Kannibale

***

Воскресное утро. Было ровно 5:27. Парень проснулся от настойчивого гудка телефона. Сонно схватив устройство, он услышал, как звонок стих, и на экране засиял яркий свет — яркость была выставлена на максимум. Свет рассеивался по комнате, отражаясь от потолка и стен, медленно возвращая его к реальности. Привыкнув к яркому свету, он заметил несколько пропущенных звонков за последний час — неизвестный источник настойчиво пытался привлечь его внимание.Телефонный звонок внезапно нарушил гнетущую тишину, разнесшись по комнате, словно гул далёкого колокола в пустыне. Медленно, с лёгкой вялостью, он провёл пальцем по экрану и снял трубку. — Наконец-то, — донёсся с другого конца грубый, изнурённый и до боли знакомый голос, обременённый многими годами тяжких испытаний. — Дэвид... — прозвучало с негромкой усталостью, словно старик, тяжко вздохнувший под бременем прожитых лет. — Появилось новое местное дело, приедешь ли? — сказал он с настойчивой твёрдостью, не допускавшей малейших сомнений в серьёзности предложения и неизбежности участия.Выдохнув, блондин наконец произнёс долгожданные слова. — Адрес, — глухо произнёс юноша, уже откидывая одеяло с тела, от чего кот, лежавший у ног, пошевелился, потянулся с жалобным мяуканьем и ласково потянулся к Эндрю. Сев на кровать, он опустил босые ноги на холодный пол, нежно погладил шёрстку питомца и, наконец, поднялся с ложа. Взяв перчатки, юнец натянул их на запястья, всё ещё держа в руках мерцающий телефон. С другой стороны слышался шорох страниц и шуршание бумаг, после чего голос Дэвида прорезал тишину: — Природная зона озера Артемизия, — возвёл он речь с некоторой торжественностью, будто обозначая начало великого предприятия. Угу, — пробормотал Эндрю, отринув звонок и, кинув телефон на постель, направился в гардеробную. Там, в тишине покоя, он с величайшею тщательностью избрал собою наряд — одежду, достойную дня предстоящего. На нем была короткая рубаха с клетчатым узором, украшенная отложным воротом и рукавами укороченными, которые придавали облику лёгкость и некую простоту. Под рубахой просматривалась чёрная водолазка с рукавами длинными, что служила живым контрастом, подчёркивая стройность и собранность фигуры. Брюки, имевшие высокую талию и раскованной крой, изготавлены были из ткани коричневой с утонченными складками, кои нисколько не мешали ходьбе и добавляли величественного достоинства. Эндрю схватил при себе несколько нужных в дороге вещей — сигареты, ключи от автомобиля и разные мелочи — и, не спеша, вышел к парадной двери. За окнами неяркий свет просачивался сквозь низкие тяжёлые тучи, затянувшие небо, словно раздумывая, пролиться ли дождём. Воздух был тяжёлым и сиротливым, веяло сыростью и холодом, а едва слышное щебетание птиц — словно последний слабый аккорд природы перед надвигающейся бурей. В просторах раннего утра всё казалось приглушённым и мрачным, словно сама природа предчувствовала непростой день. Эндрю не страдал от мыслей о долгих часах работы — он привык оставлять усталость в стороне. Но когда, присев в машине и закрыв глаза на мгновение, в его памяти всплывал образ — девушка, подвешенная в воздухе, безмолвная и неподвижная, словно статуя свободы, с глазами, полными немого ужаса. Вокруг неё мелькали мелкие, но тревожные детали: ржавые верёвки, осколки разбитого стекла, едва заметные следы крови на мокром асфальте. Этот образ не давал покоя, навсегда отпечатался в сознании и нависал тяжким грузом над каждым новым расследованием. Он открыл глаза, вдохнул холодный, влажный воздух и запустил мотор. Дорога, которая ждала впереди, не сулила простых решений — это было дело, где правда пряталась между тенями, а каждый шаг мог стать последним. По дороге к месту происшествия ощущения были притуплены, как от долгого приёма лекарств — не холодно и не горячо, просто пустота, которая помогает делать работу. Подъезжая к озеру Артемизия, укутанному стеной сосен, он увидел впереди Дэвида Ваймака — крупного, тёмного, с татуировками в виде языков пламени. Шёпотом отчитался: — Примерно сорок три. Личность не установлена. Эндрю натянул латексные перчатки и склонился над телом. Мужчина средних лет лежал на песочно‑травяной кромке воды; кожа была восково‑бледной, в зрачках застыл неотвратимый отблеск последней секунды. По груди и земле вокруг тянулись тёмные пятна крови, засохшая фибринозная плёнка покрывала рёбра, как матовый налёт на старой картине. Шея рассечена: глубокая полоска почти десятисантиметровой ширины, из которой тонкие ниточки крови побежали по траве. Перед телом — беспокойный автопортрет, выполненный густой краской, частично перемешанной с чем‑то тёмным и влажным; мазки — не попытка красоты, а сообщение. Рядом — пустая бутылка вина и рваные обрывки бумаги с неразличимым текстом. Почва испещрена беспорядочными отпечатками и смещениями — признаки борьбы; явных следов обуви нет, будто кто‑то умышленно стер трассу отхода. Эндрю проверил кисти и ладони покойника: один кулак сжат до боли, между пальцами — осколки стекла и крошки ткани. Под ногтями — зелёный налёт краски, контрастный уликe. По позвоночнику пробежило лёгкое покалывание — адреналин, уместный, но не захватывающий. Он работал по памяти и по опыту: факты прежде всего. Он закрыл глаза и, как часто делал, мысленно проиграл сцену — не ради зрелища, а чтобы выстроить хронологию. Подход; наблюдение; тёмное озеро, шорох ветвей; замедленное, почти садистское ожидание. Решение — внезапное, точное; нож в руке, движение сверху вниз, крик прерывается в первом же вздохе. Отступление. Осмотр. Уборка следов: перчатки, сменённая одежда, уничтоженные идентификаторы. И, в финале, акт, который одновременно и послание, и каприз: из сумки появляются кисти и краски, на сырой земле возникает автопортрет — последние мазки будто подпитываются свежей тёмной жидкостью. Он ушёл в тень ночи. Эндрю открыл глаза. Головокружение сменилось раздражающей ясностью: реконструкция дала не эмоцию, а схему. Теперь направление анализа — отпечатки, состав краски, содержимое бутылки — выглядело куда конкретнее.