Dram machine

‎Патриция не была уверена в существовании высших сил. Но если бы они, эти самые силы, существовали — чем-то она их явно прогневила. Потому что это надо было умудриться: после ухода из группы и расставания с её лидером тщательно собирать свои вещи по всему его — их — жилищу, чтобы не пропустить даже какую-нибудь жалкую булавку… И при этом оставить в студии пару блокнотов с басовыми аранжировками и часть кассет со своими партиями. Иногда ей даже милостиво позволялось импровизировать. Разумеется, Эндрю сказал бы, что нужно хранить всё в одном месте, а не разбрасывать где попало. С него сталось бы присвоить себе результаты её труда — ведь всё должно принадлежать ему, как же иначе. К счастью, сама Патриция ему уже не принадлежала. ‎ ‎Связываться с Эндрю ужасно не хотелось. Их отношения были, мягко говоря, непростыми, и крови они друг у друга попили изрядно (хоть Патриция и была уверена, что у неё выпили больше). Расставание — по её инициативе — не оставляло вариантов сохранить не то чтобы дружеские, а даже нейтральные отношения. Однако творчество Патриции — может, и не самое выдающееся, но её, живое — рисковало попасть в неизвестно чьи руки. Кто знает, может, нового басиста уже нашли? А если Эндрю станет мало драм-машины, и бас тоже заменят бездушным механизмом? Нет, отвоевать своё — это дело чести. ‎ ‎Стоило только вспомнить о пресловутой машине, как внутри поднималась волна возмущения. Вот уже второй раз состав группы меняется не в последнюю очередь из-за того, что кто-то посмел не одобрять этот электрический гроб вместо живого барабанщика! Виданное ли дело: у него было даже имя — Доктор Аваланч. Конечно, у того же Брайана Мэя была гитара Red Special. Но, во-первых, Мэй всё-таки сделал её своими руками, и во-вторых, гитару не прочили в президенты Соединённых Штатов, а члены группы не должны были подстраиваться под её ритм. Совсем наоборот. Давно было известно выражение «бог из машины» — а для Эндрю богом и была машина! ‎ ‎Предположение о том, что к груде металла и пластика он относится куда трепетнее, чем к ней и вообще к кому бы то ни было, Патриция сначала допускала в шутку. Потом — думала об этом с горькой иронией. Ну а теперь уже отпали все сомнения. И идея отомстить Эндрю, ударив в самое больное место, тоже возникла сперва в порядке бредовой фантазии, затем как вариант развития событий в одной из параллельных вселенных… И наконец, как настоящий пункт в списке дел (воображаемом, правда — Патриция таких списков не вела), где-то между «сходить в магазин за хлебом» и «отдать пальто в химчистку». ‎ ‎По телефону Эндрю безропотно согласился, чтобы она пришла в студию и забрала свои вещи. Ни возмущения, ни споров, ни даже удивления — поразительно ровный тон. Словно он и впрямь сроднился со своей машиной. Ну ничего, это ненадолго. ‎ ‎Патриция была практически уверена в том, что ей ничего не грозит. Едва ли нелюбовь Эндрю к государственным институтам (сочетающаяся с его авторитарным стилем управления столь же парадоксальным образом, как употребление наркотиков и неприятие наркоманов) позволила бы ему обратиться в полицию. Камер в студии не было отродясь. Ну а перчатки без пальцев хоть и не убирали полностью риск оставить следы, но какую-никакую защиту давали — являясь при этом привычной частью её готического (о, как Эндрю не любил, когда его приписывали к готам!) имиджа и не вызывали подозрений. Но главное — Патриции было по большому счёту плевать на последствия. В душе она всё ещё была панком. А панковскую натуру не скрыть ни за какими кружевами и чёрной подводкой. Он звал её Лукрецией? Будет ему Лукреция. ‎ ‎Тем не менее, по дороге в студию Патрицию одолевали сомнения. Вдруг она перепутала и оставила свои записи в другом месте? Или вдруг Эндрю всё-таки нашёл ей замену и сейчас репетирует не один? Устраивать перформанс на глазах у свидетелей она бы точно не стала. Не придумывать же новый благовидный предлог, чтобы остаться с Эндрю наедине в студии — мало ли что он может себе вообразить. ‎ ‎Опасения не оправдались: никого постороннего там не оказалось. Только основа The Sisters of Mercy, вечный дуэт человека и машины — впрочем, вечным он скоро быть перестанет. Эндрю сидел в кресле у стены и спал, склонив голову к плечу. Или был обдолбан?.. Похоже, всё же спал — и казался умиротворённым и даже уязвимым. Как любой спящий человек — не преминула напомнить себе Патриция. ‎ ‎Доктор Аваланч же бодрствовал: его красные огоньки-глаза, казалось, следили за ней. Тьфу ты, неужели очеловечивание вещей заразно? Эндрю и впрямь мог бы гордиться тем, что сумел заставить свою бывшую девушку и по совместительству басистку воспринимать эту адскую машину как настоящего врага. А значит — как… равного? В голове навязчиво вертелась попсовая «Somebody's watching me». А когда она буквально на днях услышала по радио хит Нэнси Синатры «My baby shot me down», мозг сам подставил их с Эндрю на место лирических героев — пусть даже было совсем не похоже, да и вообще на роль baby подходила скорее она… Что за наваждение! ‎ ‎Прикасаться к Эндрю не хотелось, разговаривать с ним хотелось немногим больше. Но обозначить своё присутствие было необходимо. Патриция прошлась из одного угла в другой, намеренно стуча каблуками так, словно стремилась продырявить ими пол. Сработало: Эндрю заморгал крайне потешно для своего традиционного холодного и отрешённого публичного образа, потёр глаза кулаком и наконец сфокусировался на Патриции. Она была одним из немногих избранных, кому было дозволено видеть его таким — без тёмных очков и клубов дыма, и уже успела отвыкнуть от этого. Зрачки нормальные, реакции не заторможенные — пронеслось в голове. — Делай то, что собиралась, — сухо произнёс Эндрю безо всякого приветствия. Патриция не удержалась от саркастической ухмылки, которую, тем не менее, тут же спрятала, отвернувшись в сторону. «О, я сделаю, непременно сделаю, милый…» К чести Эндрю, вещи Патриции он, похоже, не тронул. Она быстро разыскала свой блокнот и ещё несколько разрозненных листков, и никаких изменений в записях не обнаружила. Кассеты с её подписью также нашлись — и, стараясь потянуть время, Патриция принялась тщательно разглядывать их, будто бы на предмет повреждений. — Ну что, нашёл уже себе кого-нибудь? — осведомилась она со всей возможной беспечностью. Осознав, насколько двусмысленно это прозвучало, торопливо добавила: — Для группы. — Нет, — лаконично отрезал Эндрю. И, словно уловив её смятение, после паузы припечатал: — И нет. Патриция натужно усмехнулась и рефлекторно сжала кассету в руках чуть ли не до скрипа. Действительно, ну какое ей дело до его личной жизни? Даже когда — если — у Эндрю появится новая девушка, драм-машину она с пьедестала в любом случае не потеснит. Так что можно только посочувствовать этой несчастной. Эндрю тем временем закурил. Разговор явно не клеился. Конечно, Патриция пришла совсем не ради разговоров, но казалось невероятным, что ещё полгода назад они могли беседовать часами, обсуждая музыку, литературу, историю… А впрочем, нынешняя немногословность Эндрю была Патриции на руку: она не без испуга осознала, что если бы тот долго говорил Этим Своим Голосом — низким и гипнотически-глубоким, то она бы, возможно… Ну точно не растаяла бы как тогда, целую вечность назад — но могла бы усомниться в своём решении отомстить ему. А то и вовсе… Патриция исследовала каждый дюйм студии, подобно заправскому детективу. При этом она надеялась, что каблуки стучат достаточно раздражающе, а кожаные брючины трутся друг о друга достаточно немелодично (она и не думала подстраиваться под стиль Эндрю, а поди ж ты). Заглядывала в такие уголки, где едва уместилась бы иголка, не говоря уже о кассете… Она уже давно приметила своё будущее орудие преступления — микрофонную стойку, однако медлила. Возможно, пыталась отодвинуть наступление той точки невозврата, после которой ничто не будет как прежде. И ничто даже теоретически, при самом безумном стечении обстоятельств не сможет быть как прежде. Патриция напоминала сама себе мифологического Силена, держащего в кулаке птичку, которую тот мог с равным успехом придушить или выпустить на волю. Только у неё в кулаке было кое-что посущественнее птички: душа музыканта, его творчество, его будущее. Странно и нелепо, но занимаясь сущей ерундой в попытке оттянуть неизбежное, Патриция уже ощущала триумф. Пока ещё Доктор Аваланч цел, Эндрю находится в относительно благополучном расположении духа, и можно представить, что всё будто бы в порядке, но вот-вот… Всё в порядке? Ничего не в порядке! Патриция встала у микрофонной стойки, словно позируя. Эндрю всё ещё был окутан облаком смога. Интересно, это всё та же сигарета или уже которая по счёту? Поневоле вспоминалось его ужасное обыкновение затыкать рот сигаретой в любой неудобный момент. Да, Патриция тоже курила, но не делала так! Отложив микрофон в сторону и подняв стойку в воздух (благо ношение бас-гитары сделало её совсем не хрупкой), она крутанулась против своей оси. Эндрю в очередной раз флегматично втянул в лёгкие дым. Пусть считает это импульсивной выходкой, а не трезвым расчётом — он всегда её недооценивал. Описывая со стойкой в руках круги в почти ритуальном танце, Патриция опасно приближалась к Доктору Аваланчу, стоявшему на столе. Только-только случайно — пока и вправду случайно — задев бок драм-машины треногой (даже вмятина едва ли осталась бы), она услышала нервное: — Осторо..! Крик умер в горле, едва успев родиться. Патриция обрушила на своего соперника и заменителя уже точно не случайный удар. Первая царапина — первый шрам, хоть и неприятный, но не смертельный. Рука Эндрю с сигаретой резко опустилась — точь-в-точь как у марионетки обрезали нитку. Окурок упал на пол, и тот задавил его подошвой — всё таким же механическим движением. Патриция ударила ещё раз — новая трещина оказалась глубже, обнажая микросхемы. Она мало смыслила в технике, но задача была предельно ясна: уничтожить врага грубой силой. Доктор не сдавался легко, однако и у него были пределы — от такого акта вандализма осколки пластика брызнули фонтаном в разные стороны. Индикаторы судорожно замигали и погасли, кое-где вспыхивали мелкие искры. Стойка начала ощущаться тяжеловатой, да и отдача в руку напоминала о себе — но Патриции было всё равно. В один момент ей отчего-то почудилось, что сам Эндрю ударит уже её. Он никогда не поднимал на неё руку, он делал больно иначе: игнорированием, холодностью, колкими шутками, едкими замечаниями, попадающими в самое уязвимое место. Но сейчас, когда уничтожалось его детище, его символ и чуть ли не близкое существо?.. Вот-вот вскочит на ноги и… Патриция еле сдержала порыв сжаться в комок — если и принимать удар, то с гордо поднятой головой. Однако Эндрю был неподвижен, точно его приковали к креслу. За разворачивающейся катастрофой он наблюдал молча и будто не дыша — что даже немного пугало. Однако Патриция отбросила эту мысль. Треск и звон звучали как музыка, когда она энергично колотила по железякам. В один момент стойка погнулась, но это её не остановило. Выступающие там и сям кабели напоминали о кровеносных сосудах. Если бы Доктор Аваланч и впрямь был человеком — в деле непременно написали бы «убийца действовал с особой жестокостью, явно замешан личный мотив». Сколько уже ударов тупым предметом? Патриция не рискнула бы даже предположить. О, она отнюдь не была изощрённым изысканным убийцей — скорее бесхитростным мясником. С каждым новым ударом она мысленно объявляла: «за диктатуру», «за безразличие», «за жадность», «за культ машины»… Увлечённая порывом, Патриция совсем забыла насладиться реакцией Эндрю и подняла на него взгляд. Широко распахнутые глаза выражали… шок? Боль? Отчаяние? Если смешать все краски спектра, получится чёрный цвет, а если смешать множество эмоций — наверное, получится пустота. Пустоту они и выражали. Отвлёкшись, Патриция потеряла бдительность и, нанеся очередной удар вслепую, напоролась на какой-то осколок. Бранное слово невольно вылетело из её рта, капля крови брызнула на металлические останки — хоть что-то живое!.. И тут же глупая, иррациональная мысль: ему всё равно, что она поранилась, он даже не предложит помощь?.. Не зная наверняка, точно ли машина не подлежит теперь восстановлению, Патриция продолжала сокрушать искорёженный труп, пока стойка не хрустнула, будто кость. Она застыла с обломком в руке, ища нетронутые места, стукнула пару раз по уцелевшему корпусу с боков, но это казалось уже излишним. Даже жалким. Секундное промедление — и пыл почти угас, и дальнейшее издевательство не имело особого смысла. Патриция тяжело дышала — даже не заметила, как вымоталась и чуть не задохнулась. Сердце колотилось в бешеном ритме и до противного напоминало о драм-машине — уже поверженной. Теперь вдруг приходил на ум рассказ Эдгара По — конечно, с тем отличием, что её преступление было очевидным. А глаза… Глаза Доктора, конечно, давно погасли; Эндрю же смотрел не на Патрицию и даже не на драм-машину, а куда-то сквозь. Она нарочито широко улыбнулась и наконец прокомментировала: — Ну вот я и сделала то, что собиралась. И, деловито пройдясь мимо стола, подпихнула разлетевшиеся обломки машины ближе к нему. Тут Эндрю заговорил — казалось, впервые за целую вечность. — Ты за это ответишь. ‎Никогда раньше Патриция не слышала у него таких интонаций. Не привычная отстранённость, не холод даже. Надрыв — только не театральный, как в песнях, а сырой и ненаигранный. ‎ ‎— В самом деле? — Её улыбка стала ещё шире, а тон ещё ядовитее. — Ты же так презираешь структуры — неужели обратишься к копам? Не смеши меня. Но главное — твоя чёртова гордость. Разве ты позволишь кому-нибудь увидеть, как твой идеально отлаженный стерильный мирок рухнул? ‎ ‎Из горла Эндрю вырвался странный хрип — будто кто-то пытался завести сломанный механизм. ‎ ‎— Уходи, — выдавил он из себя наконец. — Уходи! ‎ ‎Второй окрик прозвучал в спину Патриции. Та уже успела подхватить сумку с отвоёванными записями и двинуться в сторону выхода. Голос сорвался — некрасиво и немелодично, к её мрачному торжеству. ‎ ‎Ещё до своего перформанса Патриция предполагала, что обратный путь будет ощущаться как триумфальное шествие. Однако на деле ожидаемого удовлетворения она не испытывала. Всё было как-то… неправильно. «В этом и суть, — одёргивала она себя, — ведь у этого диктатора Эндрю правильность стояла во главе угла!». Но на душе было отчего-то паршиво. Клишированное «мне жаль» было бы фальшью. Жаль никого не было — ни Доктора, ни тем более Эндрю. ‎ ‎И всё же одна мысль ввинчивалась в сознание: ведь Патриция просто лишний раз убедила его в том, что машины надёжнее людей! Утешало одно: своей беспрецедентной выходкой она полностью отрезала себе путь к отступлению. Если раньше она могла допустить хотя бы микроскопическую вероятность того, что у них с Эндрю что-то ещё может склеиться — то отныне эта вероятность была не просто нулевой, а уходила в минус вопреки всем законам математики. ‎ ‎Тем не менее, с того момента Патриция отслеживала новости об Эндрю, жадно ловя в прессе любые упоминания о его — с позволения сказать — группе. «Недаром статистика гласит: преступник всегда возвращается на место преступления», — иронически замечала она про себя. Совсем некстати вспоминалась маньяческая песня «Every breath you take», которую они с Эндрю дружно раскритиковали в одной из первых своих бесед. Тогда они начали с обсуждения своих любимых групп — и обнаружили много общего. Но когда перешли на нелюбимые — тут ощутили себя прямо-таки родственными душами! Только на панке чуть не переругались: Эндрю говорил, что название соответствует содержанию, хотя в итоге со скрипом признал, что некоторые песни всё же кое на что годятся. Признал… Сейчас те воспоминания выглядели такими сюрреалистичными, будто были лихорадочным сном. Само собой, когда под всё той же вывеской «The Sisters of Mercy» вышел целый новый альбом, Патриция сочла своим долгом оценить, какой успела стать группа без неё. Во всяком случае, пребывала в полной уверенности, что её мотивация именно такова. Начался альбом с двадцати пяти шлюх. Закрадывалось подозрение: уж не положил ли кто-то по ошибке диск Mötley Crüe? Но спутать Эндрю с Винсом Нилом было решительно невозможно. Что ж, раньше, когда он решал перенести разговоры о политике с кухни на стерео, это выходило не в пример изящнее. Справедливости ради, рифф был неплох. Следующая песня, однако же, отбивала всю охоту ехидничать. Потому что Эндрю издевался. Собрал всё, что будоражило её в его голосе: глубину, понижение тона вплоть до шёпота, хриплые нотки, придыхание — да и кинул в котёл, как зелье. Или как яд. То ли обычная эротика (что ж, с этой новой вульгарностью более чем сочеталось), то ли отсылка к ядерной войне (уж Патриция знала эту его манеру). Но важно ли, о чём пелось, когда этот голос ласкал кожу почти так же ощутимо, как ласкал слух? Едкие комментарии на ум не приходили: тело откликалось быстрее разума. Внезапный выкрик ощущался как удар током… и снова ласкающий шёпот. И снова. И снова. Патриции очень хотелось убедить себя, что эти штучки на неё больше не действуют, что этот голос давно не имеет над ней власти — но нужно было говорить правду, а не уподобляться… некоторым лгунам и манипуляторам. Может, это было её проклятием. Может, вся эта тёмная аура вокруг Мистера Я-Не-Гот сыграла злую шутку. К счастью, дальше иронизировать стало легче. То над явно американским звучанием (а ведь Эндрю так не любил Америку), то над таким же попсовым женским бэк-вокалом… «Надеюсь, ей-то хоть заплатили? — хмыкнула Патриция про себя. — Или он опять рассчитывал на благотворительность?» «When you don't see me» вновь заставила напрячься. Пелось о ком-то, кто не знал лирического героя настоящим и не тосковал по нему — сам же герой прекращал существование в его отсутствие. Стихи удивительно непровокационные на общем фоне — и при этом словно бросающие кому-то упрёк. «Тебе», — шепнуло подсознание сладко-ядовитым голосом Эндрю. Мысль о том, что она оставила такой след в его жизни, не могла не льстить. Но тут же Патриция одёрнула себя: неужели она такой же напыщенный эгоцентрик, мнящий себя центром мира?.. Само собой, она не была первой женщиной в жизни Эндрю. Вероятно, не была и последней. Патриция снова пожалела его пассию (предполагаемая девушка, которая не факт что существует и не факт что будет существовать — прямо-таки философская категория, а не девушка!), вынужденную конкурировать с драм-машиной за его внимание… Так. Стоп. Драм-машина?! Патриция даже не заостряла внимание на ударных. Этот стук по-прежнему воспринимался как неотъемлемая часть музыки — такой привычный, такой… знакомый?.. Внутри похолодело. Нажав несколько раз на кнопку перемотки, Патриция вернулась в самое начало. Она должна была проверить! И… чёрт побери, это был он. Тот же размеренный, тот же неумолимый ритм, надвигающийся на слушателя с безжалостностью природного катаклизма. Лавины. Более того — казалось, теперь он звучал мощнее и темнее. На «Ribbons» Патриция заставила себя игнорировать вокал, вслушиваясь исключительно в звук ударных. Сначала ей даже почудились настоящие барабанные палочки — но живой инструмент, управляемый живым человеком, так звучать не мог. Ни секунды заминки, ни грамма воздуха. Песни продолжали сменять друг друга. Периодически Патриция отматывала к началу то одного, то другого трека — чтобы убедиться, что это не бред её воспалённого воображения. Иногда она даже слышала тарелки и начинала сомневаться, уж не изменил ли Эндрю своим принципам. Но вновь — слишком правильно, слишком безжизненно, без отзвуков, без эха. Сердце Патриции ускорило свой ход — быстрее, быстрее… неужели разгонится до хвалёных 120 ударов в минуту?.. Это был он. Её уверенность в этом была подобна уверенности убийцы в том, где он спрятал тело, в то время как полицейские едва ли не роют землю носом. Но как же успел эволюционировать этот электронный зомби?! Патриция решила взглянуть на буклет альбома — чтобы убедиться, что она точно не сошла с ума. И… Доктор Аваланч значился первым. До гитариста, до басиста, до Мэгги Райлли — той самой попсовой бэк-вокалистки… даже до самого Эндрю! Неужели он был готов пожертвовать частью своего эго, лишь бы публично упрекнуть Патрицию? И опять эти эгоцентричные мысли — как же она ненавидела отражаться в нём! В музыкальных журналах ей иногда попадались статьи о новом альбоме «легендарных Sisters». Некоторые журналисты выражали сомнение, действительно ли за ударные отвечала драм-машина, уж не мистификация ли это. Патриция усмехалась: это ж надо — заставить неживое имитировать живое! Будто викторианские фотографии post mortem, выраженные в звуке! И однажды её эго наконец получило пищу. Маленький конверт, заполненный знакомым почерком-кардиограммой. Или он скорее походил на колючую проволоку, о которой Эндрю в «Ribbons» пел… так?.. Как бы то ни было, попади это письмо в чужие руки — Патриции наверняка пришлось бы долго объясняться. Лаконичное послание гласило: «Ты думала, что убила его. Напрасно. Его душа бессмертна.» И через строчку располагалось краткое: «Fine.» Это можно было бы принять за извечный сарказм Эндрю или за хорошую мину при плохой игре, но Патриция знала о его владении множеством языков. И хотя сама до него в этом плане не дотягивала — итальянское слово «конец» было ей известно.