиб губ. На маленький шрам у виска, оставшийся с шести лет, когда он упал с качелей. На слегка вьющиеся после душа кончики волос. На складку между бровей, появляющуюся, когда он сосредоточен, переживает или пытается не опоздать.       Шейн кивает.       Боже, как же сильно он его любит.       — Иди, — тихо говорит он. — Тебе пора, если не хочешь опоздать.       Илья смотрит еще секунду. Кивает и крадет последний поцелуй с губ Шейна.       — Пойду побуду хорошим спортсменом. Постараюсь не позорить фамилию семьи.       — Постарайся, пожалуйста, — отвечает Шейн.       Илья смеется и берет кофе. И этот момент бьет Шейна больнее всего. Потому что Илья начинает брать все, что обычно берет перед выходом: телефон, кошелек, ключи.       Шейн внимательно наблюдает за ним. Он видел это тысячу раз. Потому что Илья каждый раз делает одно и то же: похлопывает по карманам — левый для телефона, правый для кошелька. Проверяет оба. Берет ключи из миски у двери, прокручивает их на пальце по привычке, после чего убирает на место. Надевает куртку и застегивает молнию. Куртка — та самая, черная, которую Шейн подарил ему на Рождество. Илья сначала долго жаловался, что она слишком хороша для повседневной носки, но после начал носить ее каждый день.       Шейн может повторить этот ритуал во сне или вслепую, может предсказать каждое движение до того, как оно произойдет. Надевает куртку.       — Люблю тебя, — говорит Илья, остановившись у двери. Его акцент становится ярче, как будто он тщательно выговаривает каждое слово.       — Люблю тебя, — отвечает Шейн, сглатывая тяжелый ком.       Дверь закрывается и Шейн перестает дышать.       Не резко. Не так, как при панической атаке. Легкие продолжают работать. Воздух входит и выходит. Но осознанность этих действий пропадает.       Он стоит там и смотрит на дверь, будто она может снова открыться, если он будет следить за ней достаточно внимательно. Но она не открывается.       Все нормально, думает он. Люди забывают вещи. Люди постоянно что-то забывают, а кольца маленькие. Их оставляют на раковинах, на тумбочках, в тех глупых блюдцах у двери, которые по идее должны как раз предотвращать именно это. Илья мог оставить его где угодно: на столешнице в ванной, на тумбочке у кровати, на маленькой полочке в душе, на которой он хранит свое дорогое мыло.       А может, он просто не заметил? Может, кольцо было на цепочке?       Мысль остро цепляется за мозг. Шейн прокручивает утро на замедленном воспроизведении, по кусочкам — кофе, фильтры, рукав, запястье. Шейн не мог просто пропустить это. Неужели, его мозг был настолько уставшим, что подкинул ему картинку, на которой Илья не надел кольцо?       Он сжимает губы. Нет. Он знает, что видел. Или, точнее, не видел. Шейн тяжело выдыхает. Появляется другая мысль. Она тише, но грубее. А Илья заметил?       Очевидно, нет. Его Илья, который замечает, когда Шейн использует новый шампунь, когда веснушки меняют оттенок, и их надо обязательно потрогать, потому что не трогать красивые веснушки — преступление. Илья, который чувствует его настроение с точностью до полтона, который замечает, когда Шейн молчит, который спрашивает, все ли с ним в порядке, даже когда Шейн думает, что идеально скрывает свое плохое настроение. Илья, который читает его лучше, чем кто-либо еще в этой жизни.       Итак, он заметил это, но решил, что не важно? Искал ответ в его глазах и просто… сдался? Или утром посмотрел на свое кольцо и подумал: «Надену его потом», как будто делать этого не стоило? Как будто это не было достаточно важно, чтобы помнить.       В груди у Шейна что-то неприятно сжимается.       — Это ничего не значит, — шепчет он сам себе. Не может значить. Их жизнь не держится на каком-то украшении. Их брак не настолько хрупкий. Он это знает. Ему уже не двадцать два, он уже не цепляется за такие символы, как за единственное доказательство того, что у него есть.       Они уже прошли этот этап. Их отношения надежные. Но все же он подходит к столешнице и слишком аккуратно ставит кружку, идеально выравнивая ее на краю, как будто точность может что-то исправить. Его руки ощущаются тяжелыми и онемевшими. Как будто они не принадлежат ему.       Шейн снова смотрит на дверь. Ничего.       Аня заходит на кухню, тихо цокая когтями по полу. Она обнюхивает его руку, тепло, но настойчиво тыкаясь в нее, и Шейн на автомате почесывает ее за ушами. Она прижимается к руке, пару раз виляя хвостом, а после устраивается у его ног с довольным фырканьем.       Шейн смотрит на кружку, где напиток уже успел остыть. Он даже не будет его разогревать.       А мозг, как обычно, совершенно не помогает, вместо этого откидывая его в прошлое.

***

      Той ночью они сидели на диване.       Телевизор работал, но звук был выключен, шла какая-то игра, за которой никто из них особо не следил. Шейн лежал на диване между ног Ильи, спиной прислонившись к его груди. Эта поза была одной из любимых у Шейна. Она давала ощущение безопасности и утешала так, как могут только те вещи, которые повторяешь снова и снова, пока они не становятся второй натурой.       Илья держал в руках телефон Шейна, лениво и расслабленно пролистывая ленту над ним. Время от времени он рассеянно проводил руками по волосам Шейна, прикосновение было настолько привычным, что Шейн почти не замечал его, пока оно не прекращалось.       — Посмотри на это, — вдруг сказал Илья.       — Что? — Шейн слегка запрокинул голову, глядя на него.       Илья повернул телефон так, чтобы Шейн видел. Заголовок о какой-то знаменитой паре — актеры, наверное — откровенно пойманной на выходе из ресторана. Согласно подписи, они были в браке. Шейн запомнил это.       Но один из них не носил кольцо.       Илья прищурился на фото, как будто это было личным оскорблением.       — Почему он не носит кольцо? — возмущенно спросил он. — Говорят, что он женат.       Шейн устало и ласково улыбнулся:       — Может, забыл.       — Как можно забыть такое? — скривился в ответ Илья.       Шейн пожал плечами. Илья, очевидно, не согласился. Он тихо и неодобрительно фыркнул и опустил телефон. Вторая рука соскользнула с волос Шейна на его предплечье. Один палец лениво провел по запястью, прямо там, где бился пульс, и Шейн ощутил, как тело оживает.       — Нет, — наконец сказал Илья, теперь тише. — Это не мелочь, чтобы забыть.       Шейн почувствовал, как он сдвинулся за ним, наклонился вперед, грудью слегка прижимаясь к его спине. Подбородок Ильи завис у его плеча, когда он взял левую руку Шейна, направляя ее вверх. Он переплел пальцы с пальцами Шейна, тепло и уверенно, как будто это движение было давно отрепетировано.       Он слегка повернул руку Шейна так, чтобы свет сверкнул на золотом кольце.       — Это послание, — сказал Илья, голос звучал мягко, но уверенно. — Оно говорит: этого человека выбрали. Этот человек мой. Я не доступен для ерунды.       — Ерунды?       — Да, ерунды.       — Что за бред? Он же не будет изменять, только потому что…       Илья спокойно покачал головой, проводя большим пальцем по пальцам Шейна.       — Нет, я не про это. Ерунда — это… когда люди думают, что могут отвлечь тебя. Искушать. Заставить отвлечься от того, что твое.       Шейн нахмурился. Потому что он даже представить себе не мог такое. Ни одна часть в его теле не могла это представить.       Губы Ильи изогнулись в озорную улыбку у шеи Шейна.       — Они видят тебя, тихого парня, с широкими плечами, серьезным лицом с очень красивыми веснушками… и думают: может, ему хочется приключений. Может, ему скучно дома.       — Мне не скучно, — Шейн закатил глаза, хотя не смог скрыть улыбку, играющую на губах.       — Нет, потому что ты сам скучный.       — Вау.       Илья нежно поцеловал его за ухом. Один раз. Дважды. Трижды. Потом провел пальцем по золоту на руке Шейна.       — Ты никогда его не забываешь? — спросил Шейн, глядя на него. Глядя на своего красивого русского мужчину и, он мог бы поклясться, что в тот момент его сердце увеличилось в десять раз.       — Нет, — выдыхает он. — Нет, я никогда не забываю.       Только вот Илья забыл.       Илья забыл сегодня.

***

      Шейн не чувствует себя лучше, когда выходит из дома. И это, честно говоря, глупо.       Потому что он почти пролетает на красный свет, спотыкается о собственные ноги и напрочь забывает одежду в машине, когда направляется в химчистку. Колокольчик над дверью звенит слишком громко, когда он толкает дверь, резкий звук заставляет его вздрогнуть. Он стоит там секунду, с пустыми руками, смотрит на прилавок, будто тот его предал, прежде чем осознает — о, точно, — что пакет с одеждой все еще лежит на заднем сиденье.       Он выдыхает, проводит рукой по лицу, тихо извиняясь перед пустотой, и разворачивается обратно.       Это не похоже на него. Шейн гордится тем, что у него всегда все под контролем, что он знает, где что лежит, что он устойчив. Надежен. Сегодня утром все кажется чуть недосягаемым, словно он сам от себя отстает на полшага.       Ситуация не улучшается, когда тренер пишет ему, что на каток нужно приехать чуть раньше из-за срочного собрания команды.       Шейн дольше обычного смотрит на сообщение. Телефон кажется тяжелее, чем должен. Он быстро отвечает «скоро буду», потому что не хочет стоять и думать о том, что муж не написал ему и не сообщил эту информацию.       Это так глупо.       В магазине Шейн едва не роняет протеиновый порошок.       Ему удается поймать его вовремя, пластиковая банка неловко стукает о предплечье, прежде чем он прижимает ее к груди. Женщина рядом поднимает брови, Шейн по привычке натягивает полуприветливую улыбку и возвращает внимание к полке, будто ничего не произошло.       Руки кажутся неуклюжими. Слишком большими. Как будто сегодня они ему не принадлежат.       Он аккуратнее, чем нужно, кладет порошок в корзину и стоит, смотря на ряды одинаковых банок. Шоколад. Ваниль. Печенье со взбитыми сливками. Он всегда берет ваниль. Тянется за ней, но останавливается. Смотрит. Отдергивает руку.       «Соберись», — говорит он себе, без злости, но твердо.       Берет печенье со сливками и идет дальше.       Магазин забит настолько, насколько может быть заполненным людьми в будний день. Скрипят тележки. Кто-то кашляет в проходе. Автоматические двери шипят, открываются и закрываются в ровном ритме, который начинает раздражать. Каждый звук слишком громкий, слишком настоящий, словно мир решил сразу во всем заявить о себе.       Шейн берет яйца. Проверяет коробку на трещины. Кладет обратно и берет другую, не имея на это ни единой причины. Молоко. Цельное, потому что Илья отказывается пить что-либо еще. Хлеб. С семечками, которые нравятся Илье и которые Шейн терпит.       Телефон вибрирует в кармане, и сердце делает вираж, прежде чем успевает остановиться.       Он достает его слишком резко.       Не Илья.       Просто уведомление от какой-то забытой им программы. Напоминание о скидках. Что-то, что к нему не относится. Шейн снова блокирует экран, сжимает челюсти и засовывает телефон в карман, словно он его смутил.       «Я занят», — говорит себе Шейн.       Но мысль не уходит. Просто сидит. Тяжелая. Неразрешенная.       На кассе девушка улыбается, спрашивает, как день. Шейн по привычке отвечает «хорошо», слово гладкое, отработанное. Он проводит картой, ждет чек, благодарит и выходит, так и не дождавшись, пока автоматические двери полностью откроются.       На улице воздух холоднее, чем до этого. Он грузит продукты в багажник и просто стоит секунду, одной рукой опершись на машину, медленно вдыхает носом. Грудь сжата, как будто что-то обвило ее и дернуло достаточно сильно, чтобы было неприятно.       Где-то сзади сигналит машина. Он закрывает багажник.       Смотрит на левую руку.       Кольцо ловит свет, тусклое золото на коже. Знакомое. Твердое. Вес, которого он не замечает, пока не подумает о нем, а потом это становится всем, что он ощущает.       «Ты никогда не забываешь», — сказал ему тогда Илья.       Шейн сглатывает, садится в машину и едет.

***

      Проходит несколько часов, прежде чем Шейн добирается до арены. На улице холоднее обычного. Он сильнее укутывается в худи, пока идет по коридору. Резиновые подошвы его ботинок противно скрипят по полу. Люминисцентные лампы гудят. В конце коридора кто-то слишком громко смеется, звук отражается от бетонных стен.       Шейн кивает людям, здоровается, когда к нему обращаются. Он знает, что делает все правильно, потому что никто не смотрит на него второй раз. Никто не спрашивает, все ли с ним в порядке. Он ненавидит это и ценит в равной степени.       Когда он заходит, переговорная уже наполовину заполнена. Длинный стол, пластиковые стулья — обстановка так и кричит, что присутствие обязательно. На одной стене растянут экран для проектора, на котором пока ничего не выведено. Рядом белая доска, исписанная упражнениями, которые они делали на той неделе.       Он занимает свое обычное место в переговорной: третий стул с конца. Достаточно близко к проходу, чтобы при необходимости вытянуть ноги. Стулья из холодного пластика. От стола слегка пахнет дезинфицирующим средством и старым кофе. Кто-то оставил стопку бумажных стаканчиков у стены; Шейн наливает себе воду, которую на самом деле не хочет, и обхватывает стаканчик обеими руками, будто это может его успокоить.       Постепенно комната наполняется еще большим количеством людей. Разговоры продолжаются, кто-то упоминает ужин, кто-то жалуется на холод. Это так обыденно. Все вокруг нормально. До тех пор, пока не появляется Илья.       Шейн чувствует это прежде, чем действительно смотрит — будто воздух меняется, знакомая гравитация оседает в комнате. Волосы Ильи еще влажные у висков, куртка расстегнута, губы изогнуты, как будто он уже придумал шутку, но пока знает о ней только он сам. Он садится на стул рядом с Шейном, длинные ноги вытягиваются, кроссовки толкают его ногу под столом.       Обычно Шейн посмотрел бы сразу. Обычно была бы улыбка. Взгляд. Что-то незначительное, но личное.       Сегодня Шейн первым делом замечает руки Ильи. Голые пальцы.       Илья говорит руками. Всегда так было. Пальцы разрезают воздух, когда он кого-то приветствует; ладонь поворачивается вверх, когда пожимает плечами; костяшки слегка стучат по столу, когда он смеется. Каждый жест — еще одно напоминание. Еще одно пустое место там, где должно быть золото.       Шейн отводит взгляд. Он смотрит на стакан с водой. На мелкие пузырьки, что цепляются за стенки.       К Илье подсаживается кто-то еще. Они начинают говорить о чем-то — вероятно, о тренировке или о разборе комбинации, которую оттачивают. Илья легко вовлекается, смеется над чем-то, что Шейн не успевает услышать, снова размахивает руками.       Шейн пьет воду, хотя не хочет.       Тренер хлопает в ладоши один раз — резкий и громкий звук привлекает внимание всех.       — Ладно. Успокойтесь.       В комнате воцаряется тишина. Скрипят стулья. Кто-то кашляет. Шейн садится ровнее и складывает руки на столе. Он слушает.       Тренер сначала говорит о логистике. Изменения в расписании. Экстренное собрание, из-за которого их вызвали раньше, на самом деле не было экстренным — просто сдвиг завтрашней тренировки, чтобы вписать какие-то медийные дела. Напоминание о том, что с плей-офф нужно соблюдать дисциплину и поддерживать напряжение в играх. Его голос ровный, отточенный, он заполняет каждый уголок переговорной без каких-либо усилий.       Шейн кивает в нужные моменты. Делает мысленные пометки. С этим он справляется хорошо. Всегда справлялся.       — Так же, — продолжает тренер, — у нас сегодня командный ужин. В семь. Все адрес получили?       За столом разносятся шепотки.       — Там будут СМИ, — добавляет тренер, — так что, пожалуйста, выглядите презентабельно. Ведите себя хорошо. Это пиар-ход, а не бесплатный ужин.       Кто-то стонет. Кто-то смеется.       В середине встречи один из игроков — большой, широкоплечий, всегда немного слишком громкий — откидывается на стуле и бормочет ни к кому конкретно:       — Вы видели статью сегодня утром?       Тренер бросает на него серьезный взгляд.       — Оставь это на потом.       — Она про Розанова, — говорит парень, улыбаясь. — Какой-то канал называет его «все еще самым горячим игроком лиги».       В комнате раздается смех и свист. Кто-то произносит «самым горячим?» с такой интонацией, словно это шутка. Илья тоже смеется. Громко и ярко.       — Очень серьезная журналистика.       Смех усиливается.       В груди Шейна что-то сжимается, остро и мгновенно. Он держит маску спокойствия на лице, не отрывая глаз от стола, но взгляд все равно выдает его — на мгновение он поднимается ровно настолько, чтобы заметить, как Илья пожимает плечами, руки пустые, пальцы без кольца ловят свет люминесцентных ламп.       Все еще самый горячий игрок лиги.       Шейн сглатывает.       — Должно быть, это тяжело — быть замужем за ним, — откидывается на спинку другой игрок.       — Шейн справляется, — мгновенно откликается Илья.       Губы Шейна дергаются. Он смотрит на свои аккуратно сложенные на столе руки. Кольцо ловит свет. Твердое. Настоящее. Неоспоримое.       Тренер прочищает горло, возвращает всех к делу. Говорит о правилах на командном ужине:       — Будьте на месте. Ведите себя уважительно. Сегодня важный вечер, парни.       Илья наклоняется вперед, положив локти на стол, снова слегка задевает Шейна под столом, легко толкая его ногу. Шейн не реагирует. Не смотрит вверх. Контакт ощущается далеким, будто происходит с кем-то другим.       Илья смотрит на него, и Шейн чувствует это, даже не смотря. Он продолжает изучать поверхность стола.       Тренер монотонно рассказывает о парах, рассадке, времени. Шейн слушает, по-настоящему слушает, потому что это легче, чем думать о чем-либо еще. Легче, чем зацикливаться на том, как руки Ильи ползут к его колену. Легче, чем размышлять о тихой, подкрадывающейся идее, что такая дистанция хуже любой ссоры, что у них когда-либо была.       В какой-то момент Илья тихо бормочет что-то, предназначенное только для Шейна. Шутка, наверное. Про галстук тренера, ужасное освещение или про то, сколько будет длиться встреча. Шейн улавливает ритм, знакомое тепло, но не слова. Он автоматически кивает, не встречаясь глазами с Ильей.       Илья замирает.       — Ладно, — заканчивает тренер. — Ужин через час. Не опаздывайте.       Стулья скрипят. Комната снова наполняется шумом. Парни встают, потягиваются, говорят наперебой. Шейн сидит чуть дольше, чем нужно, крепко сцепив руки.       Илья остается рядом, немного наклоняясь.       — Любовь моя, — тихо говорит он, и потирает руки, после чего ладони медленно скользят вверх и вниз по колену Шейна.       Шейн поднимает взгляд. Он видит лицо Ильи — открытое, яркое, его. Полностью его. А потом замечает легкую морщинку между бровями, будто он понимает, что что-то не так, но не знает, что конкретно. Грудь Шейна сжимается от этого. От любви. От боли. От глупой, иррациональной значимости отсутствующего кольца.       Он все равно улыбается, но одними губами. Улыбка не достигает глаз.       — Все в порядке? — спрашивает Илья.       — Да, — говорит Шейн. — Просто устал.       Илья изучает его секунду, будто решает, верить или нет. Потом кивает, выпрямляется:       — Пойдем. Доберемся до дома и вздремнем.       — Ужин через час.       Илья пожимает плечами.       — Именно. Сорок пять минут сна.       Шейн тихо шмыгает.       — Ты таймер поставил?       — Для тебя? — легко говорит Илья. — Всегда.

***

      Дорога домой проходит в тишине.       Шейн считает, что было неудобно и глупо ехать на каток на двух машинах, а уезжать на одной. На его машине. Илья говорит, что ему все равно, если его машина останется там, потому что сейчас он хочет сам отвезти их домой.       Илья ведет одной рукой, вторая лежит на центральной консоли. Достаточно близко, чтобы дотянуться, но Шейн смотрит в окно и не двигается ни на дюйм.       — Хочешь, я что-нибудь приготовлю? — наконец спрашивает Илья. — До ужина. Небольшой перекус.       — Я в порядке.       — Ты сегодня часто говоришь, что в порядке.       Правда?       — Я правда в порядке, — отвечает Шейн.       Илья не верит, но не настаивает.       Дома Аня встречает их так, будто их не было неделями, а не пару часов — уши прижаты, хвост бешено мотается из стороны в сторону, когти царапают пол, пока она врезается Шейну в ноги. Он автоматически приседает, чешет ее за ушами и на мгновение прижимается лбом к ее лбу.       — Привет, девочка, — бормочет он.       Илья смеется, бросает ключи в миску у двери.       — Она скучала. Ты ее любимчик.       — Потому что я ее кормлю.       — Вообще-то я тоже ее кормлю. Я просто больше ее люблю.       Аня все равно выбирает Шейна, наваливается на него всем весом. Он чешет ей шею, опирается на знакомое тепло. Это помогает. Немного.       Они двигаются по квартире, как в отрепетированном танце. Снять обувь, повесить куртки. Илья уходит в спальню, на ходу стягивая футболку через голову.       — Иди сюда, — бросает он через плечо. — Время вздремнуть.       Шейн идет следом через минуту, по пути наполняет миску Ани водой. В спальне Илья уже лежит на кровати, раскинувшись на матрасе в одних боксерах, рука свисает с края.       — Иди ко мне, милый. Пожалуйста, — тянет он.       Шейн снимает кроссовки. Стягивает футболку, джинсы. Он знает, что надо бы принять душ и напомнить Илье о душе тоже, но сейчас… нет сил. Он устал. Они все равно примут душ перед тем, как выходить.       Стоит ему подойти ближе, как Илья утягивает его в постель.       Шейн сразу перекатывается к нему, обнимает за талию, притягивает к себе. Илья утыкается лицом ему в шею и вздыхает — долго, довольно, будто это единственное место, где ему и положено быть.       — Так-то лучше, — бормочет он ему в кожу.       У Шейна сжимается грудь.       Он смотрит в потолок. Тяжесть Ильи теплая, настоящая, прижатая к его боку. Он чувствует, как дыхание Ильи выравнивается — тот уже наполовину спит, потому что всегда умел засыпать где угодно, когда угодно, за считанные минуты.       Шейн — нет.       Он лежит с широко раскрытыми глазами, слишком остро ощущая все вокруг. Как у Ани звенит жетон на ошейнике, когда она устраивается в лежанке. Далекий гул машин за окном. Как дневной свет пробивается сквозь жалюзи, рисуя полосы на стене.       Как левая рука Ильи лежит у него на груди. Голая. Шейн закрывает глаза. Пытается дышать. Пытается не думать. Не выходит ни то, ни другое.       Дыхание Ильи становится глубже. Тело тяжелеет, расслабляется, все напряжение уходит, как всегда во сне. Шейн завидует этому. Завидует тому, как Илья может просто… отпустить. Может верить, что мир останется на месте, когда он проснется.       Шейн не помнит, когда в последний раз чувствовал что-то подобное.       Может, никогда.       Он слегка поворачивает голову, чтобы посмотреть на лицо Ильи. Во сне черты его лица мягкие, спокойные, складка между бровями разглажена. Он выглядит моложе. Беззащитнее.       Шейн любит его так сильно, что иногда от этого физически больно.       Как сейчас.       Он осторожно высвобождается из объятий, двигается медленно и аккуратно, чтобы не разбудить. Илья издает тихий недовольный звук, машинально тянется к нему, но снова затихает, когда Шейн натягивает на него одеяло.       Шейн сидит на краю кровати, несколько секунд просто смотрит, как он спит.       Потом встает.       Аня поднимает голову, когда он проходит мимо, хвост обнадеженно дергается.       — Чшш, — шепчет Шейн. — Пусть поспит.       Он идет в гостиную, опускается на диван и достает телефон.       Ничего.       Он ничего и не ждет. И все же какая-то часть его надеется.       Он открывает сообщения. Листает. Сообщение от мамы про ужин на следующей неделе все еще без ответа. Он быстро набирает: «Звучит хорошо, во сколько?» — и отправляет, пока не передумал.       Выскакивает уведомление. Инстаграм. Кто-то из университета выложил фото своего ребенка. Он пролистывает.       Еще уведомление. Твиттер. Кто-то сделал ретвит поста про команду. Он не читает.       Палец зависает над перепиской с Ильей.       Последнее сообщение — с утра. Шейн спрашивает, нужно ли купить молоко. Илья отвечает «да». Шейн отправляет эмодзи с поднятым большим пальцем.       Обычный день.       Все было обычным.       Шейн блокирует телефон и кладет его экраном вниз на журнальный столик.       Откидывается на спинку дивана, закрывает глаза и пытается понять, почему забытое кольцо заставляет его чувствовать себя так, будто рушится весь мир.

***

      Будильник на телефоне Ильи срабатывает через сорок пять минут. Шейн будит его осторожно, положив руку на плечо, тихо говорит:       — Эй, нам пора собираться.       Илья стонет, переворачивается на бок и натягивает подушку на голову.       — Еще пять минут.       — Нам надо в душ.       — Ненавижу душ.       — Илья.       Еще один стон — длиннее и демонстративно драматичнее. Но он все же садится, волосы торчат во все стороны, глаза прищурены. Он смотрит на Шейна с тем особым видом предательства, который бывает только у человека, которого разбудили после дневного сна.       — Ты злой, — объявляет он.       — Знаю.       — Ты ушел из кровати.       Знаю.       Илья, все еще наполовину спящий, бредет в ванную. Шейн идет следом, уже стягивая боксеры.       Душ быстро наполняет ванную паром, влажный туман поднимается к потолку и вихрится там. Шейн стоит под струями дольше обычного, позволяет горячей воде бить по плечам и шее. Закрывает глаза.       Вода стекает по лицу, по груди, по рукам. По левой руке.       Кольцо остается на месте.       Он чувствует его, когда трет ладони друг о друга. Чувствует плотный круг золота — устойчивый, тяжелый, настоящий. Он его не снимает. Никогда. Даже когда было бы проще снять — во время работы руками, тренировки или когда делает что-то, что может его поцарапать.       Он не снимает его.       Позади шевелится шторка. Илья заходит внутрь — теплый, крепкий, прижимается в тесном пространстве. Кладет подбородок Шейну на плечо, руки свободно обвивают талию.       — От тебя пахнет катком, — говорит он.       — Мм.       Илья целует влажную кожу у основания шеи. Потом еще раз. И еще. Прикосновения аккуратные, точные, будничные. Такие, которые Шейн ни на что бы не променял. Он невольно подается навстречу, веки медленно прикрываются.       Вода слишком горячая. Так всегда, когда заходит Илья — он любит почти обжигающую. Шейн привык. Даже научился любить это.       — Ты все еще тихий, — бормочет Илья ему в кожу.       Шейн медленно выдыхает.       — Я в порядке.       Илья снова не давит.       Его руки скользят вниз по рукам Шейна, пальцы касаются его левой кисти.       Он замирает.       Илья ничего не говорит. Просто держит его руку мгновение, вода течет по ним обоим, пар густеет в воздухе.       Потом отпускает.       — Мне надеть синюю рубашку или черную? — спрашивает он так буднично, будто ничего не произошло.       — Черную, — отвечает Шейн. Голос ровный. Он даже гордится этим.       — Черная, потому что это сексуально или скучно?       — И то, и другое.       Илья смеется — громко, почти у самого уха. Звук разбивается в тесном пространстве.       — Ты сегодня очень полезный.       Они заканчивают. Илья напевает какую-то песню, которую Шейн не знает, с усилием втирает шампунь в волосы. Шейн смывает кондиционер, чувствуя присутствие Ильи за спиной, словно другой объект гравитации.       После этого они возвращаются в спальню, параллельно вытираясь полотенцами, и одеваются. Шейн аккуратно застегивает рубашку, пальцы твердые, хотя в груди все сжато. Илья наблюдает с кровати, локоть упирается в колено, голова склонена набок.       — Ты на меня злишься? — наконец спрашивает он.       Шейн на секунду замирает. Потом продолжает застегивать.       — Нет.       — Точно?       — Точно.              Илья прищуривается.       — Врешь?       Шейн тихо фыркает.       — Нет.       Илья изучает его еще мгновение, потом встает, надевает свою рубашку. Черную. Она сидит идеально, подчеркивает плечи, делает глаза ярче.       — Ладно. Но если захочешь потом на меня поорать — разрешаю.       Шейн улыбается. Улыбка быстро гаснет.       Он смотрит, как Илья застегивается, заправляет рубашку, застегивает ремень. Все обычно. Все нормально.       Кроме одного.       Перед выходом Шейн снова приседает к Ане, чешет ее за ушами. Она довольно гудит, хвост гулко стучит по полу. Илья стоит в дверном проеме, смотрит тем мягким, изучающим взглядом.       — Что? — спрашивает Шейн, не поднимая глаз.       — Ничего, — отвечает Илья и добавляет тише: — Ты будто далеко.       Шейн замирает на долю секунды. Потом встает, берет куртку.       — Поехали.       Илья не спорит.       Просто идет следом.

***

      Ресторан оказывается громче, чем Шейн ожидал.       Не шумный — просто слишком заполненный. Голоса наслаиваются друг на друга, звенят приборы, бокалы мягко стучат, когда кто-то слишком широко жестикулирует. Дорогое место, которое пытается выглядеть камерным, но не справляется, когда в один зал набивают слишком много важных людей.       Их сажают почти в центр. Разумеется.       Стол длинный, человек на двадцать. Игроки команды уже здесь, кто-то с партнерами, кто-то один. Тренер во главе, будто председательствует на официальном собрании. Пиарщики скользят по краям зала, словно на невидимых нитях — улыбаются, кивают, уводят разговоры подальше от всего потенциально сомнительного и скандального.       Пара вспышек срабатывает раньше времени. Шейн сидит с прямой спиной, плечи расправлены, руки аккуратно сложены на коленях, когда он не поднимает бокал.       Илья садится рядом.       Слишком близко, чтобы игнорировать. Слишком далеко, чтобы дотянуться.       Кто-то уже рассказывает историю, что-то про игру прошлого сезона. Смех проходит по столу волной. Илья наклоняется вперед, слушает, улыбается, кивает — полностью в моменте, как всегда.       Его нога под столом задевает ногу Шейна — случайно, ласково. Шейн меняет положение так, чтобы это не повторилось.       Илья замечает.       Ничего не говорит.       Официант приносит меню, которое им не нужно — для таких мероприятий всегда используется фиксированное меню. Илья все равно слушает варианты, задает вопросы в своей обаятельной манере. Официант смеется над чем-то, что он говорит. Шейн в нужные моменты вежливо улыбается.       И все время смотрит на руки Ильи.       Они повсюду — жестикулируют, указывают, лежат на столе, обхватывают стакан с водой. Каждый раз — голые. Ни отблеска золота. Ни знакомого круга, который придавал бы движениям значимость.       Шейн отводит взгляд. Смотрит на свой стакан. На капли конденсата. На влажный след, остающийся на белой скатерти.       Через стол наклоняется Дженкинс, один из старших игроков, с растянувшейся на губах ухмылкой.       — Ну что, Илья… как семейная жизнь?       Сказано легко. С подколом. Безопасно. Илья широко улыбается.       — Очень хорошо. Всем рекомендую.       Кто-то смеется. Кто-то поднимает бокал. Шейн поднимает свой с задержкой в долю секунды.       — Да? — продолжает Дженкинс. — В чем секрет?       — Секрет в том, чтобы выйти замуж за терпеливого человека, — отвечает Илья и улыбается Шейну. — Очень, очень терпеливого.       Снова смех. У Шейна сжимается грудь. Блестит еще одна вспышка. Он успевает увидеть, как фотограф опускает камеру, но взгляд по-прежнему направлен на Илью. На его лицо. На его руки.       На голые пальцы.       Подают первый курс. Какой-то изысканный салат — из тех, в которых не сразу понятно, можно ли есть цветы. Разговоры перетекают в другие темы: перелеты, расписание, задержанные рейсы.       Шейн автоматически отвечает на вопрос о тренировках, голос ровный, отрепетированный. Внутри он медленно проваливается сквозь стул.       Салат на вкус — ничто. Он все равно ест. В какой-то момент Илья наклоняется ближе, губы почти у самого уха.       — Ты в порядке? — шепчет он, на этот раз тише, и в голосе уже слышится тревога.       — Да, — кивает Шейн.       Теперь это звучит как откровенная ложь.       Илья под столом проводит пальцами по его бедру — поддержка, якорь.       Почти срабатывает.       Приносят основное блюдо. Курица, наверное. Шейн не всматривается. Выглядит хорошо. Пахнет хорошо. Он режет, берет кусок, жует, глотает. Повторяет действия снова.       За столом продолжают говорить о плей-офф, о статистике. Обычный рабочий разговор, когда в одной комнате собирается столько игроков.       Илья смеется, вставляет реплики. Его руки постоянно в движении, рисуют в воздухе схемы, подчеркивают слова. Правая лежит на бедре.       Шейн аккуратно кладет вилку.       Приносят десертные меню. Кто-то шутит про калории. Илья запрокидывает голову, смеется. Свет подчеркивает линию его челюсти, знакомый изгиб улыбки.       Шейн обожает, когда он так смеется.       Когда смеется всем телом. Когда в уголках глаз появляются морщинки. Когда пальцы сжимают его бедро, если шутка особенно удачная. Любит его. Любит. Любит так сильно, что эта боль в груди будто вот-вот разорвет его изнутри.       Черт, в груди становится еще теснее.       К столу приближается журналистка, подогретая вином и близостью.       — Илья, — говорит она с слишком широкой улыбкой, — есть комментарии о сегодняшней статье? О том, что вы… — она делает пальцами кавычки в воздухе, — самый горячий игрок лиги?       За столом становится тише.       Илья моргает, потом смеется.       — Люди пишут глупости, — легко отвечает он. — Я не… как сказать… не в рейтинге, — раздается несколько смешков. — Я вообще-то очень даже…       Илья тянется к руке Шейна и промахивается. Потому что Шейн ее убрал. Совсем чуть-чуть. Достаточно, чтобы чужие пальцы сомкнулись в пустоте. Пауза короткая. Почти незаметная. Илья быстро справляется, кладет руку обратно на стол, улыбка остается на месте.       — …занят, — заканчивает он.       Журналистка кивает, удовлетворенная ответом. Кто-то перебивает тему шуткой. Шум возвращается.       Сердце Шейна колотится.       Слишком быстро. Слишком громко. Он чувствует его в горле, за глазами, в ровном давлении крови в ушах. Комната вдруг кажется меньше, шум сжимается вокруг, каждый смех и звон бокала режут слишком остро.       Он делает медленный вдох.       Потом еще один.       — Я сейчас… — Шейн прочищает горло, аккуратно кладет салфетку рядом с тарелкой. — Я на минуту.       Никто не задает вопросов. Тренер рассеянно кивает. Кто-то уже продолжает разговор.       Шейн отодвигает стул и встает. Ноги держат его ровно, хотя кажется, будто грудную клетку сжимает изнутри. Он уходит от команды, не оглядываясь, лавирует между столиками, проходит мимо официанта с подносом бокалов, мимо зеркальной стены, где на секунду замечает свое отражение — слишком бледный, слишком напряженный.       Он выглядит так, будто едва держится.       Так и есть.       Туалет в конце короткого коридора. Там тише. Он открывает дверь и заходит.       Пахнет мылом и чем-то цветочным. Свет здесь мягче. Шейн хватается за край раковины, наклоняется вперед, смотрит на свое отражение.       Он выглядит нормально. Как всегда.       В этом и проблема.       Шейн неровно выдыхает, на секунду опускает голову.       Ты ведешь себя глупо, говорит он себе.       За спиной открывается дверь.       Шейн сразу выпрямляется.       В зеркале появляется Илья — пиджак расстегнут, с лица исчезла привычная легкая улыбка, в глазах сосредоточенность и тревога. Он тихо закрывает дверь и запирает ее.       — Эй, — говорит Илья.       Шейн сглатывает.       — Тебе не обязательно было…       — Знаю, — мягко отвечает Илья. Подходит ближе, останавливается позади, так близко, что Шейн чувствует его тепло, хотя они не касаются. — Но ты убежал.       — Я не убегал.       — Ты очень быстро ушел.       Шейн тихо выдыхает.       Они стоят так несколько секунд, жужжание ламп заполняет тишину. Илья внимательно смотрит на него через зеркало, собирая детали.       — Ты весь день странный, — наконец говорит он. — Тихий. Отдаленный. Ты избегаешь моих прикосновений, — Шейн сильнее сжимает край раковины. — Я что-то сделал? — голос Ильи становится ниже. Осторожнее. — Ты злишься на меня?       Шейн закрывает глаза.       — Нет, — говорит он. Открывает их, встречается с его взглядом в зеркале. — Нет, я не злюсь.       — Тогда что? — мягко подталкивает Илья. — Потому что это… — он неопределенным жестом указывает между ними, — это не мы.       Грудь Шейна болезненно сжимается. Правда упирается в ребра, просится наружу.       Он опускает взгляд на свои руки.       На левую.       На золотой ободок.       Молчит.       Илья прослеживает его взгляд.              Замирает.       Глаза опускаются на кольцо Шейна. Потом — на собственную левую руку.       Обнаженную.       Осознание накрывает его сразу.       Шейн видит это по секундам.       Как взгляд Ильи меняется, становится не рассеянным, а резким, цепким. Как между бровями появляется едва заметная складка. Как внимание сужается, фокусируется.       Потом он смотрит на свою руку.       Пальцы едва заметно сжимаются. Пусто.       Перемена почти неуловима.       И от этого еще больнее.       Плечи Ильи чуть опускаются, будто внутри что-то внезапно потяжелело. Лицо гаснет, улыбка исчезает так быстро, словно ее и не было. Губы приоткрываются — и закрываются снова, будто слова вдруг забылись.       У Шейна перехватывает дыхание.       Илья не обвиняет. Не отмахивается. Он просто смотрит на свою руку чуть дольше, чем нужно, большим пальцем машинально проводит по месту, где должно быть кольцо, словно кожа помнит его вес.       Поднимает взгляд.       В нем боль. Настоящая, незащищенная. Та, которую Илья почти никому не показывает. Глаза слишком блестят. Лицо нарочито спокойное — и от этого видно, сколько усилий это стоит.       — Я… — начинает он и замолкает. Сглатывает. — Я забыл. Утром. Я не… — он раздраженно и резко качает головой. — Я никогда не забываю.       Шейн кивает. Он не уверен, что сейчас сможет говорить.       — Прости, — говорит Илья сразу, искренне, делает шаг вперед, будто хочет коснуться Шейна, но останавливается, руки сжимаются в кулаки по бокам. — Любовь моя, прости. Я…       Шейн поворачивается к нему полностью.       Он видит все: складку между бровями, напряженные губы, слишком частое дыхание. Видит, как вина ложится на него — тяжело, без остатка. И от этого больнее, чем от самого забывания.       — Нам надо идти… но я знаю, — тихо говорит Шейн.       Илья моргает.       — Ты знаешь?       — Я знаю, что ты не специально.       Кажется, от этого Илье становится только хуже.

***

      За столом все продолжается так, будто их не было.       И это самое страшное.       Илья садится рядом с Шейном, осанка идеальная, улыбка вежливая. Смеется в нужных местах. Отвечает коротко, четко. Когда к нему обращаются напрямую, говорит без привычного размаха, руки сложены перед ним.       Шейн замечает это сразу.       Илья никогда не держит руки неподвижно.       Журналистка снова наклоняется, спрашивает про тренировки, про сезон. Илья отвечает спокойно, глядя вперед. Когда она активно жестикулирует, он не повторяет ее движений. Его руки остаются сцепленными. Сдержанными.       Кто-то шутит на другом конце стола. Илья улыбается, но улыбка не доходит до глаз. Слишком быстро гаснет.       В какой-то момент официант доливает ему воды, их пальцы случайно соприкасаются. Илья дергается.       У Шейна что-то болезненно скручивается внутри.       Илья наклоняется к нему и шепчет:       — Тебе холодно? — будто пытается вернуть все в прежнее русло, и набрасывает свой пиджак Шейну на плечи, хотя тому совсем не холодно.       Этот жест — как извинение, повторенное много раз.       Когда ужин наконец заканчивается, облегчение почти кружит голову.       Они встают, благодарят, прощаются, делают круг по залу. Илья осторожно держит ладонь на спине Шейна, словно сам хватается за это прикосновение. Шейн не отстраняется.       Они почти у выхода, когда их окликают:       — Илья! Шейн!       Молодой журналист, слишком рьяный, с цепким взглядом, уже поднимает микрофон.       — Быстрый вопрос перед уходом. В сети заметили, что сегодня вы были без обручального кольца. Есть ли правда в слухах о проблемах в отношениях?       Шейн чувствует, как Илья рядом каменеет.       Он открывает рот, чтобы ответить, но Илья опережает его.       — Никаких проблем нет, — говорит он, голос напряжен. — Мы женаты.       Журналист не отступает.       — Тогда почему…       Илья не отвечает.       И это так на него не похоже.       Потому что он всегда отвечает. На каждую шутку, на каждый укол, на каждый идиотский вопрос о себе, о Шейне, об их браке. Он такой. Яростный. Преданный. Защитник.       Но сейчас нет.       Вспышки бьют в глаза. Слишком ярко. Слишком близко.       Шейн делает шаг вперед.       — На сегодня все, — спокойно говорит он.       Они не ждут реакции.       И уходят.

***

      Дорога снова проходит в тишине. Она не неловкая, просто… тяжелая. Словно воздух между ними становится плотнее от всех невысказанных вслух слов.       Илья смотрит в окно, челюсть напряжена, руки сложены на коленях, но напряжены слишком сильно. Шейн уверенно чувствует себя за рулем, но сегодня чаще обычного проверяет зеркала, отмечает каждое движение Ильи, каждое изменение дыхания.       Он сворачивает на свою улицу. Паркуется на привычном месте. Двигатель глохнет. Они еще мгновение сидят, никто не тянется к ручке двери.       — Я сделал только хуже, — тихо говорит Илья.       Шейн поворачивает голову.       — Нет.       — Я не ответил журналистке. Теперь они подумают… — он замолкает, сглатывает. — Подумают, что что-то не так.       — Ничего такого не произойдет.       Илья молчит и смотрит на свои руки. Шейн тянется, накрывает их ладонью.       — Пойдем домой.       Илья кивает.

***

      Аня сразу же чувствует, что что-то не так. Она встречает их у двери, хвост виляет неуверенно, уши прижаты. Тычется носом в руку Ильи, потом в руку Шейна, тихо поскуливает.       — Все хорошо, девочка, — бормочет Илья, приседая к ней. Она лижет его щеку — настойчиво, встревоженно, — и он на секунду зарывается лицом в ее шерсть.       Шейн запирает дверь, кладет ключи на место и оборачивается.       Илья все еще сидит рядом с Аней. Одна рука чешет ее за ухом, вторая просто лежит на спине — будто он держится за нее.       — Воды? — спрашивает Шейн.       Илья качает головой.       — Сигарету?       Илья даже не улыбается в ответ. Шейн подходит, садится рядом. Аня, воодушевленная, пытается лизнуть и его.       — Эй, — тихо говорит Шейн, кладя ладонь Илье на спину. Тот не смотрит, только на автомате продолжает гладить Аню. — Поговори со мной.       — Я не знаю, что сказать.       — Что угодно, что поможет тебе почувствовать себя легче.       Илья поднимает взгляд. Глаза влажные, но слезы пока только накапливаются.       — Я причинял тебе боль, — просто говорит он. — Весь день. Теперь я это вижу. Я видел, что с тобой что-то не так, но был слишком глуп, чтобы понять причину.       — Ты не глупый.       — Глупый, — твердо возражает он. — Ты дистанцировался от меня, я заметил это, но не связал все детали, — он смотрит на свою левую руку. Пустую. — Я не заметил.       Шейн берет эту руку, держит в обеих своих.       — Я должен был сказать тебе.       — Почему не сказал?       Хороший вопрос.       — Не знаю, — честно отвечает Шейн. — Наверное, боялся, что это прозвучит глупо. Что я раздуваю ссору из-за пустяка.       — Это не пустяк, — голос Ильи ломается. — Ты знаешь, что нет.       Они замолкают. Потом поднимаются и идут в спальню.       — Мне нужен душ, — тихо говорит Илья. — Я чувствую себя… Надо в душ.       — Хорошо, — кивает Шейн.       Илья уходит в ванную, а он идет на кухню, наливает холодной воды со льдом — как Илья любит. Ставит стакан на тумбочку и начинает раздеваться.       Ему стыдно. Он чувствует себя таким идиотом, потому что его Илья… Господи, его Илья — особенный, и Шейн должен был понять, что абсолютно тупо держать все в себе; позволять этой теме весь день нервировать себя. А теперь из-за собственной глупости он сделал больно своему партнеру. Своему мужу. И теперь тот чувствует себя виноватым.       А Илья для него вся его чертова душа, а не просто партнер или муж.       Он единственный человек в мире, ради кого Шейн без колебаний сжег бы весь мир. Тот, кто даже сейчас — виноватый, разбитый, пытающийся смыть с себя тяжесть всего дня кипятком — остается самым прекрасным, что с ним случалось.       Дверь ванной открывается. Пар льется в спальню вместе с чистым запахом мыла и теплым, родным ароматом Ильи. Он ничего не говорит. Проходит по комнате, полотенце висит низко на бедрах, плечи все еще напряжены.       Не глядя на Шейна, он бросает полотенце на стул и забирается в постель, под одеяло, сворачивается на боку — будто это единственное место, где он может заземлиться.       У Шейна сжимается грудь.       Он любит его и таким.       Шейн медленно расстегивает запонки. Одну за другой. Вешает рубашку, снимает носки, оттягивает момент, чтобы не смотреть слишком пристально на силуэт под одеялом. На то, как сгорблены плечи. Они не расслаблены, как обычно.       Никто из них ничего не произносит. И это тоже нормально.       Но в конце концов матрас немного скрипит от движения Ильи, который прячет лицо в подушку и тяжело вздыхает. Комната кажется удушающе маленькой для них двоих, слишком напряженной под тяжестью того, что всплыло наружу.       — Прости, — нарушает тишину Илья.       Шейн замирает. Потом снимает ремень.       — И ты меня.       — Тебе не за что извиняться, — приглушенно отвечает он, не отрывая лица от подушки. — Ты что-то чувствуешь. И имеешь на это право.       — Илья…       — Я никогда не хотел сделать тебе больно.       Господи.       — Я знаю, детка.       — Я забыл, — голос ломается. — Забыл и заставил тебя чувствовать… — он сбивается. — Заставил сомневаться.       Шейн задыхается. Ему нужно как можно быстрее снять остатки одежды, потому что…       — Я теперь понимаю, — Илья приподнимается, глаза красные, стеклянные, теперь уже слезы скатываются по щекам. — Весь день видел, как ты отдаляешься, и не понимал, почему, а теперь понимаю и… — он комкает простыню. — Я ненавижу, что сделал это.       — Ты не специально.       — Но все равно сделал, — голос Ильи становится громче, но слова замедляются. — Ты — самое важное для меня. Ты — все. А я забываю кольцо, будто это ничего не значит, будто мы ничего не значим…       — Стоп, — перебивает Шейн. — Пожалуйста, прекрати так говорить, детка. Не будь к себе несправедлив.       — Я должен помнить. Я обещал, что никогда не забуду, и…       — Илья, — Шейн говорит это настолько твердо, что Илья замирает, рот все еще приоткрыт, глаза чуть округляются от строгой интонации.       — Ты ошибся. Вот и все. Ты забыл. Такое случается.       — Только не это.       — Даже это.       Илья смотрит так, будто не верит, что Шейн может быть таким мягким. Как будто он не заслуживает этого.       Шейну очень хочется заплакать. Потому что, боже, что он натворил?       Он как можно быстрее снимает штаны и складывает их, даже не задумываясь об аккуратности. Остается стоять у края кровати и нежно проводит по мокрым кудрям Ильи, успокаиваясь. Они мягкие, безопасные. Весь Илья, который подается навстречу, дарит ему это ощущение.       — Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя как раньше, — шепчет он. — Когда мы прятались. Когда притворялись.       У Шейна что-то рушится внутри.       Потому что он понимает. Он прекрасно понимает, что именно имеет в виду Илья. Те годы, когда нельзя было смотреть слишком долго друг на друга. Когда любовь была тайной, спрятанной под ребрами.       — Это не ощущается так, — тихо обещает он. — Не про прошлое.       — Я ношу кольцо не просто так, — говорит Илья. — Я боролся за то, чтобы носить его. А сегодня выглядело, будто я его выбросил.       Дыхание Ильи меняется и он отворачивается. Шейн узнает этот ритм. Знает, что он значит. Он двигается быстрее, чем Илья успевает осознать. Уверенно кладет теплые ладони на щеки Ильи, чуть притягивая его к себе.       — Эй, — тихо говорит он, — эй, посмотри на меня.       Илья пытается. Не может. Он вздрагивает, дыхание сбивается еще сильнее, становится поверхностным, как будто организм больше не помнит, как должны функционировать легкие.       — Илья, ты ничего не выбросил, — говорит Шейн, большим пальцем осторожно стирая слезу.       И тогда Илья действительно ломается. Рыдание вырывается внезапно. Он утыкается лбом Шейну в плечо, прямо в изгиб шеи, пальцы вцепляются в грудь, будто это единственная стабильность, оставшаяся у него.       — Я не хочу быть без тебя, — задыхается он. — Ни день. Ни час. Я ненавижу, как быстро это начинает ощущаться по-старому.       Шейн обнимает его полностью. И чувствует, как собственные слезы текут по щекам.       — Я знаю, — шепчет он, целуя волосы Ильи снова и снова. — Знаю, детка.       Они лежат так долго. Шейн держит Илью, позволяя слезам стекать по его шее, пока собственная усталость катилась по его лицу. Потому что он такой глупый. Такой по-идиотски тупой. Он устроил из ничего такую большую проблему, сделал больно любви всей своей чертовой жизни, а теперь плачет. Плачет, обнимая Илью.       И какой он теперь муж?       — Это я виноват, — выдыхает Илья. — Я должен был сказать сразу, как только заметил. Сразу, как только задумался о том, что с тобой что-то не так. Но я не посчитал это чем-то особенно важным. Я вечно так делаю, пока не случается что-то, что…       — Нет, — мягко, но твердо перебивает Шейн, приподнимаясь и стирая слезы с его щек. Он смотрит на лицо Ильи и узнает этот взгляд. Знает его слишком хорошо. — Мы не возвращаемся в прошлое. И я не страдаю так, как это было раньше.       Губы Ильи дрожат.       Шейн целует его мягко, уверенно, пытаясь выразить все, что не может сказать словами.       — Я должен был сказать, — продолжает он. — Я решил промолчать и позволил этому превратиться во что-то большее в мыслях, потому что не хотел выглядеть смешным. Не хотел, чтобы ты подумал, что я делаю из мухи слона, — он сглатывает. — Но это не было мелочью для меня. А значит, об этом нужно было сказать. Сразу.       — Так и есть, — кивает Илья.       — Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю, — он прижимается лбом к его лбу, их дыхания смешиваются. — Прости, что отстранился, вместо того чтобы приблизиться. И за то, что заставил тебя чувствовать себя виноватым, хотя ты ничего не сделал, — Илья судорожно выдыхает, сжимая пальцы на груди Шейна. — Ты не потеряешь меня из-за забытого кольца или из-за одного плохого дня. Ты вообще меня не потеряешь, — Илья снова рыдает, но уже по-другому. Как будто в этих звуках есть облегчение. — Я здесь, — добавляет Шейн. — И буду говорить, если что-то задевает. В следующий раз. Обещаю.       — Я тоже, — шепчет Илья. — Мы не держим внутри. Это больше не мы, любовь моя.       — Не мы.       Они лежат так еще долго. Пока Илья не касается его бедра — и Шейн понимает. Сдерживает улыбку, стягивает белье, не отпуская его. Илья устраивается поверх него, кожа к коже, придавливая половиной веса, будто так мир вокруг них становится реальнее. Рука Шейна снова находит путь к влажным волосам Ильи, пальцы медленно и ритмично перебирают пряди так, как всегда успокаивает их обоих.       — Я нашел кольцо, — тихо говорит Илья. — В ванной. У раковины.       — Да?       — Снял утром, когда умывался. И забыл надеть, — вина снова проступает в его взгляде.       Шейн целует его.       — Я люблю тебя.       Глаза Ильи снова наполняются слезами.       — Я тебя не заслуживаю.       — Заткнись.       — Не заслуживаю.       — Заслуживаешь, — Шейн дважды мягко чмокает его в губы. — А теперь перестань быть придурком по отношению к моему мужу.       — Твой муж — придурок, — слезливо хмыкает Илья.       — Мой муж устал и слишком строг к себе.       — Может, немного.       — Определенно много, — Шейн целует его еще раз. В щеку. В лоб. В изгиб верхней губы. — Я люблю тебя.       — Я люблю тебя, — бормочет Илья, уже засыпая. — Ты вся моя душа.       У Шейна в груди становится тепло. Правильно. Он притягивает его ближе, чувствует, как дыхание выравнивается, а тело тяжелеет. Шейн не может сдержаться, чтобы не поцеловать мужа в макушку еще раз. Или два.       Илья ничего не говорит. Только прижимается чуть ближе к шее мужа и начинает засыпать.       И на левой руке Ильи снова блестит золотое кольцо.       Шейн подносит его руку к губам, чтобы поцеловать.       Он — его. Всегда его.       А после Шейн быстро и без лишнего вороха мыслей в голове засыпает под звук дыхания Ильи.