Это всегда были вы

Арсений внимательно рассматривает полотно с чудным названием «Великие и величайшие». На картине изображены два статных коня среди колосьев пшеницы, и Арсений решительно не понимает, почему работа называется именно так. У Антона Андреевича всегда что-то странное происходит с названиями, но Арсений не жалуется – он коллекционер, куда интереснее его взору смотреть в глубь произведения и по достоинству оценивать буйство цвета и реализацию, нежели подписи. Тем более Антон Андреевич ему непременно расскажет, в чем смысл, если Арсений спросит. Просто Арсений не спрашивает – пока у него предостаточно тем для разговоров с именитым художником. Вот станет он старым, тогда, возможно, фантазия его иссякнет и можно будет вести беседы о философских названиях и тайных смыслах. То, что они с Антоном Андреевичем Шастуном продолжат общение и в старости, почему-то не вызывает никаких сомнений. Арсений усмехается собственной самонадеянности и, наконец, возвращает свое внимание к Дмитрию Темуровичу, старшему смотрителю своей галереи. – Знаете, что я думаю? Нам нужен… Договорить он не успевает, в зал заглядывает Светлана:  – Арсений Сергеевич, там прибыл Александр Владимирович, провести его к вам в кабинет? – Что ему нужно? – Арсений переводит взгляд на Дмитрия Темуровича. – Полагаю, принес полотна, которые вы договорились у него приобрести. – Точно-точно, – задумчиво кивает Арсений. Как не вовремя. Александр Владимирович обладает таким раздражающим свойством появляться ровно тогда, когда не надо. Арсений, собственно, и на покупку его работ примерно таким образом и договорился. Нет, полотна в общем-то интересные и неплохо разнообразят репертуар в Свободном зале, но все же, Арсению как истинному и искушенному коллекционеру куда интереснее находить работы самостоятельно, а не когда ему навязывают их вместе с настойчивыми знаками внимания. – Да, проводите его в кабинет, – отвечает он Светлане и обращается к Дмитрию Темуровичу:  – Вот здесь, – Арсений указывает на место рядом с полотном «Великие и величайшие», – разместите новую работу Антона Андреевича, а вот эти две пока уберите. Нужно подготовить второй зал для его работ, на следующей неделе он принесет еще два полотна. Думаю, подойдет Зеленый зал. – Но там же сейчас… – недоумевает Дмитрий Темурович, но Арсений его перебивает: – Разве я недостаточно четко выразился? – ему самому не нравится собственное раздражение, но все встречи с Александром Владимировичем постоянно вводят его в такое состояние, и предстоящая – не исключение. – Распорядитесь подготовить Зеленый зал. И не сочтите за грубость, но я прекрасно помню, кто там висит. Переместите их в Красный зал. Дмитрий Темурович качает головой и явно воздерживается от колкого комментария. Они давно друг друга знают, и их связывают не только деловые, но и дружеские взаимоотношения, поэтому тот очевидно безошибочно считывает настроение Арсения и предпочитает не спорить. – Хорошо, распоряжусь. Вам нужна помощь с приемкой полотен?  – Нет, это будет быстро, но будьте готовы выписать господину Шульгину гонорар.  – Но вы же и сами можете, – бросает лукавый взгляд Дмитрий Темурович. – Антону Андреевичу точно выписывали на позапрошлой неделе. Арсений закатывает глаза и фыркает: – Ну вы сравнили тоже… Он кивает и направляется в сторону своего кабинета, звонко стуча каблуками ботинок. Его давно уличают в каком-то особом отношении к Антону Андреевичу, и Арсения это, право, смешит. Как можно уличать в том, чего он даже не скрывает? Господин Шастун – невероятно талантливый художник, очень сговорчивый, когда дело касается продажи полотен, почему бы Арсению не быть к нему расположенным? Да и к тому же, Антон Андреевич невероятно хорош собой, развлекает Арсения своей компанией по возможности и, что греха таить, очень – нет, очень-очень – Арсению нравится. К счастью, Арсений не склонен эту симпатию драматизировать: ведь не будь Антон Андреевич так увлечен живописью, давно бы женился. А Арсений в этих вещах никогда не ошибается – чутье его остро и точно в таких случаях. Нет, с Антоном Андреевичем все понятно, поэтому эта несбыточная симпатия никак не мешает Арсению наслаждаться его обществом. – Арсений Сергеевич, очень рад вас видеть, – Александр вскакивает с кресла, как только он входит в кабинет. – Принес работы, которые мы успели обсудить… – Да-да, – сухо бросает Арсений и сразу же начинает проверять полотна. К этой части процесса он относится скрупулезно, потому что очень важно не только заполучить интересную работу, но и убедиться, что она сможет быть достоянием общественности и через много-много лет. Поэтому Арсений с особой тщательностью проверяет отсутствие кракелюр, осыпи краски и пятен, а также состояние подрамника. И только после этого достает акт передачи и заполняет его, вписывая названия и присваивая картинам инвентарные номера. Вот у Александра, к слову, с названиями все просто. Подписано «Пожарище» – и на полотне изображен старик у обломков испепеленного дома. Подписано «Крестьянин в поле» – и изображен мужичок в поле, с отчаянием глядящий на побитую градом ниву. Никаких загадок и вопросов картины после себя не оставляют, правда и очков Александру Владимировичу в глазах Арсения не добавляют тоже. Но с точки зрения живописи это весьма хорошие работы. Арсений заканчивает с описью и передает Александру документы: – Подпишите вот тут и вот тут. Тот даже не вчитывается, ставит свою аккуратную маленькую подпись и поднимает взгляд на Арсения, намереваясь что-то сказать. – Отлично, – опережает его Арсений, – гонорар вам выпишет Дмитрий Темурович, а Светлана вас к нему проводит. Он улыбается своей дежурной улыбкой на всякий случай, но Александр Владимирович продолжает стоять и смотреть на Арсения с широко раскрытыми глазами. О нет, все как всегда. – Что-то еще? – помогает ему Арсений, иначе это никогда не закончится. – Да… – прокашливается Александр и ускоренно моргает. – Портрет. Кхм… Я бы хотел обсудить с вами возможность написать ваш портрет… – голос его звучит так неуверенно, что Арсению его даже жаль. – Ой, замечательная идея, но, боюсь, в ближайшие несколько месяцев я буду чрезвычайно занят делами галереи, поэтому давайте вернемся к этому вопросу в другой раз, – Арсений даже не врет: у них с Дмитрием Темуровичем все распланировано на полгода вперед. Но господин Шульгин снова поднимает на него взгляд и смотрит своими щенячьими глазами, не произнося ни слова. Боже, Арсений явно зря с ним возится – нужно давно было дать ему понять, что все его попытки бессмысленны. Но прямо сейчас совсем не хочется объясняться, да и некогда, некогда. Поэтому Арсений снисходительно вздыхает: – Хорошо, давайте я подумаю, что можно с этим сделать, и дам вам знать. – Спасибо большое, – на лице Александра расплывается такая огромная и неестественная улыбка, что Арсению даже жутко становится. Тот по-прежнему не двигается, и, чтобы прервать наконец это неловкое взаимодействие, Арсений сам направляется к двери и дает указания Светлане. – Всего доброго, Александр Владимирович, – прощается он нарочито вежливо. – Еще раз огромное вам спасибо. Надеюсь, скоро увидимся. «Это уж вряд ли», – думает Арсений. В отличие от Антона Андреевича, Александр несбыточным и гипотетическим не является: с ним и его намерениями Арсению тоже давным-давно все понятно. Но из-за этого же, пожалуй, Александр не был ему интересен. Ну, не только из-за этого – у Арсения действительно много работы, а каких-то разовых веселых встреч Александр Владимирович явно не поймет и продолжит таскаться к Арсению со своими полотнами, предложениями и вдобавок еще и надеждой на что-то большее, и если последнее Арсений своей проблемой не считает, то постоянно покупать у него работы он не может. Это неразумно, галерее требуется разнообразие. И вообще, если уж нет времени устраивать свою личную жизнь, определенно лучше любоваться зелеными глазами и очаровательными кудрями несбыточного Антона Андреевича, чем лобызаться непонятно с кем.

***

Арсению давно следовало заняться составлением завещания, но руки добрались только сейчас. Нет, он ни в коем случае не собирается умирать в ближайшее время, но лучше перестраховаться и не рисковать судьбой галереи. Понимая важность развития музея как живого организма, Арсений прописывает требование, чтобы на проценты с капитала, который он оставит, его последователи продолжали пополнять коллекцию. При этом важно четко описать условия и правила, чтобы с ростом коллекции не менялся ее характер. И в этих формулировках и определениях Арсений сегодня плавает. А ему еще предстоит назначить последователей и описать критерии подбора смотрителей. Нет, он явно выбрал не самый подходящий день: сегодня он и так немного на взводе. От работы его отвлекает звук приближающихся шагов, но вместо того, чтобы отвлечься и сделать перерыв, Арсений наоборот принимает очень серьезный и сосредоточенный вид. – К вам можно, Арсений Сергеевич? – Антон Андреевич уже даже не стучит, и Арсению бы сделать ему замечание, но он соскучился и ужасно слаб: ведь на прошлой неделе Антон Андреевич к нему не заглянул ни разу. – Проходите, хотя признаюсь, думал, вы будете позже, – он старается звучать спокойно и не выдавать своих истинных эмоций. – Да бросьте, вы всегда мне рады, – улыбается тот. Он проходит, кладет свои полотна на специально отведенный столик и бесцеремонно подходит к рабочему столу Арсения сбоку. – Чем занимаетесь? Нет, ну каков нахал! Арсений еле сдерживает улыбку. Никто, даже Дмитрий Темурович, не позволяет себе заглядывать в его документы без разрешения. Однако с Антоном у Арсения почему-то перестают работать все правила и установки. – Я не сказал, что я вам не рад, просто не ожидал, что вы будете так рано. Антон игнорирует его реплику и тот факт, что на его вопрос Арсений не ответил. – Вы занимаетесь завещанием, надо же. Неужели вы неизлечимо больны? – он явно паясничает, и Арсений поднимает на него строгий взгляд. – О, Боже правый, скажите, что я ошибаюсь? – тут же пугается Антон. – Не переживайте, Антон Андреевич, я вас тут одного не брошу. Пока что. Просто важно предусмотреть все детали. Нельзя допустить, чтобы судьбу коллекции пустили на самотек в случае чего. – Да-да, разумеется, вы правы, – Антон Андреевич наклоняется ближе и читает вслух: – «Сохранить целостность и не допустить, чтобы осмотр коллекции стал утомительным для публики». Занятно, Арсений Сергеевич. – Не подглядывайте, – все-таки улыбка предательски появляется на лице Арсения, и он надеется, что она не такая же безумная, как была давеча у господина Шульгина. – Как скажете, – улыбается Антон в ответ и усаживается в кресло. – А вы планируете распорядиться о том, кто будет писать ваш посмертный портрет? – Господи, никаких посмертных портретов! – восклицает Арсений, откладывая бумаги. Все равно нет никакого смысла пытаться работать над завещанием, пока Антон Андреевич здесь. – Ну что же вы так! У всех есть посмертный портрет. Вы же знаете, это способ почтить память и отдать честь ушедшему. И на вашем месте я бы распорядился и, как вы выразились, предусмотрел все детали. Важно, чтобы это был художник, которому вы доверяете, который хорошо вас знает и всецело понимает вашу натуру. – О-о-о, вы намекаете на себя, – Арсений посмеивается. – Но что, если вы покинете этот мир раньше? – Я вас моложе, вы же помните, да? – Но у вас пагубные привычки! Вы курите эти ужасные сигары. Антон закатывает глаза и поджимает губы: – Уже гораздо реже, они отвлекают от живописи. – Что ж, похвально. Арсений не знает, что еще сказать, потому что Антон Андреевич пристально всматривается в его лицо, и взгляд его кажется таким странным, что в голове все мысли путаются. – Я, если что, поэтому к вам и не заходил на прошлой неделе, – прерывает затянувшуюся паузу Антон Андреевич. – Немного увлекся процессом. Я о вас никогда не забываю, не переживайте. Его слова действуют на Арсения неожиданным образом. Он почему-то смущается, хотя прежде в компании Антона ничего подобного с ним не происходило. Обычно их общению присуща легкость и, быть может, ни к чему не обязывающий flirt, но сейчас это так не ощущается. – Рад слышать, что у вас все хорошо с вдохновением. Посмотрим, что вы мне принесли в этот раз? – О, не обижайте меня так, вы же прекрасно знаете, что я вам принес, – Антон театрально подносит руку к груди. – Знаю, Антон Андреевич, не волнуйтесь. Арсений осматривает полотна, и, хотя Антону Андреевичу, в отличие от многих других художников, он доверяет, давать ему это понять необязательно. – После Парижа ваши работы стали… Не знаю, как сказать, чтобы вас не обидеть… Более воздушными, не так ли? – говорит Арсений, пока заполняет акты. Нет, у Антона опять какие-то чудные названия: «Ждали» и «Тишина». Арсений не очень понимает, что именно он хотел ими сказать. На первом полотне крупным планом изображен мужчина в дверном проеме, который то ли кого-то высматривает, то ли встречает, но почему «Ждали»? Кто и кого ждал? Почему так загадочно? На второй картине на письменном столе изображены руки, очевидно мужские. Рядом лежат бумаги, испорченные чернилами, и сломанное перо. В небольшом зеркале на стене виднеется макушка с густыми светлыми кудрями. Какая же здесь «Тишина»? – Арсений Сергеевич, перестаньте пытаться поймать меня на непоследовательности: я же писал вам, что французские импрессионисты импонируют мне гораздо больше наших. – Да-да, что-то такое теперь припоминаю… – Арсений лукавит, он всех писем от Антона ждет с большим интересом и нетерпением, а письма из Парижа ждал с особым трепетом – Антон там задержался надолго. – Кажется, вы сказали, «в них что-то есть» и назвали их «по сути своей реалистами». Он передает Антону документы. – Все так, – Антон начинает внимательно изучать акты – он делает так всегда, хотя они почти никогда не меняются. – По сути они ими и являются, потому что эта самая суть у них есть. У наших же картины, конечно, интересные с точки зрения техники, но решительно пустые по смыслу. – О, вы слишком самоуверенный и самовлюбленный, – ласково и без попытки задеть произносит Арсений. – Вы прекрасно знаете, что я люблю не себя, а искусство. – Конечно, больше всего на земле. – О, вы все-таки внимательно читаете мои письма, – Антон небрежно ставит размашистую подпись на первом акте и приступает к чтению второго, хотя они абсолютно одинаковые. И нет, это почти не сводит Арсения с ума. Ну разве что совсем чуть-чуть. И нет, Арсений никогда ему не признается, что он не просто внимательно читает его письма, но еще и бережно хранит все до единого, некоторые перечитывает в особо одинокие вечера, а что-то даже знает наизусть. И он слишком отчетливо помнит его признание: «Искусство я люблю больше всего на этой земле. Люблю тайно, ревниво, неизлечимо – как старый пьяница. Где бы я ни был, чем бы ни развлекался, как бы ни восхищался, чем бы ни наслаждался, – искусство всегда и везде в моей голове, в моих желаниях – лучших, сокровеннейших». И Арсений, стыдно признаться, ревнует Антона Андреевича к искусству. Было б куда проще, если бы тот все-таки женился.

***

Арсения приглашает на аудиенцию сам Его Императорское Величество. Для многих это, конечно, большая честь, но Арсений прекрасно понимает, зачем все это. Государь Император увлекся коллекционированием, из-за чего Арсений, во-первых, лишался права первой покупки, если Его Высочеству что-то приглянется из его находок, а во-вторых, вынужден теперь делиться опытом и рассказывать о своих приобретениях, что ужасно утомляет и отвлекает от реальной работы. Но против Его Императорского Величества никто пойти не смеет, Арсений тем более. – Это так унизительно, – жалуется он Дмитрию Темуровичу. – Почему я должен делиться тем, что обнаружил первый. Разве не в этом страсть истинного коллекционера – отыскать сокровище самостоятельно? Дмитрий Темурович хмурится и отвечает коротко: – Вы знаете, что вам не стоит обсуждать это ни с кем и даже со мной. – Да бросьте, мой дорогой, вы же не просто так столько лет служите искусству. Вы должны меня понимать. – Я понимаю, Арсений Сергеевич. А еще очень дорожу своим текущим положением, поэтому стараюсь некоторые мнения держать при себе. – И кто, по-вашему, нас здесь услышит? – Ну, хотя бы Антон Андреевич. Арсений сначала удивленно на него смотрит, а через пару секунд и сам слышит приближающиеся шаги, не удерживаясь от улыбки. – Вы слишком много ему позволяете, Арсений Сергеевич, – говорит Дмитрий чуть тише. – Он же приходит сюда как к себе домой. «Было бы славно, будь это так», – думает Арсений, но вслух говорит другое: – Я рад его обществу, да и мы с вами оба давно его знаем. Если кто и доложит на меня Императору, то точно не он. – Императору? – голос Антона Андреевича сразу же заполняет все пространство кабинета, как только он открывает двери. – Вас опять вызывают в Петербург? – К сожалению, – с досадой качает головой Арсений. – Что ж, в таком случае, выразите Его Высочеству мое почтение и поздравьте с пополнением коллекции. Антон проходит в кабинет и так вальяжно и привычно устраивается в кресле, будто это и в самом деле его дом. И, может, Дмитрий Темурович прав и это все немного слишком, но если это и есть тот предел близости, на который Арсений может рассчитывать с Антоном Андреевичем, то он решительно ничего не хочет менять. – Не дождетесь, – фыркает он в ответ. – И вообще, вот запрещу вам свободный ход здесь, посмотрим, как вы заговорите. – О, вы этого не сделаете, – Антон улыбается очень самодовольно, пока Дмитрий Темурович закатывает глаза, продолжая наводить порядок в актах передачи. – Не сделаю, – соглашается Арсений. – Но на вас-то я могу надеяться? – Помилуйте, Его Императорское Величество меня не очень жалует. Арсений знает. Весь высший свет знает. При всем таланте Антона Андреевича и исключительности его творений, некоторые его работы беспокоят Императора и его приближенных. В последнюю встречу тот назвал одну из самых больших работ Антона – «Отец и Сын», – на которой изображен пожилой мужчина, обнимающий мертвого юношу, «политически тенденциозной и даже провокационной». По правде говоря, она таковой и является, но именно этим она Арсению и нравится. – Вас как художника жалуют все, просто не все готовы терпеть ваше общество, – отвечает он Антону с улыбкой. – Слава Всевышнему, что вы не в их числе. – И все-таки, – Арсений заглядывает ему в глаза, отвлекаясь от своей стопки документов. – Вы писали его портрет. Антон ничуть не смущается, уголки его губ ползут вверх, а в глазах словно огоньки пляшут: – Это потому что вы были заняты, мне нужно было чем-то занять время, – бросает он как бы невзначай, но взгляд его меняется, и зрачки чуть темнеют. Это все пустое кокетство – очевидно, что в портретах Антону сейчас нет равных. Арсений это прекрасно понимает. И, несмотря на свою настороженность в отношении Антона Андреевича, Его Величество тоже это понимает. – И право, Арсений Сергеевич, он за все время приобрел у меня три работы, не считая этого портрета. Не скрою, за баснословные суммы, но все же… С вашей тягой к коллекционированию настоящего искусства это не сравнится. Арсений чувствует, как у него краснеют щеки, хотя ничего такого Антон Андреевич не сказал. – Я, пожалуй, отойду ненадолго, – вклинивается в их диалог Дмитрий Темурович. – С документами я закончил. Он что-то бормочет себе под нос, из чего Арсений разбирает только «За что мне все это», но эта мысль быстро ускользает от него, а ей вслед приходит другая: Антон слишком нарочито подчеркнул, что Государь Император заплатил ему высокий гонорар. – Знаете, Антон Андреевич, мои благие цели, а именно сбор величайшей коллекции нашего времени и создание национального музея, требуют от меня вложения немалых средств и постоянного их приумножения. Я никогда не разыгрывал роль покровителя искусства и всегда старался приобретать работы насколько возможно дешевле и впредь буду поступать так же, как бы ни просили художники… – тут он осекается и быстро теряет свой запал. Антон Андреевич ни разу не просил какой-то иной гонорар. Смущение вдруг затапливает Арсения с ног до головы, и он выдает уже тише и мягче: – Вы, кстати, один из немногих, кто не просит большей оплаты. А могли бы, при всей своей известности… Антон, все это время так и не сводивший с него глаз, поднимается с кресла, подходит ближе, слегка задевая бедром бумаги на столе, и говорит: – Я люблю искусство, Арсений, никогда об этом не забывайте. И кто-то должен сохранить мои работы для потомков. Мне нравится думать, что это будете вы. Арсений от удивления даже рот распахивает: – Вы еще и тщеславны… Антон ухмыляется, жмет ему руку и уже в дверях кланяется: – Удачной поездки в Петербург. И чего, спрашивается, приходил вообще?

***

Две недели в Петербурге пролетают быстро, да и сам прием у Его Высочества в этот раз проходит легче, чем в прошлый. Государь Император, конечно, интересуется все тем же, но то ли дело в том, что за последние месяцы у Арсения не было каких-то поистине ценных открытий – большую часть работ он приобрел у Антона Андреевича, тот сейчас заметно в творческом ударе, – то ли все же смирился с подобным положением вещей. Он довольно виртуозно научился обходить острые углы в беседах с Его Императорским Величеством, поэтому запросто делится какими-то незначительными открытиями, без страха и с некоторым равнодушием говорит о покупках, зная, что так Императора они не заинтересуют, и оставляет честное мнение о творчестве Александра Владимировича – надо же, и до Петербурга слухи о нем дошли: – Я приобрел пару его полотен, но знаете, пока не чувствую в нем той творческой стабильности, которую ценит опытный коллекционер. – Благодарю, Арсений Сергеевич, за искренность. Именно поэтому вас принимать всегда большое удовольствие. Ни одна мышца на его лице не выдает его эмоций на этот счет. Вот это выправка и умение держать себя – будь матушка жива, она бы им несомненно гордилась.  По возвращении в Москву Арсений чуть ли не первым делом идет в галерею: очень уж ему не хватало родных стен. У Императора, бесспорно, превосходная галерея, но дома Арсению спокойнее. Он неспешно проходит через залы к своему кабинету, проверяет почту, которую принесла для него Светлана. Среди разных приглашений и деловых предложений он находит конверт, подписанный знакомым почерком, без марок и штампов. Значит, Антон передал его лично. «Очень жаль, что мы с Вами разминулись, Арсений Сергеевич, но мне нужно уехать в Петербург на неопределенное время. Обещаю не писать и ничего не продавать… В общем, то, о чем Вы меня просили. Если, конечно, на кону не будет стоять моя жизнь. Я позволил себе внести некоторые правки в мои, но уже Ваши полотна, с большой любовью к искусству, как и всегда. Не держите зла. Ваш А.А.» Арсений не сразу осознает прочитанное целиком, и первая его мысль: Антона Андреевича, скорее всего, долго не будет. Снова. Его отъезды всегда нагоняют некоторую тоску, и Арсению порой хочется быть кистью в его чемодане, чтобы всегда иметь возможность быть рядом и хотя бы иногда бывать в его руках… Эти низменные для их дружеских взаимоотношений желания всегда настигают его в моменты разлук. Хорошо, что у него есть теперь целых два зала с работами Антона, и, может, когда-нибудь будет третий… И в этой части невеселых размышлений до Арсения, наконец, доходит. – Что он сделал? – шепчет он, перечитывая письмо. – Господи… Арсений откладывает письмо и почти бегом направляется в нужные залы. – Дмитрия Темуровича, срочно! – дает он указания встревоженной Светлане. И, пока та выполняет его поручение, принимается внимательно осматривать полотна. Он быстро определяет те, где были внесены правки, потому что сложно не заметить разницу. Он смотрит, вглядывается и не может отделаться от мысли, что его жестоко обманули: он покупал совершенно иные работы. – Арсений Сергеевич… – Дмитрий Темурович подходит незаметно, видимо, настолько Арсений погрузился в свои мысли. – Нет, стойте! Дайте я спрошу сразу, как вы могли такое допустить? – Господин Шастун сослался на вас и ваше разрешение, – вздыхает Дмитрий. «Нет, ну это же совсем ни в какие ворота! Как вы могли ему поверить?» – хочет возмутиться Арсений, но вспоминает их с Дмитрием Темуровичем разговор накануне своего отъезда и, собственно, прекрасно понимает как. Градус внутреннего разочарования усиливается еще и от разочарования в самом себе. Дмитрий Темурович бросает на него задумчивый и сочувствующий взгляд, и спасибо, что не пытается прочитать нотацию, как он умеет. Арсению и без того тошно. – Хорошо, хорошо. Расскажите все с самого начала. – Вы же уже видели ту статью, да? С критикой на «Ждали» и «Тишину»? – Арсений кивает, и Дмитрий продолжает: – Антон Андреевич пришел на следующий день после выхода газеты.  Да быть того не может, чтобы Антона задели комментарии критиков. У Арсения это в голове не укладывается. – Он пришел с красками и попросил лесенку, был в хорошем настроении, как и все последние недели. Ничего необычного, – продолжает Дмитрий Темурович. – Я, право, отнесся скептически, но он был убедителен. «Вы не беспокойтесь», говорит, «Я обсудил с Арсением Сергеевичем поправки лица на картине "Ждали", он знает, что я собираюсь сделать». Ну, я и распорядился принести ему лесенку. Он надел рабочую блузу, поднялся к картине и быстро начал работать. Ему потребовалось менее получаса. Арсению на секунду становится жаль, что он это пропустил, но он одергивает себя: вот ровно поэтому это все вообще произошло. – Так, а что насчет «Тишины»? – Да все то же самое, – пожимает плечами Дмитрий Темурович. – Сам перенес лесенку и этюдник с красками, тронул немного прическу и вот здесь чернила разлил сильнее… Хотел еще «Прогулку» поправить, стоял минут пятнадцать смотрел и потом выдал: «Нет, тут Арсений Сергеевич расстроится, ему уж так нравится». Откланялся и тут же ушел восвояси. – А письмо? – уточняет Арсений. – Какое письмо? – недоумевает Дмитрий Темурович. – Он оставил для меня письмо, оно не почтовое…  – Тут уж не знаю, может, потом заходил. Вы же сами… – Дмитрий осекается, понимая, что лучше он этим не сделает. Арсений, уже не сдерживая эмоции, вымученно стонет: – Какой ужас! Испорчены картины! Пропали картины! – Вы не подумайте, Арсений Сергеевич, я очень тревожился, но он так умело меня убеждал, что вы разрешили. Не было сомнений… – Ох… Арсений не знает, что теперь делать – ведь картины безнадежно испорчены, и он поверить не может, что Антон так с ним поступил. – Идите, Дмитрий Темурович, дальше я сам. И распорядитесь никогда больше не подпускать Антона Андреевича к работам. – Только к работам? – уточняет тот. – Только к работам. Несмотря на произошедшее, Арсений не будет добровольно лишать себя его общества. Хватит и половины его раненого сердца, незачем разбивать его полностью. Когда Дмитрий уходит, он стоит еще какое-то время напротив картин в полной растерянности.

***

Антон пишет ему письма. В этот раз, к сожалению, довольно лаконичные. «Дорогой Арсений Сергеевич, без Вашего общества Петербург в этот раз ощущается даже хуже, чем обычно. Может быть, когда-нибудь Вы составите мне компанию? До меня дошли слухи, что Вам пришлось не по душе то, что я сделал. Я не хотел Вас расстраивать. Простите своего любимого художника. Грешен. Каюсь. Ваш А.А.» Это письмо Арсений сначала комкает от досады и злости, но потом берет себя в руки, аккуратно разглаживает помятую бумагу и кладет ко всем остальным письмам. Нельзя нарушать традицию – это достояние для потомков, хоть и весьма скверное. Чуть позже, перечитывая его, почти прощает Антона, когда понимает, что тот по нему тоже скучает, но быстро себя одергивает. Не так же просто! Второе письмо приходит через две недели. «Вы не ответили на мое письмо, но я не сержусь, правда. Скажите, что с Вами все в порядке и Ваше недописанное завещание не станет проблемой? Надеюсь, Вы здоровы? Или, быть может, путешествуете? Пришлите весточку, чтобы я не волновался. Пожалуйста. Ваш А.А.» Арсений все еще немного злится, но больше уже не на сам поступок, а на то, что абсолютно не понимает его мотивов. Ну зачем Антону потребовалось так править картины? Он распоряжается принести ему ту самую газету, внимательно читает, что писали критики об этих работах, и направляется в зал. Осматривая картины с газетой в руках, Арсений с ужасом понимает, что Антон не правил картины согласно комментариям: он сделал ровно наоборот. Вопросов в голове Арсения становится все больше, но он не намерен решать их в письмах. Очень хочется заглянуть Антону в глаза и узнать что-то, чего он не скажет, но обязательно даст понять. Единственное, что хотелось бы Арсению выяснить прямо сейчас, это когда Антон вернется. Но писать ему письмо ради этого он не собирается тоже. «Арсений Сергеевич, Вы заставили меня изрядно поволноваться. Но я написал Дмитрию Темуровичу, и он успокоил меня, заверив, что Вы в полном здравии.  Но так же он поведал мне, что Вы все еще злитесь на меня. Не стоит, право, я делал все без личной выгоды, исключительно ради искусства. Я вернусь и надеюсь, Вы дадите нам шанс прояснить это недоразумение. Ваш А.А.» – Дмитрий Темурович, я вас уволю и перестану платить жалованье, если вы еще хоть слово напишите обо мне Антону Андреевичу, – говорит Арсений, когда они работают над новым каталогом. – Ох, Арсений Сергеевич… Зря вы так, он, кажется, искренне переживает. – И давно вы на его стороне? Пускай переживает. Дмитрий показательно цокает и качает головой: – Он же рано или поздно вернется в Москву. – Вот вернется, тогда и поговорим, – улыбается Арсений. – Вы, кстати, не знаете, когда именно?

***

Антон возвращается через три недели после того разговора. И почти сразу же появляется в галерее у Арсения. – Что ж, раз все в сборе, мы сейчас устроим суд, – театрально сурово начинает Арсений, пропуская все приветствия. – Пойдемте-ка в ваш зал. Не дожидаясь ответа, он выходит из кабинета, Дмитрий Темурович и Антон Андреевич следуют за ним. Уже в зале Антон начинает первый: – И в чем же вы нас обвиняете? – посмеивается он, глядя на Арсения с вызовом. – А в том, Антон Андреевич, – Арсений старается звучать очень серьезно,– что вы самовольно сделали исправление на двух картинах, вам не принадлежащих. – Разве это к худшему? – искренне удивляется тот. – Да, по-моему, к худшему. Лицо вот здесь, – Арсений указывает на «Ждали», – мне теперь не нравится. Про чернила и волосы в «Тишине» даже говорить ничего не буду, – он заглядывает Антону в глаза. – А ведь это не только мои картины – это всенародное достояние, и вы не имели права прикасаться к ним, хоть вы и автор. – Ну, хорошо, хорошо. А в чем вы обвиняете Дмитрия Темуровича? – спрашивает Антон. – Это же я его обманул. – В том, что он допустил вас к картинам. Он ответственный хранитель… – Арсений осекается, понимая, что Дмитрий Темурович не заслуживает этого. Арсений злится только на Антона и нет смысла срываться на ком-то еще. – Ладно, его не обвиняю, но вы не имели права переписывать чужие картины. – Значит, здесь для меня Сибирью пахнет? – шутливо бросает Антон. – Вот уж действительно неожиданно. Нет, он решительно намеревается свести Арсения с ума. Они смотрят друг на друга некоторое время, и, кажется, в этой молчаливой перепалке никто не намерен сдаваться. – Дмитрий Темурович, могу я вас попросить оставить нас с Арсением Сергеевичем наедине? – С удовольствием покину это мероприятие, – фыркает тот. – Удачи вам, – бросает Дмитрий Темурович Антону перед уходом. Арсений провожает его взглядом и делает глубокий вдох. – Позволите мне прокомментировать правки? – спрашивает Антон уже без всякой спеси. – Разве тут есть что комментировать? – Арсений скрещивает руки на груди. – Конечно, почему вам теперь не нравится лицо вот здесь? – он подходит к «Ждали» и осторожно касается полотна. – Не трогайте! – восклицает Арсений и тут же смущается. – Простите. Антон улыбается, смотрит с какой-то особой теплотой и мягко отвечает: – Нет, вы правы, никому не стоит трогать картины, только смотреть. Это немного разряжает обстановку между ними. – Не знаю, вы изменили глаза, теперь они ярко-голубые, лоб сделали более высоким и скрыли его прядками волос вот здесь, скулы, кажется, стали острее… – Все так, – перебивает Антон. – Но что вам не нравится? Арсению не хочется это признавать, но он решает быть честным: – Теперь мне кажется, что на картине я. Антон странно на него смотрит, примерно так же, как тогда, когда они обсуждали завещание. Что-то внутри Арсения переворачивается от его взгляда, а по шее предательски бегут мурашки. – Это всегда были вы, Арсений, – отвечает Антон почти шепотом. Он редко позволяет себе обращение только по имени, и Арсения от этого контраста немного ведет. – Что значит, всегда был я? – так же тихо спрашивает он. – Было же непохоже…  – Похоже, просто не так сильно. Я не хотел раскрывать всем свои секреты, но почему-то был уверен, что вы-то понимаете… Арсений задумывается, вспоминая изначальный облик картины, и чувствует себя глупо. Действительно ведь было похоже. И вместе с тем, детали и мастерство художника делали свое дело, не крича об этом так явно. – Почему же вы решились выдать себя? – осторожно уточняет он. – И не говорите, что из-за критиков, они писали про другое. – Про другое, – соглашается Антон. – Они писали, что мужчина недостаточно счастлив, а он ведь кого-то дождался. Но дело в том, что они как обычно ничего не поняли. За радостью встречи всегда прячется горечь разлуки. Мне это хорошо известно, и вам, полагаю, тоже, – Арсений было открывает рот, чтобы возмутиться, но Антон, замечая его реакцию, спешит успокоить: – Вы ведь много путешествовали, не так ли? Но я совершил ошибку, – он делает паузу и вдруг улыбается. – Я написал исключительно ваши эмоции, так, как я их помнил, а они не так хорошо считываются без выверенных деталей вашего прекрасного лица. Позвольте себе привыкнуть к этой версии картины и вы полюбите ее так же, как люблю я. Обещаю. Арсений молчит. Он не знает, что сказать на такое откровенное признание. Непонятно правда, в чем именно Антон признается, но это все ужасно путает и без того сбитые мысли. Сердце еще стучит как сумасшедшее. Невозможно сосредоточиться. – Полагаю, чернила и прическу в «Тишине» вы тоже можете объяснить? – спрашивает он, когда пауза затягивается. – Могу, но оставлю это вам в качестве творческого упражнения, – лукаво улыбается Антон. Арсений не хочет проделывать никакие упражнения и вместе с тем ему нужно время все это осознать и переварить. – Вы все еще злитесь на меня? – спрашивает Антон, подходя ближе. – Нет, – Арсений качает головой. – Но мне нужно все обдумать, поэтому я попрошу вас уйти. «Рядом с вами решительно не получается думать», – остается невысказанным. – Хорошо… – соглашается Антон. – Пока я был в Петербурге, я написал портрет, в котором вы наверняка будете заинтересованы… – Приносите на следующей неделе, – отвечает Арсений, все же улыбаясь. – На этой позвольте мне побыть одному. – Конечно. Антон жмет его руку и уходит, а Арсений еще полчаса стоит в пустом зале с его картинами, не до конца понимая, что именно сейчас произошло. Не понимает он ни на следующий день, ни через день, ни к выходным. Все это отказывается укладываться в его голове, и каждую ночь, проваливаясь в сон, он вспоминает «Это всегда были вы», сказанное Антоном полушепотом, и явно что-то упускает.

***

Антон не появляется ни на этой неделе, ни на следующей. Даже за портретом просит приехать Дмитрия Темуровича, что Арсения ужасно расстраивает. Он остыл довольно быстро и теперь винит себя за поспешные решения. Они и так слишком долго с Антоном Андреевичем не виделись, а Арсений лишил себя его прекрасного общества из-за того, что уже не изменить. Через две недели Арсений начинает терять надежду и терпение, подумывая даже самому наведаться в мастерскую Антона. От реализации этой задумки прямо сейчас его спасает только назначенная встреча. С Александром Владимировичем. Тот, сидя напротив, описывает свое видение портрета, но Арсений, стыдно признаться, ведь это ему совсем несвойственно, плохо его слушает, потому что мысли то и дело возвращаются к Антону Андреевичу. – Так и что вы думаете? – спрашивает Александр, заставляя Арсения вздрогнуть и нервно улыбнуться. Сказал бы он, что думает, да кажется, хрупкая натура господина Шульгина с таким не справится. – Как я и говорил, у меня не очень много свободного времени, а ваша задумка требует как минимум недели, если не ошибаюсь, – Арсений бьет пальцем в небо, но судя по смущенному лицу Александра Владимировича, в этом и состоял его план. Как читаемо и как скучно. – Вы правы, но только представьте, какой в итоге получится результат! – воодушевленно вздыхает тот. Арсений не хочет ничего представлять. Он пытается подобрать слова, чтобы дать наконец понять Александру, что его попытки бессмысленны, и речь совсем не о портрете, но за дверью слышатся голоса. – Простите, но у него сейчас встреча, – голос Светланы звучит встревоженно. – Бросьте, вряд ли я помешаю, – знакомые интонации тут же проникают куда-то прямиком под ребра, сердце пропускает удар, и Арсений взволнованно сглатывает, когда дверь в кабинет открывается и на пороге появляется Антон Андреевич. Арсений хотел бы сдержать улыбку, но у него не получается, и от Антона это не ускользает. Он быстро оценивает обстановку, ухмыляется как-то особенно хищно и вдруг восклицает: – Арсений Сергеевич, ну как же так? Мы же с вами договаривались! Голос его вопреки эмоциям звучит низко и делает с Арсением какие-то страшные вещи. – Напомните, пожалуйста, дорогой Антон Андреевич, о чем? – отзывается он моментально. – Ну как же! О портрете, – Антон показательно качает головой. – Я освободил для вас время, а вы не приехали. Нет, ну каков наглец! Он не просто пытается подчеркнуть свою исключительную важность среди всех дел Арсения, он хочет дать понять Александру Владимировичу, что ему здесь не светят никакие портреты. И судя по всему, посыл Александр явно улавливает. – Совсем забыл, Антон Андреевич, вы же знаете, у меня очень много работы, – подыгрывает ему Арсений. – Извините, Александр Владимирович, кажется, мне придется вам пока отказать. Не поймите меня неправильно, но раз уж я договорился с Антоном Андреевичем, я не могу его подвести, я все-таки человек слова… И хотя разыгрываемый спектакль явно оттягивает нормальные объяснения с Александром, Арсению он приходится по душе – как, собственно, и все, что затевает Антон Андреевич. Закрадывается, правда, некоторое подозрение, что Антон неслучайно оказался здесь во время этой встречи, и Арсению стоит сделать выговор Дмитрию Темуровичу на этот счет. – Конечно, – кивает Александр, хмурясь и выглядя разочарованным. – Но если у вас появится возможность и вы передумаете, дайте мне знать, пожалуйста. – Непременно, – Арсений жмет ему руку. Тот встает и направляется к столику, чтобы взять свою работу, но Антон Андреевич загораживает проход к ней. – А вы собирались приобрести это полотно? – спрашивает он, поворачиваясь к Арсению. – Нет-нет, что вы, – тут же отвечает ему Александр. – Это для другого покупателя… Антон бросает на него странный взгляд и кивает: – Хорошо. А то я, кажется, видел нечто подобное на выставке импрессионистов в Париже. – Надо же… – удивляется тот, но как будто не очень искренне. А вот это уже интересно. С Арсением Александр Владимирович всегда держится иначе, видимо, с Антоном у них какие-то свои счеты. Александр практически буравит Антона взглядом, и тот, наконец, пропускает его к столику. Арсений готов начать отсчитывать секунды, когда за Александром закроется дверь, чтобы выспросить подробности, но Антон Андреевич, явно желая оставить последнее слово за собой, успевает сказать ему вслед: – Вам бы поискать собственный стиль, Александр Владимирович. А затем разворачивается к Арсению и с улыбкой заявляет: – А вам следует отказывать ему настойчивее. Арсений на мгновение теряет дар речи, забывая, что там собирался разузнать у него про Александра.   – С чего вы взяли, что я хочу ему отказывать? – возмущается он. – Ах, не хотите? – Антон склоняет голову на бок и складывает руки на груди. Глаза его как-то игриво сверкают, заставляя Арсения терять запал.   – Может быть, и не хочу, – говорит он куда спокойнее. – Ваше право, – фыркает Антон, подходя ближе. Арсений вздыхает и выходит из-за стола, потирая переносицу. – А вы что себе позволяете? Сначала пропадаете на две с лишним недели, а потом врываетесь и срываете мне встречу? Антон делает еще один шаг навстречу, оказываясь совсем близко. – Я по вам скучал, но старался дать вам побольше времени. – Чтобы я простил вас? – почему-то смущается Арсений. – Чтобы вы тоже по мне соскучились, – произносит он как-то ласково, от чего у Арсения голова идет кругом. – Так чем вы сегодня еще заняты? Арсений окончательно теряется и рассеянно бросает: – Да в общем-то ничем? Он в этом не очень уверен, но все планы, очевидно, в этот момент вылетели из головы. Да и Бог с ними, с планами… – Тогда, – Антон вдруг берет его за руку. – Может, вы и правда заглянете ко мне в мастерскую? Так, Арсению нужно немедленно вернуть себе самообладание. Что здесь, прости Господи, происходит? – Если вы в самом деле планируете писать мой портрет, то мне нужно переодеться, – Арсений аккуратно сжимает его руку, после чего высвобождает свою и делает шаг назад. Антон как будто слегка разочарованно вздыхает, или Арсению так кажется, а затем осматривает его с ног головы: – Вы и так прекрасны, вы же знаете. Арсений не уверен, но, похоже, Антон с ним немного флиртует – ощущается это, правда, не так безобидно и незначительно, как когда-то прежде, но Арсений игнорирует это ощущение и позволяет себе тоже щепотку кокетства: – Ну что вы, позвольте мне вас немного удивить. От того, как у Антона загораются глаза, Арсения разрывает изнутри на маленькие кусочки.

***

Для портрета Арсений выбирает свободную белую сорочку с высоким воротом на пуговичках и простые черные брюки. Порывается надеть еще фиолетовый пиджак, но решает, что хочет выглядеть расслабленнее и проще на портрете. Он застегивает жилет, накидывает пальто и еще раз оглядывает себя в зеркало.  Образ получился довольно простым, и, быть может, такой не способен удивить, но Арсению нравится то, каким элегантным и сдержанным он вышел. Для портрета – идеально. Антон Андреевич, правда, встречает его таким взглядом, будто он на бал нарядился, не иначе, но Арсений старается об этом не думать. Он чувствует себя очень запутавшимся и не способным мыслить ясно. Долгие разлуки с Антоном всегда действуют на Арсения несколько пьяняще, но в этот раз все как будто немного по-другому. Возможно, во всем виновато это глупое недоразумение с правками картин, из-за которого они даже не переписывались, а может, Арсений просто стареет и становится чересчур сентиментальным. В любом случае, за это приглашение в его мастерскую Арсений цепляется как за шанс наконец побеседовать о чем-нибудь интересном и послушать истории из поездки. И размышлять о чем-то другом нет никакого смысла. К счастью, Антон Андреевич по-прежнему увлечен лишь искусством, а то ведь мог бы жениться, и плакали бы дни Арсения в столь приятной компании. В мастерской у него Арсений не был давненько, и, с одной стороны, там редко что-то кардинально меняется, с другой, все равно ощущаются перемены, навеянные новыми работами, стилями и даже экспериментами. Антон Андреевич любит быть последовательным, поэтому все эти изменения и тенденции в его творчестве не уловимы с лету, но Арсений интересуется искусством не как обыватель и знаком с Антоном уже достаточное количество лет, чтобы уметь их замечать. – Итак, есть ли у вас какие-то собственные идеи и пожелания? – Антон выходит к нему в одной сорочке с черной рабочей блузой из плотного хлопка в руках. Арсений подвисает на пару секунд, осознавая, что Антон, пожалуй, впервые переодевается перед ним.  – Даже так? Позволите мне самому решать? – улыбается Арсений, отводя взгляд и стараясь не смотреть, как Антон застегивает пуговицы блузы своими изящными длинными пальцами. Похоже, отсутствие возможности и желания устраивать свою личную жизнь играют сейчас с Арсением злую шутку, но с ним точно происходит что-то непонятное. Он начинает думать о том, о чем думать рядом с Антоном Андреевичем, очевидно, не стоит. – Вам позволю все, что захотите, – игриво улыбается Антон и начинает готовить мольберт. – Как жаль, что я не подготовился, но надеюсь, у вас есть и свои задумки? – Обижаете, Арсений Сергеевич. – Простите. Наблюдать за Антоном, находящимся в состоянии творческого предвкушения, особое удовольствие. Он вмиг становится уязвимым, горящим, открытым и непременно радостным. Хотя Арсений не знает, как выглядит Антон за работой в одиночестве, но с Арсением – всегда именно так. – Вы не хотите снять жилет тоже? – уточняет Антон Андреевич. – Не подумайте ничего такого, но мне видится, это будет более естественно. – И немного провокационно, – подтрунивает Арсений, но уже принимается расстегивать жилет. Дома, где бы его никто не видел, он бы действительно читал книгу без жилета. Он бы, может, выглядел еще более неприлично, чем сейчас, потому что наедине с собой Арсений позволяет себе отходить от правил и приличий. Немного подумав, он еще расстегивает пуговички на воротнике сорочки. – И немного провокационно, – соглашается с ним Антон, взгляд его при этом становится нечитаемым. – Располагайтесь на кушетке так, чтобы вам было удобно. Я, конечно, не против писать ваш портрет хоть весь месяц, но мне бы не хотелось, чтобы вы запомнили это время болью в спине. – Вы же не пытаетесь подшутить над моим возрастом? – посмеивается Арсений, следуя его совету и устраиваясь поудобнее. – Мне обязательно читать по-настоящему? – он берет книгу и перелистывает несколько страниц. – Я бы никогда не стал подшучивать над вами так, – он многозначительно взводит брови. – Если хотите, можете читать. Арсений не знает, как перестать им любоваться, и чувствует, как краснеют щеки. Надеясь, что Антон увлечен и не замечает его смятения, он продолжает листать книгу: –  Я не хочу читать, я хочу общаться с вами. Вы оставили меня одного на множество недель. – Виноват, виноват, – кивает Антон, уже сосредоточенный на работе. – Но мне приятно, что вы меня ждали. – Расскажите про Петербург, – просит Арсений, оставляя этот смущающий комментарий без внимания. Антон качает головой: – Вы же и сами там были. – Да, но мне интересна ваша поездка. Антон Андреевич смеется и начинает рассказывать. Иногда прерывается, продолжая при этом работать кистью, иногда о чем-то задумывается перед тем, как продолжить рассказ, но Арсений его не торопит и почти ничего не говорит сам, за исключением редких комментариев. Ему нравятся истории Антона и так гораздо легче наблюдать за ним украдкой. – Как вам удалось уговорить Владимира Васильевича на портрет? – Мне не пришлось, мы договорились давно, еще когда вместе были в Дрездене, помните, я вам писал? – Арсений быстро кивает, давая Антону возможность продолжить. – В Петербурге просто наконец сошлись звезды. – Мне приятно, что вы сразу предложили его мне. – Как же иначе. Антон улыбается, и Арсений улыбается тоже. – Вы не могли бы поправить воротник, пожалуйста? – просит Антон. – Слева немного опустите. Арсений делает так, как понимает, но его тут же останавливают: – Нет-нет, не так резко. Поднимите чуть-чуть… – Может, вы поправите сами? Я не совсем понимаю. Он предлагает без всякой задней мысли, но когда Антон подходит к нему, Арсений тут же жалеет об этом. Антон наклоняется медленно, словно задержав дыхание, и аккуратно приводит ворот в нужное положение, а когда случайно касается пальцами шеи, Арсений вздрагивает и неконтролируемо поворачивает к нему голову. – Ох, – шумно выдыхает Антон. – Простите, я все сбил, – Арсений понимает его по-своему и, возвращая голову в прежнее положение, поднимает на него смущенный взгляд. Антон присаживается на кушетку рядом и проделывает какие-то манипуляции с воротником уже двумя руками, поджимая при этом губы. В этот раз он касается шеи несколько раз, и Арсений старается не реагировать, но его тело поступает предательски и пускает волну мурашек. – Вам холодно? – спрашивает Антон, очевидно, замечая это. – Н-н-ет… – мямлит Арсений, не узнавая собственный голос. Антон заканчивает с воротником, осматривает Арсения внимательно и, заглядывая прямиком в глаза, спрашивает: – Позволите? – указывает на сбившиеся у виска пряди волос. Арсений кивает, не до конца осознавая, о чем его просят, но когда Антон тянется и поправляет пряди, внутри что-то обрывается. Арсению вдруг думается, что его мир никогда не станет прежним; он как загипнотизированный смотрит Антону в глаза, а тот почему-то не убирает ладонь, наоборот, костяшками пальцев касается щеки Арсения и будто наклоняется ближе. Быть может, это какой-то сон, ведь не может же Антон хотеть его поцеловать? Определенно, не может. И, определенно, собирается это сделать. Когда до Арсения, наконец, доходит смысл происходящего, а от губ Антона его отделяют жалкие сантиметры, он резко отстраняется и, не дыша, тараторит: – Я, похоже, устал, давайте продолжим в другой раз. Спасибо. Антон на мгновение замирает, а затем тут же встает и возвращается к мольберту. Он позволяет Арсению собраться, не проронив ни слова и почти не смотря на него, и только когда провожает к экипажу, говорит едва слышно: – До свидания, Арсений, – и поднимает на него такой тяжелый взгляд, что Арсению кажется, что у него не выдержит позвоночник.

***

За всю ночь Арсений почти не сомкнул глаз, думая о том, что произошло, и еще больше – о том, что не произошло. Арсению всегда нравился Антон Андреевич, но в его голове Антон был всегда недоступным и несбыточным, а любой намек на взаимность ощущался гипотетическим и даже невероятным. Не только потому что тот увлечен искусством, но и потому что Арсений был уверен, что Антону нравятся исключительно женщины. А сейчас выясняется, что Арсений ошибался, и Антон, кажется, также неравнодушен к мужчинам, и что теперь делать – абсолютно непонятно. Нельзя же так просто взять и… Что? И почему нельзя? Искать ответы на эти вопросы у Арсения нет никаких сил. Он после бессонной ночи и так чувствует себя разбитым, если он продолжит думать об этом еще и днем, возможно, Светлане придется вызывать ему доктора. Да и не сможет он сам ответить на них, а Антон Андреевич после вчерашнего вряд ли захочет его видеть, да и Арсений не уверен, что в состоянии с ним объясниться. Господи… Антон ведь еще наверняка думает, что Арсений сбежал, потому что осуждает подобное поведение по отношению к мужчинам… Это делает и без того неприятную ситуацию еще более паршивой. От тяжелых мыслей Арсений старается отвлечь себя работой, но то и дело подвисает, забывая, что именно он пытается делать. В итоге бросает эту затею и слоняется весь день по галерее, то и дело задерживаясь в залах Антона Андреевича. Он довольно долго рассматривает «Ждали». Арсению вдруг становится невыносимо грустно от мысли, что это будет его единственный портрет в исполнении Антона: ведь тот больше никогда не захочет с ним разговаривать. Возможно, он немного драматизирует, но почему-то внутри становится так пусто и тоскливо, что это кажется вполне себе логичным исходом событий. Может, и хорошо тогда, что Антон сделал правки на этой картине. Вспоминаются его слова – «Вы полюбите ее так же, как люблю я», – и Арсений думает, что уже очень ее любит: никто из всех, кто пытался писать его портрет с натуры, не добивался такой точности и выразительности в чертах лица. А Антон писал по памяти… Он обращает свой взгляд на «Тишину», пытаясь все-таки разгадать, зачем и здесь нужны были правки, и впервые задумывается: а не писал ли Антон его и здесь? Но чем дольше смотрит, тем больше понимает, что нет. Он концентрируется на деталях и вдруг его посещает догадка, что Антон, похоже, изобразил себя. Он имеет привычку ломать перья, о чем неоднократно сообщал Арсению в письмах, у него такие же забавные завитки на макушке, которые стали заметны еще отчетливее после внесенных правок. Антон писал практически автопортрет и по какой-то причине захотел, чтобы это стало заметно. Но заметно кому, если о таких подробностях знает только он сам и Арсений? И тут Арсений, кажется, начинает понимать. Или он сходит с ума, но пусть так. Хуже уже быть не может. Не зря Антон Андреевич настаивал, что картины должны висеть вместе. Это же буквально символ их многолетних переписок и разлук. С каким-то болезненным восторгом Арсений обходит оба зала, вглядываясь и в другие работы, и в какой-то момент ему начинают мерещиться намеки везде. Вот могут ли что-то подобное символизировать кони на полотне «Великие и величайшие»? Теоретически, конечно, могут, но все это так сложно, что совершенно теряет смысл. – Арсений Сергеевич, мы разместили портрет Владимира Васильевича в Зеленом зале, – Дмитрий Темурович находит его в кабинете за попыткой разобрать приглашения на выставки, когда Арсений, устав бродить по залам, возвращается к работе. – Думаете, стоит оценить проделанный труд? – бросает он с грустной ухмылкой. – Ну же, вам всегда это нравилось. Дмитрий смотрит на него с сочувствием, будто ему известны причины Арсеньевской грусти.  – Вы правы. Не стоит нарушать привычные ритуалы. – Так-то лучше. Дмитрий Темурович улыбается и во взгляде его мерещится то ли облегчение, то ли забота, и что-то Арсению подсказывает, что не просто так они решили именно сегодня разместить портрет. – Вам не кажется, что что-то не так с тенями на его лице? – размышляет вслух Арсений, вглядываясь в изображение. – Или это не тени, а бледность… – Хм-м… Возможно, вы правы. – Нет, ну посмотрите же, Владимиру Васильевичу отчетливо не хватает румянца. Вы хоть раз видели его таким бледным? – настаивает Арсений. Дмитрий делает пару шагов назад и после некоторой паузы отвечает: – Смею все-таки согласиться, обычно он не такой бледный. – Ну вот, и мне так кажется! Придется исправить… – Сказать Антону Андреевичу? – Ни в коем случае! – вырывается из Арсения быстрее, чем он успевает осознать и сдержать эмоции. Он делает глубокий вдох, берет себя в руки и продолжает: – То есть, я имел в виду… Он опять изменит работу до неузнаваемости, вдруг это сделает только хуже… Дмитрий Темурович смотрит на него скептически: – Разве прошлые правки все же не пришлись вам по душе? – Я пока не решил, – врет Арсений, надеясь, что вопрос будет закрыт хотя бы на время. Он пока не понимает, что делать дальше, и звать Антона Андреевича для правок это практически то же самое, что приближать неминуемую катастрофу. – И что же вы тогда собираетесь делать с портретом? – уточняет Дмитрий Темурович. – Так ведь теперь не оставите? Арсений не знает. Он понятия не имеет, что он собирается с ним делать. И именно поэтому он говорит: – А приготовьте-ка мне краски ближе к вечеру… – Что, простите? – Дмитрий Темурович, краски! – раздражается Арсений. – Акварельные и масляные. И лесенку! – Арсений Сергеевич… – Не хочу ничего слышать, – отмахивается он и возвращается к себе в кабинет. Вечером он отпускает Дмитрия Темуровича и остальных работников пораньше, Светлану отправляет в основную усадьбу, а сам берет подготовленный Дмитрием этюдник и направляется в зал. Он ставит лесенку, берет самую маленькую кисточку и начинает добавлять немного румянца, сначала на лбу, а затем на щеках. Он так увлекается, что упускает момент, когда кто-то заходит в зал. – И что же вы делаете с моим полотном? – голос Антона Андреевича звучит пугающе резко. Арсений лишь с облегчением осознает, что в эту секунду держал кисть подальше от картины и не успел ничего кардинально испортить. Он нервно сглатывает и не решается обернуться. Антон подходит прямиком к лесенке и командует: – Спускайтесь немедленно. Арсению инстинктивно хочется возмутиться, но он не может, прекрасно понимает, что таким поступком, вероятно, обидел Антона Андреевича еще сильнее и тем самым лишил себя хоть какой-то надежды на прощение. Едва дыша, он все же слушается и спускается, сразу же упираясь спиной в грудь Антона, и, ощущая его ладони на своих плечах, только лишь успевает отложить кисточку. – Я не буду читать вам нотаций о том, насколько эгоистично, грубо и подло вы поступили с моей работой и с Владимиром Васильевичем, но знайте, я разочарован и обижен на вас за это, – Антон говорит ему прямо в ухо, но вопреки сказанному звучит нестрого. Интонации в его голосе кажутся пугающими и прежде незнакомыми, но его горячее дыхание, опаляющее шею, заставляет Арсения чувствовать отнюдь не стыд. – Зачем вы пришли, Антон? – шепчет он, чтобы скрыть срывающийся голос. За спиной слышится глубокий вдох и медленный выдох. – Поговорить о вчерашнем, – говорит Антон уже в своей привычной манере. – Мне показалось, я напугал вас. Арсений мог бы сейчас зацепиться за это и повернуть ситуацию в свою пользу, но он слишком дорожит Антоном Андреевичем, чтобы так с ним поступать. – Напугали, но не по тем причинам, по которым вы, возможно, думаете. – Да? И о каких же причинах я, по-вашему, думаю? – удивляется Антон, и Арсений буквально кожей чувствует, как он улыбается. Он по-прежнему стоит непозволительно близко, но Арсению эта непозволительная близость кажется самой правильной из всего, что здесь сейчас происходит. – Ну, может, вы переживаете, что я как-нибудь плохо о вас буду думать. – А вы будете? И почему вдруг? – Ну, знаете, в нашем обществе мужчинам не стоит с мужчинами… Вы понимаете. – Бросьте, я собирался вас поцеловать. Так что поверьте, я точно не думал, что вы воспримете это неправильно, – из Антона эти слова текут так легко и естественно, будто он много раз говорил подобное мужчинам. Господи… А что, если и правда много? Он ведь путешествовал по Европе, долгое время гостил в Париже… Что, если Антон не был там увлечен лишь искусством и творческими исследованиями? – Но вы сбежали, – продолжает Антон, прерывая поток его размышлений. – Потому что испугались, я полагаю. – И чего же я испугался? – Своих чувств ко мне, – отвечает он почти сразу. И звучит так, будто полностью уверен в этом. – Как самонадеянно, – бормочет Арсений, не зная, как реагировать. Антон почему-то усмехается.  – Самонадеянно было бы сделать нечто подобное в первый год нашего с вами знакомства, – голос его становится ниже и тише. – А я хотел, Арсений, ох, поверьте я так сильно этого хотел, но, к счастью, понимал, что при ваших и моих постоянных разъездах не могу позволить себе разрушить то хрупкое, что начало между нами зарождаться. Я бы себе до конца жизни не простил, если бы все испортил. Арсений сейчас с ума сойдет, честное слово. Что Антон такое говорит? Нет-нет, погодите… – Разве вы не собирались всю жизнь посвятить искусству? – спрашивает он на остатках последнего самообладания. – Мой дорогой Арсений, вы всегда думали обо мне лучше, чем я есть на самом деле, – Антон произносит это с каким-то отчаянием. Арсений понимает, что больше так не может и, выбираясь из рук Антона и заставляя его немного отступить назад, разворачивается, решаясь наконец посмотреть ему в глаза: – О, теперь мне кажется, что вы лучше, гораздо лучше, чем я думал, – он замечает, как уголки губ Антона ползут вверх, и улыбается тоже. – Но позвольте мне еще один вопрос. Разве вам не нравятся женщины? – Нравятся, но почему вы спрашиваете? – у Антона брови неконтролируемо ползут вверх. Это внезапно даже забавляет. Он давным-давно все про Арсения понял и при этом не понимает мотивов таких простых вопросов. – То есть, вы все это время могли жениться и жить открыто и счастливо, раз не собирались посвятить всю жизнь творческим скитаниям? – все же помогает ему Арсений. – Ах, вы об этом, – Антон наконец-то широко улыбается. – Нет, не мог. – Почему это? – Потому что когда я встал на ноги, у меня уже были вы. Антон смотрит на него с нескрываемой нежностью и снова поразительно легко признается в таких сокровенных вещах. Арсений понимает, теперь правда понимает, но хочет услышать еще раз и не отказывает себе в этой слабости: – Что значит, уже был я? Антон Андреевич качает головой, распознавая его уловку в два счета, но все равно отвечает: – Я уже говорил, но это всегда были вы, Арсений. С момента первой встречи. Антон не отводит взгляда, смотрит серьезно так, выжидательно, и, одному Богу известно, как Арсений все еще стоит на ногах после этих слов. Всегда был он. Господи, сколько лет они потеряли впустую! Нет, Антон, безусловно прав, когда они только встретились, все было слишком тонко и ненадежно, но потом, потом-то можно было открыться. И Арсений тоже хорош! Увлекся идеей о недосягаемости Антона Андреевича, воздыхая о нем в сторонке. Нет, решительно точно пора брать все в свои руки. – Говорите о разъездах, Антон Андреевич, но что-то тут не сходится. Последние пару лет ни вы, ни я никуда не уезжали надолго. Он улыбается Антону своей самой обворожительной улыбкой, замечая румянец на его щеках. Вот, то-то же! – Все так, но я ждал подходящего момента, давая вам возможность привыкнуть к своему обществу. – К вашему несносному обществу, – Арсений делает небольшой шаг ему навстречу. – Оно вам нравится, – Антон, слава Богу, понимает, к чему все идет, и аккуратно притягивает к себе Арсения за талию. – Оно мне нравится, – подается еще чуть вперед Арсений. – И я вам нравлюсь, – Антон почему-то отклоняется назад и заглядывает ему в глаза. – Ну же, скажите, что я вам нравлюсь. Какой несносный тип. Он не собирается Арсения целовать, он хочет выбить из него признание. – Даже более чем, – сдается Арсений, понимая, что действительно пора объясниться. – И вы совершенно правы, я действительно вчера испугался. И, честно сказать, мне все еще страшно, ведь я понятия не имею, как делить вашу будущую любовь ко мне с вашей любовью к искусству! – Бросьте, вы же несерьезно, – удивляется Антон. – Вы что, в самом деле ревнуете меня к искусству? – Вы писали, что любите искусство больше всего на земле. Я, быть может, как-то неправильно представлял ваши жизненные ориентиры и ценности, но вашу страсть к искусству я себе не придумал. Антон смотрит на него странно. С каким-то снисхождением и одновременно обожанием. – Арсений, вы только что позволили себе править мою картину, вы не можете быть серьезны в этом вопросе. И для протокола, на этот поступок я обижен, не потому что люблю искусство, а потому что вы несколько недель игнорировали меня, не отвечали на письма и злились, а сами поступили гораздо хуже. Арсения от его речи затапливает чувством вины, и он готов признать поражение по всем фронтам: – Простите меня, пожалуйста… Но Антон не выглядит сердитым или обиженным, он лишь ухмыляется и возвращает ему его же слова: – Мне нужно все обдумать. – Боже мой, и что, попросите меня уйти? – улыбается Арсений. – Напомню вам, что это моя галерея. – Что ж, тогда уйду я, – театрально вздыхает Антон. Правда с места не двигается, продолжая Арсения обнимать. – Ну что вы, не уходите. Давайте я вам помогу подумать? – Каким же образом? И Арсений, наконец, его целует. Не скромничает, не сдерживается, сразу обхватывает его за шею и, как только Антон приоткрывает рот, пропускает туда свой язык. Он жадничает, берет все, что может, пытается восполнить все упущенное и ухватиться за то желанное, что годами томилось в его сердце и казалось несбыточным. Антон поглаживает его по спине, постепенно перехватывая инициативу, целуя куда осторожнее, вдумчивее. Он как будто тоже берет свое, но иначе. Арсений целуется как в последний раз. Поцелуи Антона ощущаются как начало чего-то большего. – Приятно, очень приятно, – шепчет Антон, отрываясь и целуя в подбородок. – Но думать вы мне не помогаете точно. – Может, в этом и заключался мой план. Я бы целовал вас до потери сознания, и рано или поздно вы бы меня простили. – Не убедили, – качает головой Антон. – О, я могу быть очень убедительным, – Арсений оставляет невесомый поцелуй у него на губах и видит, как загораются его глаза. – Пойдемте со мной. Антон позволяет вести себя за руку, ничего не спрашивая. У него потеют ладони, явно от волнения, и, Арсений готов поклясться, что еще чуть-чуть, и его сердце просто не выдержит. Антон Андреевич из-за него волнуется. Боже мой!

***

Арсений смотрит на Антона в своих покоях и не может поверить собственным глазам. Вот о таком он даже мечтать не смел. Тот смотрит на него с любопытством и желанием, и Арсения немного потряхивает от происходящего. Он давно в Антона влюблен, но именно в эти секунды осознает, насколько сильно. И его сводит с ума мысль, что это взаимно и что теперь можно позволить себе свои самые смелые желания. Можно ведь? Отбрасывая последние сомнения, он делает шаг вперед и принимается расстегивать Антонов пиджак. – Что бы вы ни задумали и что бы сейчас ни произошло, у меня все равно будет одно дополнительное условие, чтобы вас простить. Даже, пожалуй, два, – говорит Антон, но позволяет снять с себя пиджак. Арсений фыркает: – Ну, давайте сначала проверим мои навыки убеждения? Что же вы меня недооцениваете, Антон Андреевич? – Я думаю, – он спотыкается, когда Арсений принимается за его сорочку, проходясь пальцами по груди, – вы захотите услышать условия до того, как решите, насколько сильно вам стоит стараться. Какой же бессовестный человек запал Арсению в душу! – Ну вы и нахал, – ласково журит он Антона. – Говорите же! – Во-первых, вы позволите мне исправить то, что натворили с портретом Владимира Васильевича. – Справедливо, а во-вторых? – Во-вторых, вы снимете для меня запрет на внесение правок в будущем, – и улыбается так нагло и самодовольно, что Арсению хочется его укусить. – Ни за что! – он сбрасывает Антонову сорочку на пол и толкает его в сторону кровати. – Спасибо, что очертили, насколько сильно мне нужно стараться! – язвит он, заставляя Антона сесть. – Вы готовы? Вместо ответа Антон протягивает ему руку и как только Арсений вкладывает свою, Антон увлекает его на кровать и целует. Целует так, как никто никогда Арсения не целовал. Самозабвенно, ласково, с полной отдачей. С каждой незатейливой лаской, с каждым движением языка во рту он будто вверяет Арсению свое сердце. Вместе с тем, это ощущается очень горячо, жгучее желание расползается по всему телу, накаляя до предела. У Арсения давно никого не было, а сейчас перед ним человек, которого он желал больше всего на свете, и у него голова идет кругом. Антон стягивает с него жилет, довольно быстро расправляется с сорочкой, целует куда придется – в шею, ключицы, плечи, – шепчет всякие смущающие нежности и заставляет Арсения подрагивать от простых касаний. – У меня сердце сейчас не выдержит, – Антон прикладывает его руку к своей груди. – Это все ты, Арсений. Антон этим переходом на «ты» стирает последнюю дистанцию между ними. У Арсения слезы на глаза наворачиваются, он промаргивается и тянется к нему, начиная неконтролируемо покрывать поцелуями его ребра, расстегивает брюки и осторожно спускает их вместе с кальсонами, открывая доступ к животу и паху. Целуя все ниже, сильнее, оставляя следы на мягкой коже, он в почти истерическом экстазе заставляет себя прерваться и поднимает глаза, встречаясь взглядом с Антоном. – Я все равно снял бы для тебя запрет на правки, – проговаривает Арсений, тяжело дыша. – Я всегда был безудержно слаб перед всем, что ты делаешь. И вряд ли это когда-нибудь изменится. – Арсений… – у Антона на лице считывается восхищение вперемешку с признательностью и желанием, и Арсений понимает, что если сейчас не скажет, то скоро и вовсе потеряет дар речи. – Нет, погоди, – он мотает головой. – Секунду. Он прикрывает глаза на мгновение, делая размеренный вдох, и говорит на выдохе: – Я просто не хочу, чтобы ты думал, что я стараюсь ради этого. Я стараюсь для тебя. Исключительно для твоего удовольствия. Он не позволяет Антону ответить и больше не медлит и не сдерживается, утыкается носом в его пах, вырывая из него хриплый вздох. Щекой прижимается к вставшему члену, облизывая каждую выступающую венку, и, стреляя в Антона совершенно неприличными взглядами, обхватывает губами головку. То, как расширяются у Антона зрачки, говорит лучше всяких слов. Арсений с нажимом проходится языком по щелке, а затем пропускает глубже и начинает ритмичные движения головой. Он помнит, как обычно это действует на мужчин. Но Антон не просто наслаждается происходящим, он жадно впитывает каждое движение, каждый откровенный стон, каждый взгляд и каждое стыдное причмокивание. Он будто не позволяет себе забыться, заставляя Арсения сгорать от нетерпения. А ему ведь много и не надо, по правде говоря, и, чтобы как-то себя отвлечь ненадолго, он выпускает член изо рта и принимается вылизывать яички, выцеловывает внутреннюю сторону бедер, наслаждаясь совершенно восхитительными всхлипами Антона. Брюки и белье мешают, и Арсений отрывается, чтобы снять их полностью. Делает это нарочито медленно, желая Антона смутить, но от его открытой обезоруживающей улыбки смущается сам. – Ты очень красивый, – Арсений надеется, что говорит это вслух, потому что язык его уже не слушается, а разум все больше затуманивается всепоглощающим желанием. Он ведет руками вдоль бедер, безмолвно прося развести их пошире, и Антон подчиняется. Арсений укладывается между его ног так, чтобы самому получить хоть немного стимуляции при соприкосновении с постелью. Через одежду это не так комфортно, но Арсению совершенно наплевать на комфорт. Он больше не может терпеть. Он снова обхватывает ртом Антонов член, укладывает его ладонь себе на макушку и позволяет ему управлять процессом. От того, как напрягается каждый мускул на его лице, как сначала бережно, а потом все смелее Антон насаживает его на свой член, Арсения разрывает от переизбытка чувств. Он старается держать горло расслабленным и, хотя долгое отсутствие практики дает о себе знать, ощущает приятную наполненность. Антон не позволяет себе насаживать Арсения в полную силу, считывая малейшую реакцию и дискомфорт, и Арсений от такого бережного отношения полностью теряет самообладание. Он просовывает руку себе под бедра, сжимает собственный член и прямо через брюки начинает вести себя к разрядке. Отвлекается, только когда Антон резко снимает его со своего члена и выплескивается себе на бедро, слегка пачкая Арсению плечо. Но Арсению все равно, он делает еще несколько движений рукой и тоже кончает, расслабляясь и обмякая в Антоновых ногах. Они лежат довольно долго, почти не двигаясь, и, когда Арсений почти решает, что он готов пойти на сделку с совестью и уснуть прямо так, а с последствиями разобраться завтра, Антон шевелится, ласково гладит его по голове и зовет: – Арсений, посмотри на меня, пожалуйста. Арсений звучно вздыхает и разворачивается. – Мы немного испортили твою постель, – Антон улыбается, и это куда важнее запачканного покрывала и даже испорченных брюк. – Это поправимо, – Арсений сам слышит, как приторно звучит его голос, но ничего не может с собой поделать. Он моргает, чтобы немного сбить дрему, и спрашивает: – Ты останешься у меня на ночь? Антон молчит мучительно долго, разглядывая его лицо. – Я прозвучу слишком самонадеянно, если скажу, что отпустил экипаж сразу, как приехал? – Да, – кивает Арсений. У него нет ни сил, ни желания возмущаться и удивляться. Да и что, собственно, тут удивительного. – Это просто невероятно самонадеянно, – говорит он, поднимаясь и подползая к его лицу. – Но и эту черту я в тебе тоже люблю, – добавляет он тише. Антон нежно целует его скулы и шепчет в ответ: – Как я счастлив, что это всегда был ты.

***

Арсений медленно считает про себя до пяти, а затем сдается и, потакая очередной провокации Антона, целует его в шею. – Если ты будешь так делать, мы никогда не закончим этот портрет. Сколько мы над ним уже работаем? Четыре года? – шепчет он Антону на ухо. Тот присаживается рядом на кушетку, убирает из рук Арсения книгу и придвигается вплотную. – Разве это плохо? У тебя всегда есть повод провести со мной еще больше времени. – Верно, но я бы хотел увидеть этот портрет в своей галерее, – улыбается Арсений. Антон оставляет легкие поцелуи на губах и ухмыляется: – Ну, ты знаешь, что нужно сделать, чтобы я не отвлекался. Мы можем закончить даже сегодня. – Ты несерьезно, – качает головой Арсений. – Почему нет? – Потому что я не могу снимать работы с выставки, только потому что тебе не нравится их автор. Антон снова запускает руки ему под сорочку, пальцами оглаживая ребра. – Это всего две картины, и тебе тоже не нравится их автор. Арсений облизывает губы, и ему требуется немало усилий, чтобы звучать серьезно: – Неужели ты все еще ревнуешь меня к Александру Владимировичу? – Антон ладонью поднимается выше, намеренно цепляя пальцами соски. – Ох…  – Я могу себе это позволить, мой противник хотя бы не так иллюзорен, как искусство. Арсений закатывает глаза: – Он тебе не противник, не выдумывай. – Я знаю, знаю, – Антон наклоняется и ведет носом вдоль шеи. – Но если ты не можешь сказать ему, что твое сердце принадлежит мне, то пусть за тебя это скажет твоя галерея. – Ох, Антон, у меня четыре полных зала с твоими работами. Моя галерея давно уже всем все сказала. Но тебе этого недостаточно! – Я хочу, чтобы он совсем ни на что не надеялся, – он прикусывает Арсению мочку уха и отстраняется, заглядывая в глаза. Явно уже немного издевается, но Арсений, как и всегда готов потворствовать любой его выходке: – Боже мой, какой же ты собственник! Антон улыбается так, будто наконец получил то, что хотел: – Как и ты, мой дорогой Арсений. Ну, признайся, ты же поэтому и скупаешь все мои картины, чтобы владеть тем, что я очень люблю. Арсений смеется, чувствуя себя слишком влюбленным, чтобы даже сделать вид, что он оскорблен: – Замолчи, прошу тебя. – Так заставь меня замолчать, – Антон игриво вскидывает брови. И Арсений без колебаний поддается, увлекая его в поцелуй.