Баллада о поющих змеях

Озеро лежало в низине, окружённое невысокими холмами, поросшими молодым лесом. Вода была такой прозрачной, что у самого берега можно было разглядеть каждый камешек на дне и каждую проплывающую мимо мелкую рыбёшку. Цвет её менялся от бледно-бирюзового у песчаной отмели до глубокого лазурного там, где начиналась глубина. Солнце светило сквозь толщу воды, и на песчаном дне плясали золотистые блики. Луг спускался к самой воде пологим склоном. Зеленая трава уже поднялась. Из неё торчали белые цветы, которые ветер заставлял клониться то в одну, то в другую сторону. Кое-где среди зелени желтели головки одуванчиков. Высоко в небе заливался жаворонок, и его трель падала тонкими нитями, вплетаясь в тишину и в девичий смех, что доносился от воды. — Смотри какие ровные получаются! — сквозь смех крикнула Вальбурга, когда её камень сделал несколько блинчиков на воде. — Превзошла учителя! — выпалила в ответ Тейя, придерживая руками подол белой узорчатой юбки. Девушки сняли туфли и, задрав подолы, брызгались холодной водой, которая к маю ещё не успела прогреться. Картина, что предстала перед ним, была омерзительно совершенной, что казалось: закрой глаза, а потом открой — и увидишь перед собой хмурое лондонское небо, разорванное маггловскими бомбами. Где-то в глубине души, стыдливо разливалось чувство свободы. Это было ошибкой. Он знал это ещё до того, как её смех врезался в воздух, до того, как вода взлетела вверх и разбилась о её руки. Знал, когда увидел, как она снимает туфли — небрежно, будто не понимает, что каждый её жест теперь запечатлевается где-то глубоко под его рёбрами, и выжечь это оттуда будет невозможно. Лучше умереть, чем видеть такое перед собой! Но он не мог отвести взгляд. Она смеялась, запрокидывала голову, и капли с её волос разлетались по воздуху, а солнце застревало в них на миг, прежде чем они падали вниз. И всё же он никогда не видел её такой счастливой. Он ненавидел это слово, оно было из лексикона идиотов, но иного сейчас он подобрать не мог. Серебряная нить в сумерках, свет, который не подчинялся ни одному заклинанию, которое он знал. Волосы, платье — всё это источало запах, от которого хотелось сделать глупость. Голос — музыка, это тоже было глупым сравнением, но правдивым. Том Реддл умел признавать свои слабости. Это было его сильной чертой: выявить изъян, вырезать его, как гниль, и стать совершеннее. Но то, что разрасталось сейчас в лёгких, не походило на изъян. Это было что-то новое, что он не мог проанализировать, не мог контролировать. И Волан-де-Морт испугался. Ветер тронул его волосы, обнажил глаза, которые он сам не заметил как прищурил. Солнце светило сквозь листву и тени от веток плясали на его расслабленных плечах. Он чувствовал себя предателем. Предателем великого дела. Нет, этого не могло быть! Ладно, если бы не справились такие, как Омфрий, но Том Реддл привык контролировать всё вокруг. Он был существом, которое держит в кулаке судьбы, который не опускается до… до этого. И всё же… Он всегда знал, что чувства связывающие мужчину и женщину — это рычаги, не более. Удобная иллюзия для тех, кто боится власти. Но как можно было верить в эти холодные рассуждения, когда сейчас он чувствовал, что способен завоевать мир, раздавить каждого, кто встанет на пути, если только она продолжит танцевать перед ним. Он уперся затылком в кору дерева, хотел было отвести взгляд от чарующей спереди картины, но не смог. Что же в эту минуту случилось бы с Мальсибером, если даже Том не мог не признать, что девушки были до безумия красивы? А ведь обычное возбуждение сменилось восхищением, когда она пригласила их со Слизнортом в Визенгамот, в качестве поддержки. Он думал о том, сколько людей в том зале готовы сделать всё, что она скажет. Ему было непростительно сладко осознавать, что сама Добринг сделает всё, что скажет он. Тому Реддлу нравилось то пьянящее чувство, что она принадлежала ему во всех смыслах: близкий друг, родственник, враг, любовник. Он испытывал гордость от того, что в его руках была жизнь этой хрупкой змейки. Которая, как он начинал понимать, могла его отравить в любой момент. — Так, мне срочно нужно что нибудь съесть, — проговорила Вальбурга, которую Том даже не заметил из-за потоков своих мыслей. — Попробуй эти рулетики с сыром, — Тейя указала на деревянную коробочку в корзинке. Она быстро обула плетеные босоножки и завязала волосы в тугой небрежный пучок. Том слегка оттолкнулся от дерева и покосился на двух девушек: их мокрые юбки кое-где прилипали к ногам, слегка просвечивая. Он быстро отвёл взгляд, делая вид, что отряхивает прилипшую к манжете травинку. — Я бы осталась здесь навсегда, — мечтательно протянула Блэк, кладя в рот кусок ветчины и откидываясь на ствол бука. Том повернул голову и хмыкнул. Тейя жила в одном из самых живописных мест, какие он видел, спорить с этим было бессмысленно. Но сам он здесь жить бы не смог. Деревенская глушь, сколько ни любуйся видами, не имела за собой будущего. И ещё его слегка раздражало чувство, что за ним следят — через эти дурацкие цветочки и гладкие камушки на берегу. — Да, я благодарна судьбе, что выросла здесь, — Тейя бросила тоскливый взгляд на озеро. — Но мне всё равно чего-то не хватает. Странное чувство облегчения и…трепета разлилось в его груди. Он не успел понять, откуда оно взялось. — Чего же тебе может не хватать? — возмущённо спросила Вальбурга, приподнимаясь на локтях. — Приключений, — ответила Добринг, улыбнувшись. — Или адреналина. — Я ожидала примерно такого ответа, — Вальбурга снова легла на траву, скрестив руки на животе. — Чего ещё ждать от студентки Дурмстранга? Том поёжился. Вопреки их близким отношениям, он почти ничего не знал о её прошлом. Последнее слово странным свечением пронеслось у него в голове, и он слегка прокашлялся, прогоняя наваждение. — Как вообще ты решила учиться там? — спросила Блэк. — Мне письмо пришло, — просто ответила Тейя, пожав плечами. Том заметил, как слегка дрогнули её ресницы. — Значит, тебя изначально зачислили туда, — заметил он, отпивая глоток прохладной воды. — Возможно. Ветер снова всколыхнул зелёную траву, и Том подумал о том, что если бы он рос со своей семьёй? Ведь не чувствовал к Тейе зависти или ненависти за то, что её судьба сложилась так, что сознательную жизнь она провела среди любящих людей. Будь его мать жива, они, скорее всего, побирались бы или жили на улице. Может быть, они ютились в такой глуши, что даже письма или тот же Дамблдор никогда бы его не нашли. Скорее всего, он вырос бы жалким человеком — без денег, без веры в будущее, с постоянной жалостью к матери и к себе самому. Том сомкнул челюсть, представив это зрелище. Всё-таки все находятся там, где должны быть. У Добринг появилась возможность научиться доверять — и, как следствие, быть уязвимой. Возможность, которой у него никогда не было. И он вдруг понял, что не хочет, чтобы у неё её отняли. Несмотря на все её возможности, на альтернативу, которую она имела, даже после стольких лет «молчания» она выбирала его. И он чувствовал себя от этого не униженным, а… исключительным? — Ваши родные ничего не писали? Они не против, что вы здесь? — спросила Тейя, будто прочитав его мысли. Том машинально поставил ещё одно невербальное заклинание защиты — на всякий случай. — Думаю, письмо Слизнорта их убедит, — отозвалась Вальбурга. — Да и к тому же я уже совершеннолетняя. — Мои родственники не будут беспокоить меня по таким мелочам, — спокойно ответил Том. Отмалчиваться в этот раз не хотелось. Всё снова погрузилось в тишину. Его затылок коснулся шершавой коры, и он запрокинул лицо вверх, глядя туда, где в вышине сплетались ветви. Чем выше, тем стволы ветвились, разбегались в стороны, образуя причудливый узор, похожий на переплетение рук или корней, вывернутых наизнанку. Ветер раскачивал ветви, и вместе с ними двигались тени. Иногда ветер бросал вниз сухую ветку, она кружилась, цеплялась за другие и падала к его ногам. — Я хочу стать художницей, — внезапно заявила Вальбурга. Том перевёл на неё недоумевающий взгляд. — Правда? Это же замечательно! — оживилась Добринг. — Да, я уже давно к этому присматриваюсь. Раньше хотела работать в министерстве, но, побывав там, поняла: это вообще не моё. Я бы не смогла выносить всех этих идиотов. — Она бросила быстрый взгляд на Тейю. — Прости. — Я понимаю, о чём ты, — кивнула та. — Рисовать портреты, запечатлевать жизнь, — Вальбурга говорила, как Слизнорт. — Мне кажется, это такое же волшебство, как фотография или музыка. Том едва удержался от того, чтобы не закатить глаза. Да уж, видимо, яд Добринг проник даже в аскетичную Блэк. Хотя, когда он будет править миром волшебников, возможно, закажет у Вальбурги пару портретов. Пусть висят в каждом доме. Мысль была ироничной, но внутри вдруг зародилось странное чувство тоски. От того, что у Тейи он ничего заказать не сможет. Он посмотрел на неё. Она сидела к нему вполоборота, и он видел только её профиль — размытый, потому что она постоянно двигалась, смеялась, запрокидывала голову, поправляла выбившуюся прядь. Волосы были собраны на затылке в небрежный пучок, и этот пучок колыхался в такт её телу. Она размахивала руками, объясняя что-то Вальбурге, и пучок качался, смещался, терял форму, но она его не поправляла. Тут одна прядь упала на её лицо, закрыла глаз. Тейя сдула её, не переставая говорить, и прядь взлетела, крутанулась и снова упала. Он перевёл взгляд на Вальбургу и на её лице было то же выражение, которое он, наверное, сейчас имел сам. Беззащитность.

***

— Гобс, ну-ка, помоги мне их сфотографировать! — заявила Пернелла, слегка пошатываясь из-за своего пухлого живота. Том поймал себя на мысли, что если бы она упала, то ещё несколько секунд подпрыгивала бы на земле. С ним явно происходило нечто странное. Может, его отравили теми вкусными булками? Потому что он испытывал укол стыда от того, что смеялся над этой женщиной. Самую малость, но испытывал. — Я сейчас настрою, а ты включишь, — пробормотала Тейя, пытаясь наладить старый фотоаппарат. — Жаль, что здесь нет Лейлы. Что-то жалобно щёлкнуло, и Добринг вскрикнула: — Чёрт! — Юная леди! Что это за выражения?! — взвизгнула Пернелла, оборачиваясь к ней. — Просто заело! — Тейя смущённо поправила прядь, выбившуюся из пучка. Гобс, стоявший в стороне, издал звук, похожий на фырканье, и сделал шаг к аппарату. Вальбурга, наблюдавшая за всей этой сценой, прикрыла рот рукой, чтобы не рассмеяться. — А ну-ка дайте сюда, — сказал Гобс, появляясь перед Тейей так внезапно, что она едва не выронила аппарат. Он ловко подхватил его своими узловатыми пальцами, покрутил, заглянул в объектив и неодобрительно покачал головой. — Гобс разберётся. Гобс всё умеет. — Ты же его сломаешь! — запротестовала Добринг. — Гобс не ломает. Гобс чинит, — буркнул эльф и, прежде чем кто-то успел возразить, щёлкнул каким-то рычажком, зачем-то дунул в объектив и, удовлетворённо кивнув, протянул аппарат обратно. — Работает. — Правда? — Добринг неуверенно взяла его, поднесла к глазу и нажала на кнопку. Затвор щёлкнул. — Точно. Спасибо, ты молодец! — Гобс молодец, — констатировал эльф. Пернелла, уже успевшая забыть про недавнее возмущение, захлопала в ладоши. Соленн взяла фотоаппарат и встала напротив собравшихся. — Ну вот и чудненько! Становитесь все вон там, у дерева. Том, милый, не прячьтесь, выходите вперёд. — Я не прячусь, — ответил Том, но сделал шаг вперёд, оказавшись рядом с Добринг. — Ах да! — Пернелла всплеснула руками и, придерживая свой объёмный живот, двинулась к ним. — Давай сюда, я сама. — Ты справишься? — усомнилась Соленн, наблюдая, как сестра неуклюже перебирается через корни. — Лучше тебя, — парировала Пернелла, забирая фотоаппарат. — Гобс, подсвети! Гобс, до этого стоявший в тени, щёлкнул пальцами, и над головами собравшихся замерцал мягкий золотистый свет. — Вот теперь порядок. Замрите! Щелчок затвора прозвучал громко в наступившей тишине. Из аппарата вылетело облачко серебристого дыма, и Пернелла, вытащив ещё тёплую фотографию, помахала ею в воздухе. — Надо будет проявить. Так, дорогие мои, теперь все в столовую! — Пернелла говорила очень быстро и звонко, что у Тома иногда закладывало уши. Фотографироваться он не любил. Ведь, когда пройдет время, то на эти фотографии могут смотреть те, кому этот момент не принадлежит. Любой мог взять его изображение, рассматривать часами, находить изъяны. Том не выносил мысли, что кто-то обладает властью над его обликом. В приюте Вул фотографировали редко, но если фотографировали, то всегда для казённых бумаг. Эти снимки потом уходили в папки и в картотеки. Том ненавидел эти изображения. И придет время, он уничтожит все эти фотографии, включая снимки на полке Слизнорта. На ужин стол был накрыт с вычурной торжественностью. Скатерть, вышитая по краю мелкими васильками, спускалась почти до самого пола, скрывая ножки стола, и при каждом движении руки или локтя ткань колыхалась, открывая и снова пряча тёмное дерево. Первым, что ударило в нос, был запах жареного лука и трав. Он шёл от огромной глиняной миски, которую Пернелла поставила в центр стола: там золотилась запечённая курица, вся в поджаристой корочке, с прозрачным соком, собирающимся на дне. Кожица на ней была такой хрустящей, что, казалось, треснет от одного взгляда. Вот она ещё одна человеческая слабость, ведь даже у Тома сжимался живот и во рту появлялись слюни. С другой стороны стола высилась горка тонко нарезанного ржаного хлеба — с хрустящей коркой, с мелкими дырочками в мякише. Пернелла носилась вокруг стола, пододвигала то одно, то другое с помощью палочки, подкладывала добавку, не спрашивая, — потому что для неё отказ от еды был равен отказу от заботы. Поэтому Тому приходилось, не без удовольствия, подвигать тарелку к тучной женщине. — У вас потрясающая еда и вы прекрасная хозяйка, — проговорил он особенным, чуть слащавым тоном. Пернелла улыбнулась, и Том отметил про себя, что она из тех женщин, которые не лезут с объятиями. Это ему нравилось. Он терпеть не мог, когда его трогали без разрешения. — Спасибо, мой мальчик, — отозвалась она и щедро наложила ему картофельного пюре, на котором тут же растаяли лужицы масла. — У нас Кикимер совсем не так готовит, всё более пресное, — проговорила Вальбурга и элегантно потянулась за стаканом с соком. — Рядом с нами живут фермеры, делятся рецептами, а потом Гобс их переделывает под нас, — сказала Соленн, разрезая курицу. — Если хочешь, я попрошу его поделиться с тобой некоторыми. — Благодарю, но боюсь, моей матери такая вкусная еда не понравится, — с тоской в голосе ответила Блэк. Он взял вилку, но вместо того чтобы начать есть, краем глаза скользнул по Тейе. Он смотрел, как она раздвигает пюре ложкой: сначала проводит черту, разделяя жёлтую горку на две неровные половины. Потом разравнивает одну из них тыльной стороной ложки, так что маслянистая гладь становится ровной. Потом принимается за вторую половину — отделяет маленький кусочек, сдвигает его к краю тарелки, туда, где уже лежит нетронутый хлеб. Он нахмурился. Внутри что-то кольнуло. Том вдруг увидел перед собой не ту Добринг, которая покоряла залы Визенгамота, а маленькую девочку из приюта. С косичкой, заштопанными балетками и привычкой растягивать еду на тарелке, чтобы казалось, будто её больше, чем есть на самом деле. Чтобы никто не заметил, что она почти ничего не съела. Аппетит пропал. Он отодвинул тарелку. — Что-то не так? — спросила Пернелла, заметив его жест. — Всё отлично, — ответил он, возвращая на лицо вежливую улыбку. — Просто сыт. Вы меня перекормили! Пернелла рассмеялась.

***

Небо над головой было таким чистым, что кружилась голова. Млечный Путь проходил через зенит широкой, бледной лентой, и в ней звёзд было так много, что небо казалось не чёрным, а тёмно-синим. Где-то в траве за домом заливались сверчки. Первых светлячков он заметил на краю луга, там, где трава переходила в лес. Они загорались и гасли вразнобой, короткими зелёными вспышками. Потом один подлетел ближе — к крыльцу, к перилам, — и Том увидел, как он висит в воздухе, покачиваясь, как маятник. Время давно стало поздним. Он тихо сидел на крыльце за домом и всматривался в ночной луг. Всё это было ему чуждо: окунать ноги в прохладную воду, сидеть на траве и есть свежеиспечённые булки, искренне смеяться и наслаждаться природой. Чувства были схожи с первыми днями в Хогвартсе, хотя нет — вообще не похожи. То была надежда, а это — свобода. Ему нравилось засыпать здесь, потому что ему снились хорошие сны, а не кошмары, от которых потом болела голова. Наверное, всё дело было в воздухе и атмосфере приторного уюта. Он впервые по-настоящему радовался жизни. Сзади скрипнула половица, и Том мысленно выругался. Он был уверен, что дом уже спит. Том резко обернулся и увидел Тейю в белой сорочке и не заметил, как приоткрыл рот. Её белая кожа просвечивала сквозь шелк. Лунный свет обтекал фигуру так, будто она сама была его источником. Пальцы ног, маленькие, с аккуратными ногтями, чуть розовели на холодном полу. Том поежился, понимая, что выглядит сейчас точно также как Омфрий, у которого из-за рта текла слюна, как только Добринг появлялась в его поле зрения. — Ты чего не спишь? — сонно проговорила она и потерла глаза. — Захотел подышать свежим воздухом. — Можно мне тоже? — робко спросила Тейя и Том не смог ей отказать. — Садись. Белая сорочка была длинной, до щиколоток, и невесомая ткань скользила при каждом её движении, то прилипая к телу, то снова опадая. Она аккуратно опустилась рядом. — О чем думаешь? — спросила Добринг и посмотрела на него. Том взглянул на правильные черты лица, на круглый подбородок, на точеные ноздри правильного носа, на нежные уши, похожие на маленькие раковины, разглядывал ее лоб, низкий, широкий, красивый, вьющиеся волосы, падающие вниз волной, дугообразные, правильные брови и длинные загнутые ресницы. Тишина затянулась. — Если честно, то ни о чем, — взяв себя в руки проговорил Том, не отводя взгляд. — Ух ты, странно, — усмехнулась Тейя и её глаза стали вдруг ярче. — Да, со мной не часто такое бывает, — Том сглотнул и отвел взгляд. — Прости, если спрошу что-то личное, — она подняла голову к звездам. — Ты живешь с родственниками отца? Вдруг облако закрыло луну, стало темно, воцарилась глубокая тишина. Даже сверчки как будто перестали звенеть. Тишина становилась все томительнее. — Я думал, что ты поняла, мне неприятно об этом говорить, — строго сказала он и сжал губы. Почему она позволяет себе такое спрашивать? Том ещё не настолько обезумел, чтобы раскрыть ей то, что до сих пор живет в поганом приюте… — Всё, закрыли тему, — быстро проговорила Тейрис и подвернула край сорочки под босые ноги. — Тебе здесь нравится? — Да. — Ты можешь летом приезжать ко мне, если хочешь, конечно, — замялась она. — Моим тетушкам ты очень понравился. Хотя они мужчин вообще не жалуют. Он удивился её такой внезапной нежности. — Я им понравился больше Слизнорта? — перевал он всё в шутку, не до конца понимая серьезности её слов. — Однозначно, — хохотнула Тейрис и опустила голову. — Спасибо за приглашение, Тея, — отозвался Том и вновь посмотрел на неё. Внутри сердце застучало с новой силой. Какое же это было ужасно-приятное чувство! Что она с ним сделала? Скорее всего отравила ещё в Визенгамоте. — Спой что нибудь, — слова вырвались раньше, чем он успел подумать. — Серьезно? Ты просишь меня спеть?! — недоуменно спросила Тейя и скривилась в странной гримасе. Ему стало неловко. — Да, а что такого? — он пытался унять приятную тяжесть в груди. Тейя ещё несколько секунд смотрела в его глаза, и наверное не увидев там насмешки, выпрямилась и начала петь. Стихла тропинка, и путь позади. Ляг на опушке, закрой же глаза. Месяц устал — в облака уходить, Тихо шуршит за рекою лоза. Ветер неслышно траву теребит, Сон прилетает на мягких волнах. Пусть он тебя от тревог защитит, Станет светлее в усталых глазах. Она пела какую-то колыбельную и Том не знал, сама ли она её сочинила или же где-то услышала, но Том сам почувствовал, как расслабился. И ведь правда, он никогда не видел её такой обычно-красивой, как в эту ночь. Том повернул голову и успел увидеть, как огненная нить прочертила небосвод, разрезая его пополам, на мгновение став ярче луны. Падающая звезда, догадался он. Кто-то явно над ним смеется. Спят уже птицы, и спит тишина, Ночь наступает на цыпочках к нам. Пусть же тебе тишина и луна Самые добрые даруют сны. Он всегда присматривался к волшебникам, внимательно их изучая. Слова слетали с их губ как мертвые жучки. Не у многих, наверное даже ни у кого, как у Тейи, слова были похожи на разноцветных бабочек, от которых у него дух захватывало. Что за идиотские сравнения? Ему ещё бы пустить слезу, для пущей драматичности. — Красиво поешь, хотя, я тебе вроде уже говорил, а ты тогда набросилась на меня с палочкой, — пытался разрядить обстановку Том. — Потому что ты подслушивал! — возмутилась она и наверху что-то скрипнуло. Они подняли головы и затихли. — Если твои родственницы увидят нас в таком виде, то нравиться я им перестану, — усмехнулся он и медленно поднялся. — Уходим. — Подожди, — сказала она, медленно вставая, и Том галантно протянул ей руку. Само совершенство! Она замешкалась и достала из кармана маленький свёрток. — С прошедшим днём рождения, — проговорила она и развернула ткань. — Знаю, что поздно, но с подарком я определилась только сейчас. Внутри лежала маленькая брошь с изображением черепа, из которого выползала змея. Она была сделана в довольно простой технике, но от этого выглядела ещё более привлекательно. — Ты сказал, что тебе понравился этот знак, и я решила попросить Гобса, чтобы он сделал такую штуку, — она замялась, явно нервничая. — Довольно мрачно, конечно… — Спасибо, — просто сказал он, проводя пальцем по изделию. Как же ему было плохо от мысли, что она погибнет! Ему срочно нужно было покинуть это место и навсегда вычеркнуть её из своей жизни, иначе это всё зайдёт слишком далеко. Хотя, если думать о том, что в конечном счёте её всё равно не станет через год-два, то всё становится даже проще! Можно позволить себе несколько расслабиться рядом с ней, а потом даже заручиться доверием в Министерстве и прожить следующий год, находясь с ней в близких отношениях. Всё равно конец очевиден — она не встанет у него на пути в любом случае. Ведь он уже терял её, и это дало ему такую подпитку, что через год в Хогвартсе все ходили по струнке только по одному его слову. Так или иначе, её будет ждать один конец, а для него это будет хорошим началом. — Тейя, — шепнул он. — Том? — шепнула она в ответ. Он прикрыл налившиеся свинцом веки, стараясь дышать глубоко и ровно, избегая встречи с её потемневшим взглядом, устремлённым на его приоткрытые губы. Как же тщетно он убеждал себя, что ему не нравилась эта запретная близость с девушкой. Том вздрогнул, когда её рука скользнула по его груди и остановилась там, где сердце отбивало четкий ритм. Он почувствовал как она вдохнула глубже, и от этого его сердце ударило где-то в горле, горячей волной разгоняя кровь. — Тейя, не испытывай меня, остановись. — Я доверяю тебе, хочу, чтобы ты знал, — она отстранилась, сделав шаг назад. — Правда? — Да, и ты прав, — она облизнула губы и отвернулась. — Они могут нас увидеть. Идем спать, Том. Она быстро развернулась и прошла вдоль дома, на углу свернув и оставив после себя разгорячённого Тома. Тепло, которое она только что посылала через него, заставляло его бороться с ухмылкой и румянцем на лице.