The Night In LA

      Ночь в Лос-Анджелесе в ту ноябрьскую ночь была на удивление промозглой и холодной, и Уилл шел по темной улице, периодически переливающейся пестрыми цветами от неоновых вывесок баров и клубов, укутавшись в бежевый вельветовый пиджак. Он озирался по сторонам, будто боялся, что кто-то узнает и окликнет его из тени, но, на удивление, людей было немного. А тех, кто мог в спешащем куда-то мужчине заметить знакомые черты, еще меньше. В сущности, пугаться ему было нечего, но въевшиеся в подсознание привычки редко исчезают так легко.       Уиллу двадцать восемь. Он художник, пишущий картины на заказ и продающий одному периодическому изданию выпуски комикса про драконов и паладинов, сюжетом отдаленно напоминающего те кампании, в которые вместе с друзьями парень играл в Хоукинсе долгое время назад. Слишком долгое. Байерс-младший (коим назвать его сейчас было сложно, парень возмужал и стал выше Джонатана) окончил Калифорнийский художественный университет Лос-Анджелеса несколько лет назад и, что ж, считал себя довольно успешным в выбранном им пути. Уилл был порядочным, старался не нарушать законы родной страны и помогать нуждающимся посильно. Он не скупился на чаевые и даже делал пожертвования в различные фонды, стремясь оказать содействие незащищенным. Байерс всегда хотел быть правильным человеком и, видит Бог, делал для этого то, что мог. И всё же оставалось за ним одно прегрешение, которое съедало его уже много лет; ошибка, изменить которую он не мог, как ни старался: Уилл был геем.       Он осознал это давно, в совсем юном возрасте, еще в Хоукинсе и долгое время пытался пересилить себя. Однако окружавшие его девушки, пусть и были милы, не могли привлечь его внимания: он чувствовал, что глаз не останавливается на них, а взгляд бежит в другую сторону, завидев мужской силуэт вдали. Спустя некоторое время «силуэт» стал довольно конкретным, перестал быть абстрактным, когда рисовался в голове: иссиня-черные кудрявые волосы, забавный нос с горбинкой, темные глубокие глаза, веснушки, усыпавшие все лицо и щедро расположившиеся на щеках, нежно-розовые губы, худые и длинные конечности и, конечно, мягкая и нежная улыбка. Уилл осознал, что влюбился в Майка Уилера слишком рано для того, чтобы быть способным сопротивляться этому, но слишком поздно, чтобы списать это на детскую искреннюю дружбу. И, очевидно, не в том месте и не в то время: назойливых, грубых, жестоких подростков, ненавидящих других за любое отличие, мелкую слабость, а особенно за «педиковатость», головокружительно дурманила безнаказанность, и это развязывало им руки. Байерса откровенно травили: подкалывали, ругали, бранили, задевали, толкали и били. У него могли отобрать вещи и выкинуть их, запихнуть рюкзак в туалетный бочок, промочив учебники и тетради, дать по лицу, оставляя ранки и синяки, которые не вызывали особого беспокойства у безучастного и равнодушного директора. Друзья часто пытались защищать его от обидчиков, но получали сами за то, что отличались: Лукас был темнокожим, Дастин — инвалидом, а Майк, по мнению обидчиков, уродцем. Не спасало и без того шаткое положение Уилла и то, что родной отец, любивший в своей жалкой жизни разве что выпить, ударить брата и мать и грязно выругаться на весь оставшийся мир, не проявлял никогда ни тепла, ни заботы. Будучи маленьким, мальчик никогда не понимал, почему мама вообще могла посмотреть на этого жесткого и безнравственного человека, не говоря уже о том, чтобы решиться родить с ним двух сыновей. Лонни все детство не вызывал в Уилле других чувств, кроме страха и отвращения. Тело мальчика леденело каждый раз, когда отец, от которого несло спиртом и воняло дешевым сигаретным дымом, руки которого всегда были грязны, особенно кожа под ногтями, во рту которого стоял вечный запах смрада, приближался к нему и пытался заговорить. Значило это всегда только одно: отец, каким бы его тон ни был сейчас, взорвется через несколько мгновений, прикрикнет так, что задрожат стены и ударит, оскорбит, невзирая на то, что его сын, в два раза меньше, чем он сам, беззащитный и живой.       Лонни был первым, кто увидел в сыне ошибку и попытался сделать из него грубого, сильного, безжалостного мальчика — настоящего мужчину. Мужчина был тем, кто отметил пресловутую «педиковатость» Уилла, сделав его «грушей для битья». Совсем юный ребенок не мог сопротивляться этому и, если вы выведете Байерса на чистую воду и зададите пару личных вопросов, то он явно ответит вам, что голос, ненавидящий за влечение, за то, кем парень является, червь, сжирающий его столько лет, говорит мерзким баритоном отца, произнося гнусные слова с той же интонацией, как и почти двадцать лет назад. И парень не уверен, жила бы в нем та же ненависть к самому себе, что и в этот промозглый ноябрьский день, если бы не то отвращение, которое каждый раз показывал ему Лонни, смотря на младшего сына.       И эта злоба, поджигавшая внутренности столько лет, не позволяла ему без вины и испуга направляться туда, куда он шел. А искал он уже знакомый гей-клуб Mickey’s на бульваре Санта Моника. По злой иронии судьбы клуб напоминал о знакомом мужском имени, и это название каждый раз болью отдавало в груди Уилла. На это были свои причины.       Дело в том, что, будучи состоявшимся, взрослым, достаточно успешным и привлекательным и для девушек, и для парней мужчиной, Байерс много раз пытался пойти дальше. Он думал, что, избавившись от картины в фургоне в тот знойный день в Калифорнии почти полжизни назад, «сорвет пластырь», подарив те слова Оди, откажется от своих чувств, потеряет их, сможет преодолеть. Не смог. Он рассчитывал, что, рассказав близким полтора года спустя, получив принятие, несмотря на все невзгоды, сможет смириться с тем, что шансов нет. Он думал, что, победив Векну, доказав себе, что он невероятно силен, что может бороться и быть собой, он сможет полюбить себя больше парня с черными кудрями и невероятно заботливой душой. Он надеялся, что, сбежав из родного города, поступив в университет, встретив новых замечательных людей, снося одну преграду за другой, заставляя себя совершать казавшиеся в юности невозможными вещи, занимаясь любимым делом, сможет когда-то отпустить. Не полюбить кого-то кроме, нет. Просто осознать, что, думая о нем, больше не чувствует сжирающей, топящей, накрывающей нежности. Правда в том, что Уилл все равно не мог отпустить первую любовь к лучшему другу. По крайней мере, не до конца. Ни одни отношения не позволяли отпустить или полностью забыть Уиллу Майка, который засел на подкорке его сознания. Парню было до слез обидно, но поделать с собой он ничего не мог и, спустя время, смирился с такой участью. С тем, что, несмотря на то, что, сколько бы красивых, умных, замечательных и добрых парней его не окружало, сколько бы они не старались завладеть им, его телом, вниманием и сердцем, чего-то одного, но безумно важного у них никогда не будет. Его любви. Со временем Байерс действительно привык: перебивался флиртом, свиданиями и сексом на одну ночь и, как будто бы, даже был доволен этим в определенной степени. Он периодически вступал в отношения, даже решался пару раз знакомить этих мужчин с партией. Но парень знал, что, рано или поздно, они расстанутся, что это заранее проигранная игра. И как бы иногда ему не хотелось родного тепла или действительно близкой связи, позволить себе их он не мог. На это, помимо прочего, влияла и вся его прежняя жизнь в Хоукинсе, травма Изнанки и ее монстров. Не рассказывать про юность и детство было бы довольно странно, упускать часть моментов действительно важных моментов казалось неправильным, а посвящать кого-то в те ужасы, через которые ему с друзьями пришлось пройти: зубастые твари, одержимости, тьма, тяжелые травмы и потеря близких — хотелось еще меньше. И трудно было сказать, влияло ли на его решение соглашение о неразглашение секретной информации или что-то другое.       Дойдя до бара, Уилл остановился в переулке перед входом, чтобы выкурить сигарету. Вонючий табак все еще напоминал парню отца, как и запах дешевого и паршивого спиртного, но он старался не думать, забыть об этом. Черт, Байерс мечтал не помнить слишком многое из прошлой жизни, но она каждый раз преследовала его, пытаясь настигнуть, и клацала зубами монстров из Изнанки. Может быть, поэтому он и начал курить. Как, впрочем, и многие из партии: они часто курили с Уилером на общих собраниях, которые случались раз в несколько месяцев; нередко к ним присоединялись Макс и Лукас, Дастин же предпочитал крепкий алкоголь, выходя с ними на крыльцо с шотом водки. Между тем, Уилл любил эти небольшие моменты: больше всего, когда курили вдвоем с Майком лишь они. В этом ощущалась какая-то интимность, парни много переглядывались, улыбались и загадочно смотрели друг на друга. Если бы Уилл не знал Майка так хорошо, он бы воспринял это за флирт, заинтересованность, симпатию, влечение и бог знает что еще. Но это был Уилер, с которым всегда было слишком сложно и легко одновременно. Тем не менее, друг не мог быть заинтересованным в нем; последний раз он приехал с девушкой, которую звали Лили. Она была очень красивой: черты лица были правильными, улыбка — тонкой, но мягкой и доброй, глаза — невероятного чистого голубого цвета, а русые волосы вились от высокой влажности. Ее щеки были усыпаны веснушками, и Уилл слукавит, если скажет, что эта черта была ему неприятна. Рыжие точки на лице напоминали кожу Майка, что заставляло уголки губ подниматься сами по себе. Однако Лили быстро ушла, сославшись на плохое самочувствие, и Байерс узнал о ней совсем немного. Девушка показалась ему действительно милой, хотя спустя пару месяцев он услышал по телефону от Макс, что Майк расстался с ней. Ему стало легче, хоть это и было неправильно, мерзко. Но Уилл не мог врать себе: он все еще был влюбленным идиотом, ревнующим, сходящим с ума и ищущем намеки даже там, где их быть не могло было, не должно было. Что-то в том, что они с Майком стояли той ночью на крыльце, деля одну сигарету на двоих, когда вся партия уже легла спать, лечило его сердце и грело-грело-грело в солнечном сплетение. Одна на двоих — традиция, негласное правило, аксиома в их дружбе. Просто однажды Уилл забыл пачку в куртке, а у Майка оставалась только одна сигарета, уже начатая. С тех пор, если парни были только вдвоем, Байерс всегда «забывал» сигареты, а у Уилера почему-то всегда не оставалось, кроме той, которая была зажата в губах. Уилл знал, что для него это — близость, «запретный плод», который в других обстоятельствах оставался недостижимым. Он старался не задаваться вопросом, для чего это делал Майк.       Сегодня, держа загоревшуюся сигарету, он ощущал, что руки немного трясло, а тело было напряжено из-за стресса. Какие-то травмы действительно не покидали его, и страх осуждения был одним из них. Щелкнув старенькой бензиновой зажигалкой с изображением кубика-двадцатигранника из любимой игры, подаренной Джонатаном пару лет назад, Байерс сделал глубокий вдох, обжигая легкие никотиновым дымом и прикрывая глаза. Попытка успокоить себя вредным дымом работала слабо, но парень усиленно убеждал себя, что это работает. Чего он хочет сегодня? Зачем пришел сюда? С какой целью? Переброситься парой игривых фраз, попивая легкий коктейль и кокетливо улыбаясь привлекательному незнакомцу, обязательно темноволосому и кудрявому по «неизвестной» причине? Или же провести ночь с кем-то вдвоем, пытаясь уловить тепло человека, который желает его, но никогда не узнает, кого пытается заменить Байерс? Посмотреть на других, которые знакомятся, влюбляются и улыбаются так сладко кому-то, получая взаимность? Уилл не знал. Что-то внутри него давно сломалось и, честно говоря, он никогда не надеялся получить ответных чувств. Не то чтобы считал себя недостойным, совсем нет. Просто взаимность от симпатизировавших мужчин доставляла ему не более, чем кратковременное удовольствие.       Был лишь один парень, с которым было не так. Тогда Уилл все-таки серьезно попытался пойти дальше, веря, что, может быть, что-то получится. Его звали Чарли. У него были темные кудрявые волосы, несколько прядей из которых были покрашены в рыжий, что Байерс находил с эстетической стороны абсолютно привлекательным. У Чарльза были каре-зеленые глаза, которые всегда были подведены черным карандашом. У него было много татуировок, браслетов, колец, цепочек и нелепых вещей. Чарльз никогда не стеснялся местами аляповатого стиля и был нахален и дерзок. Целеустремленный и амбициозный, он учился на реставратора и имел академические успехи. Парень был открытым геем и работал в организации, защищающей права, таких, как он и Уилл. И, кажется, с этим он мечтал связать свою жизнь гораздо больше, чем с реставраторским искусством. Уиллу было весело с Чарльзом, они сочетались, подходили друг другу и внешне, и ментально. Они быстро съехались, и Байерс соврал бы, скажи, что быт его не устраивал. Парень имел какую-то манию убирать все, что стояло не на своем месте, в то время как Уилл часто ленился. Байерс любил готовить, а Чарльз — есть и аппетитно облизываться. У них было абсолютное понимание с временем, которое они уделяли творчеству: ни один не беспокоил другого. По вечерам парни вместе смотрели фильмы, а в выходные затевали совместную уборку в небольшой квартире. Порой Уиллу казалось, что они никогда не смогут поссориться, понимают друг друга с полуслова, проще говоря, идеальны друг для друга. Порой Байерсу действительно казалось, что он влюблен. Парень пытался обманывать себя, врать, что, целуя его, не представляет другого человека. Все разрушилось спустя полтора года отношений: он позвал Чарли на встречу с партией. Была ли это ошибка? Вероятно. Жалел ли Уилл? Нет. Человек, так яро сражавшись за то, чтобы такие, как они, имели такие же права, как, например, Лукас и Макс, мама и Хоппер, однажды добился бы этого. Уилл знал по тому, как Чарли говорил, что тот бы хотел свадьбы для себя и своего партнера. Что ж, возможно, Байерс всегда знал, что не будет готов к этому шагу. Он не знает, понял ли Чарльз все еще во время встречи и ждал, пока Уилл заговорит сам, или не заметил, какими взглядами прожигал парень Майка (и как Уилл смущался от не пойми откуда взявшейся неловкости между ним, и Майком, и Чарли, чего не было с остальной партией). Но Байерс точно помнит, как в середине вечера Макс, посмеиваясь, от чего пластиковый стаканчик с пивом опасливо наклонился в ее руках, грозясь залить светлый ковер в их с Лукасом новой квартире, подошла и шепнула на ухо: «Чарли выглядит как панковская версия Майка, не могу отделаться от этого ощущения». Кажется, Уилл похолодел в тот момент и по его рукам пробежали мурашки. Тогда он осознал, что Чарльз не заслуживает такого. Через неделю он честно поговорил со своим парнем, настояв на расставании. Чарли старался не кричать и не устраивать скандалов, хотя было видно, что он обижен, ему больно и он негодует. Когда тот человек, которого ты видел на пресловутой свадьбе своим женихом, уходит от тебя ради призрака прошлого, невозможно оставаться спокойным, каждый бы понял. Несмотря на это, парень поддержал Уилла и, кажется, Байерс не был готов к этому. В слезах он впервые кому-то рассказал о том, как много Майк значил. Друзьями у парней остаться не вышло, но Уилл искренне был благодарен и не надеялся на то, что Чарли останется в его жизни. Быт снова стал в тягость, но Байерс знал, что принял правильное решение. Он много раз думал о том, а что было бы, промолчи он. Как бы повернулась его судьба, как бы пошел жизненный путь его бывшего парня? Был ли он когда-то, хоть немного влюблен в Чарльза? Или это всегда была проекция Майка для него? Мысль быстро улетучилась из головы, как только фильтр обжег кончики пальцев парня. Кажется, Уилл погрузился в свои мысли слишком надолго. Затушив бычок ногой, Уилл все же направился в бар, где без лишних вопросов от знакомого секьюрити получил пропуск.       Байерс спустился по лестнице, заводящей его прямо на танцпол, грохочущий шумной, но приятной музыкой. Уилл вообще не очень любил быть в шумных и людных местах, но здесь такая атмосфера заставляла чувствовать себя комфортно: гам заглушал собственных орущих демонов, твердивших, что он грязный и мерзкий. Он чувствовал себя ослепленным яркими огнями помещения, заставляющими щурить глаза от неоновых прожекторов, и искал глазами того, с кем мог бы провести этот вечер. Вариант нашелся почти сразу.       На барном стуле у стойки сидел спиной к нему темноволосый и кудрявый мужчина, одетый в голубой пиджак, кажущийся слишком официальным для места, где в паре метров от него слишком резко двигали руками, ногами и бедрами на танцполе парни в розовых поло с блестящим глиттером на щеках, а бармен в гавайской рубашке разливал очередной коктейль неизвестно какому клиенту за вечер, манерно и приторно, высоко и весело щебетавший. Уилл сразу понял, что незнакомец, абсолютно не вписывающийся в общую атмосферу, в его вкусе, и направился к нему, намереваясь познакомиться и скрасить вечер вместе.       — Эй, детка, не хочешь… — Байерс останавливается в тот момент, когда парень поворачивается к нему. Весь мир останавливается, если вы спросите у Уилла Байерса. Потому что к нему поворачивается Майк Уилер собственной персоной и смотрит на него с широко распахнутыми глазами, видимо, узнав в подкатившем к нему парне друга детства.       — Уилл? — И, честно говоря, все меняется в этот момент для Уилла. Почему он здесь? Что забыл Уилер в Лос-Анджелесе, когда он большую часть времени проводит в Нью-Йорке, работая и живя там? Что он вообще делает в гей-клубе? Майк, его лучший друг, всегда любивший и желавший девушек? По правде сказать, в первые секунды Байерс думает, что сошел с ума. Во вторые, что тот просто искал паб или бар, где сможет выпить, и случайно забрел сюда, не зная об истинном предназначении этого места. Тем более, может, ему тоже показалось ироничным совпадением сходство названия клуба и его имени…       Однако в глаза бросается его образ, подсказывающий, что выглядит он не просто аккуратно, а нарядно и броско: кольца, несколько серебряных аккуратных цепей, выглаженная и модная рубашка, ярко-голубой новый костюм с брошкой в виде фиолетовой бабочки. Это не выглядело как «просто выпить алкоголь в первом попавшемся пабе». Этот образ был чем-то вроде «подцепить кого-то в гей-клубе».       — Что ты здесь делаешь? — слетает одновременно с уст обоих парней, и каждый из них замолкает после этого. И Уилл сначала не понимает вопроса Майка, ведь они в гей-клубе, а он, очевидно, гей, но затем вспоминает, что он, кажется, не говорил Уилеру, что расстался с Чарли. Их встреча была всего четыре месяца назад, а парни пытались не созваниваться слишком часто. Это было действительно неловко, вернее, стало таким еще в Калифорнии, когда Майк не писал и не звонил, оправдываясь в итоге тем, что они просто друзья. Честно, но больно. После признания перед битвой с Векной ситуация лучше не стала, и напряжение насчет излишнего контакта вне встреч стало более видимым. Уилл никогда не обсуждал это с Майком, хотя знал, что с остальной частью партии это было не так. В любом случае, сейчас это неважно. Тишина затягивается. Они избегают глядеть друг на друга. Неловкость ощущается буквально физически. Воздух между парнями становится тяжелее. После полуминуты молчания Байерс перестает считать секунды. Оба знают, что нет, это не тот момент, когда сказать нечего. Это неловкая тишина, когда ты не знаешь, что и подумать о всей ситуации, как оправдать себя и что будет дальше. Майк замечает на себе изучающий и не понимающий взгляд Уилла и, кажется, первым сдается.       — Присядешь? Я не допил свой коктейль и хочу предложить тебе тоже. Раз уж мы так неожиданно встретились здесь — И, честно, в любой другой ситуации, с каждым парнем из этого клуба, Уилл воспринял бы такой жест за флирт. Он бы кокетливо улыбнулся и сел, чтобы завести приятную беседу, познакомиться с визави поближе и, может быть, даже провести вечер вдвоем. Но все было не так, как обычно. Это был не просто милый парень из бара. Это был чертов Майк Уилер в чертовом гей-клубе, куда Байерс заходит с некоторой периодичностью последние пару лет. Звучало как анекдот или какой-то нереальный сон, где у Уилла все же был шанс. Байерс нервно хихикнул, чем заставил Майка подозрительно оглядеть его. То, что это происходит взаправду, казалось невозможным. Хотелось задать сразу тысячу вопросов, на которые парень, вероятно, не имел права, и одновременно молчать и ничего не говорить.       Майк еще раз спрашивает про коктейль, и Байерс бездумно тыкает в одну из позиций меню, получая ярко-желтую жидкость в бокале, обклеенном какими-то голубыми бусинами. Парень пьет, не говоря ни слова и не смотря в сторону Уиллера, который и сам сидит, не проронив ни звука. Все ощущается странно. Не неправильно, конечно, нет, но слишком смущающе. И Уилл все еще не понимает, какого черта Майк делает в гей-клубе. Кажется, его друга мучают какие-то свои вопросы, потому что тот выглядит поникшим и задумавшимся. Эта хмурость совсем не нравится Байерсу, и тому хочется разгладить залегшую между бровей морщинку, чтобы тот не выглядел таким печальным из-за этой встречи.       — Так, мы ни к чему не придем, если будем сидеть и молчать? Давай… — Уилл не успевает закончить фразу, в которой пытается выразить те сомнения и нерешительные предположения, которые закрались у него в голове. Он колеблется, но действительно хочет поговорить с Майком и сказать ему…что? Майк знает, что Уилл гей. Знает с конца восьмидесятых. Они никогда не обсуждали это всерьез, но Байерс и не стремился посвящать друзей в детали, которые им неприятны. Он боялся их потерять, говоря и показывая слишком многое. Но Уилер? Не то чтобы Уилл винил бы его за молчание, если тот здесь действительно по той же причине. Скрываться — то, что Байерс делал долгое время. И, вероятно, продолжал бы, если бы не тот вынужденный каминг-аут перед битвой с Векной. Но почему Майк думал, что другу нельзя рассказать что-то такое? Что он вообще делает в гей-клубе? Уиллу действительно кажется, что им нужно это обсудить. По крайней мере, парню бы хотелось сделать это.       — А надо ли нам приходить к чему-то? —посеревшие и неулыбчивые глаза Уилера останавливают его друга, заставляя почувствовать укол непринятия, даже осуждения, — Мы все еще можем сделать вид, что этой встречи не было. Что ни один из нас не увидел второго. Мы можем все сохранить так, как оно было. И, как мне видится, это лучший выход, —продолжает более мягко Майк, но Уилл всё равно чувствует подступающие к глазам слезы и покалывание в носу от обиды. Он впервые хочет изменить давней традиции: отказываться от своих чувств в угоду этому парню, который, сам того не ведая, уже столько раз разбивал сердце. Готов ли Уилл отступиться от хотя бы фантомного шанса, что Уилер, на самом деле, может быть влюблен в парней? Черт с ним влюблен, что он найдет кого-то из тех, кто знает о нем все и с кем можно будет обсудить проблемы, связанные с ориентацией, с идентичностью, с принятием. Байерс не хочет терять возможность, которую получил полчаса назад, подойдя познакомиться к тому, кого давно хранил под сердцем.       — Майк, ты не понимаешь? Не будет уже как прежде. Я буду думать об этом. Буду воспринимать тебя по-другому. Мы не сможем быть такими, какими были до этой встречи, мы изменимся, — Уиллу казалось, что он давит. Выдает свою нетерпеливость и заинтересованность. Но он чувствовал, что это ситуация из ряда: все или ничего. И, кажется, он готов был потерять все, — И единственный способ сделать это мягко, разобравшись во всем — поговорить сегодня. Обо всем, понимаешь, без утайки, без лжи? — Байерс видит, что его визави сначала распахивает глаза в удивление, а затем хмурится, и сам прикусывает губу. Черт, Майк ведь ни о чем не рассказывал, хотя до сих пор верил в концепт «друзья не лгут». Продолжал так говорить, когда Уилл врал или не договаривал, когда странно ежился, смотря очередной фильм ужаса, но говорил, что все в порядке. Говорил, когда одна сигарета превращалась в две или три. Однако Уилл почему-то не злился. Нет, скорее испытывал скребущую грусть за мрачного Майка, — Это наш единственный шанс, понимаешь? Поехали ко мне, я прошу, у меня дома много хорошего алкоголя. И нет людей, громкой музыки, софитов и других вещей, которые могут нам помешать. Пожалуйста? Я хочу поговорить, Майк. Прошу.       Майк выглядит неуверенным и напряженным, он стучит фалангами пальцев по своему бедру, сжимает губы, но спустя пару секунд осторожно и неуверенно кивает, встает и на нетвердых ногах идет на выход, оставляя недопитым коктейль. И Уилл не верит в успех.       Хотя таковой ситуацию можно было назвать с натяжкой. Байерс не мог знать, останутся ли они друзьями после этого диалога, особенно если всплывут чувства Уилла, но, быстро догнав парня и сжав его плечо в качестве жеста одобрения, он похлопал по карманам пиджака, намекая на их традицию. Уиллер нервно улыбнулся в ответ, достал пачку сигарет из кармана брюк дрожащими руками и закурил, пока Байерс пытался выловить такси. Парень перехватил табачную палочку спустя полминуты, слишком очевидно мазнув кончиками пальцев по руке Майка. Уиллу показалось, что Уилер задрожал в ответ на это мимолетное движение. Со стороны они, наверное, выглядели как пара, которая познакомилась в гей-клубе и намеревалась переспать сейчас — вот о чем думал Байерс и испытывал необъяснимое тепло от этой мысли. Поймав машину и подозвав Майка, он обернулся, чтобы столкнуться с карими глазами парня. Да, есть вещи, которые в рамках жизни одного человека не заканчиваются и не меняются: и в случае Уилла Байерса это, видимо, влюбленность в лучшего друга детства, которая всегда заставляет ощутить сжимающийся ком нежности в груди и улыбнуться, даже если очень больно.       В такси тихо, слышится лишь гул машин и периодически сигналящие владельцы автомобилей на перекрестках; водитель молчит и не включает радио, видимо, устав от него за день. Уилл закрывает глаза, мучительно выдыхая, предчувствуя слишком тяжелый разговор, но открывает их, почувствовав на себе взгляд. Майк прожигает Байерса с другой стороны заднего сидения, без зазрения совести рассматривая лицо парня, слишком часто отвлекаясь на созерцания губ. И что-то заставляет Уилла улыбнуться этому, фривольно подмигнув другу. Уилер, кажется, краснеет, и его визави выглядит слишком довольным из-за этого. Ущипните Байерса за руку, он не верит в происходящее, все кажется абсурдом, розыгрышем, но никак не реальностью. Желая отвлечься от глупых мыслей, Уилл переключается на разглядывание друга детства. Тот во многом не изменился: те же впалые скулы, выразительный и глубокий взгляд, красивый нос с горбинкой. Разве что, плечи стали шире, на подбородке появился щетина, в уголки рта и на лбу залегли мимические морщинки, а синяки под глазами стали гораздо больше и чернее даже с последней встречи их компании. Вместе с тем, это несомненно тот же юноша, которого он полюбил давным-давно в Хоукинсе, и что-то в этом факте заставляет Уилла плавиться от нежности и чувственности момента. Иногда Байерс и сам забывает, насколько влюблен в парня, но тот каждый раз находит способ напомнить о том, что только он может вызывать жжение в груди от невозможности и желания прикоснуться, дотянуться, проявить все чувства. И это действительно больно. Абсолютно. Уиллу каждый раз кажется, что он научился с этим справляться, терпеть, но вот он, Майк Уилер перед ним и, почувствовав смущение, будучи пойманным с поличным, сидит, опустив глаза. Не значит, что мужчина периодически не пытается снова начать разглядывать друга. Не значит, что парень не улыбается слишком очаровательно. У Уилла, кажется, цветет что-то внутри. Просто от того, какой Майк есть. Иногда глупый, упрямый, резкий, прямолинейный, скрытный, но при этом до невозможного сообразительный, заботливый, храбрый, добрый, преданный, комфортный. До нелепого красивый и до чертиков любимый. И, кажется, Уилл улыбнулся слишком широко, потому что Уилер снова краснеет под пристальным взглядом. Боже, как же Байерс влюблен в него даже спустя столько лет. Уилл хотел бы, чтобы поездка прошла быстрее и одновременно с этим никогда не кончалась. На очередном светофоре Майк делает глупость: протягивает ладонь ближе к руке Байерса, касаясь своими кончиками пальцев его. Уилер смотрит в окно на мигающие огни города и нетрудно было бы подумать, что движение было случайным, оставленным ненароком. Но через пару мгновений Майк пытается зацепить, сжать его пальцы. И Уилл не знает, что обо всем этом думать. Он лишь чувствует заливший щеки румянец и также отворачивается к своему окну. Последние десять минут поездки проходят в тишине, нарушаемые лишь шумом города за стеклом.       Когда парни выходят из такси, Уилл оплачивает поездку и идет к подъезду. Майк следует за ним. Это простой спальный район, находящийся близко к окраине города. Что ж, Байерс рад, что денег ему хватает на жилище не в тех районах, где он бы боялся за свою безопасность и жизнь. Совсем небольшой, восьмиэтажный дом коричневого цвета выглядит умиротворенно, и ночью свет не горит почти ни в одном окне. Уилл заходит и идет прямиком к лифту, нажимая на кнопку и вызывая его. Парни все еще молчат, не обсуждая ничего из того, что произошло в последний час. Байерс понимает: Майк не чувствует себя комфортно, ему хочется выпить, расслабиться и уж точно не начинать разговор в месте, где кто-то может появиться в любой момент.       — Какой этаж? — лишь спрашивает Уилер, заходя в лифт.       — Седьмой, — отвечает Уилл глухим голосом. Почему-то ему хочется, чтобы Майк понял, догадался, почему это так. Вернее, это было простым совпадением: квартира, которая больше всего подошла ему, находилась именно на седьмом этаже. Как…       — Иронично. Как число на кости в тот де… — Майк обрывает себя, прикусывая губу и выглядя довольно потеряно. Конечно, он не хочет причинить боль другу, даже спустя столько времени. Хотя, казалось бы, прошло уже больше десяти лет, самое время отпустить трагедию. Но Уилл не мог: он никогда не переставал просыпаться от кошмаров, тревожиться, когда наступал ноябрь, посещать маленькую могилку в Хоукинсе, каждый раз, когда возвращался, и сидеть там минимум по часу, всегда один, без кого-либо из партии. Вернее, никто из них и не знал об этом жесте памяти. Еще тогда, в восемьдесят восьмом, будучи шестнадцатилетним подростком, он закопал на кладбище несколько рубашек Оди и её портрет, написанный специально для этого. Байерсу безумно хотелось верить в историю Майка о том, что девушка выжила и нашла покой, сбежав далеко. Он надеялся, что Оди спаслась, потому что иногда…что ж, честно говоря, довольно часто, выпив ночью виски и сидя с выключенным светом в абсолютной темноте, парень думал, что лучше бы он имел возможность умереть вместо неё. Девушка пережила слишком много ужасов, и парень знал об этом не понаслышке. Когда они жили в Калифорнии в соседних комнатах, Уилл часто ночью слышал, как Оди тихо плакала в своей комнате. Он редко решался прийти к ней, чтобы успокоить, боясь спугнуть, обидеть или сделать что-то не так. И даже в те ночи, когда Уилл все же делал это, они почти ничего не обсуждали. Байерс крепко обнимал девушку, гладил по волосам и надеялся, что ей хоть немного становится легче. Уилл знал, что кошмары лаборатории и изнанки никогда не отпустили их обоих. Несмотря на это, у парня было счастливое детство благодаря друзьям, всегда готовым помочь, любящим маме и брату, школе, урокам и другим радостям обычных детей. А еще парезнь знал, понимал, что Оди была бы гораздо полезнее, чем он. Способности Уилла закончились со смертью Векны. Ночами, когда ему трудно было уснуть, Байерс придумывал, что могла бы сделать девушка с помощью своих невероятных сил, чтобы помочь обществу. Если бы, конечно, сама того захотела. В любом случае, Уилл редко чувствовал, что был достоин этой жизни и многое хорошее, что случалось с ним, казалось чем-то нереальным, неправильным, несправедливым. Как будто реальность закончилась со смертью Векны и Оди больше десяти лет назад. Иногда, когда он приходил на могилу, он рассказывал, что происходило с ним, с партией, с Майком. Уилл никогда не упоминал, что чувствовал сам насчет парня, боясь, что это будет предательством по отношению к ней. Байерс безумно скучал, если быть честным. Оди не хватало на вечерах партии, и он ощущал это, когда Майк или Макс внезапно замолкали и грустнели. Что ж, наверное, мужчина и сам выглядел так периодами.       — О чем задумался? — спросил Майк, когда они зашли в квартиру, заметив отсутствующее выражение лица Уилла.       — Об Оди, — сказал Байерс, все еще немного находясь во фрустрации и сразу же пожалел, увидев искривившееся лицо Майка. Партия редко упоминала девушку открыто, зная, как болезненно это для каждого из них. Тем не менее, никто по-настоящему не забывал её, — Я скучаю по ней.       — Я тоже, Уилл. Временами я думаю, что было бы, будь она…с нами. Знаешь, как сложилась бы её судьба. Это действительно больно, но я не могу остановиться, — медленно, словно пытаясь перебороть себя, чтобы произнести каждое слово, проговаривает Майк. Болезненно-обнажающая честность говорит о куда-то из глубины души, которую парень всегда пытался прятать. Его глаза мрачные, грустные, но не пустые. Уилл ненавидит себя за то, что завидует этому взгляду. Если бы ушел он, интересно, Уилер был бы так же опечален или отпустил бы гораздо быстрее. Ответа, конечно, Байерс не получает, люди еще не научились читать мысли других, но почему-то парню кажется, что это не заняло бы столько времени для Майка. На самом деле, это была одна из тех причин, почему Уилл хотел, чтобы это был он, а не Оди.       — Я знаю, Майк. Я тоже, — почти шепотом говорит Байерс, нежно прикасаясь большим пальцем к руке парня. Майк вздрагивает, но Уилл, зная, что станет легче, легко гладит тыльную сторону ладони, мягко улыбаясь. Уилер выглядит искренне благодарным.       Мгновения тянутся, и они стоят в такой позе в полной темноте и тишине. Все кажется интимным и настоящим, будто жилище Байерса принадлежит им двоим. Поверить в это, конечно, почти невозможно. Квартира Уилла не выглядит пустой, но явно принадлежит одному человеку. Одна зубная щетка и одно полотенце в ванной, одна подушка на его кровати, одно одеяло, всего несколько пар обуви у входа и одно пальто на вешалке. Однако Байерс любит свою квартиру. На стенах висят несколько его картин. В спальне стоит книжный шкаф, на одной из полок которого отдельно стоят произведения Майка. На кухне в раковине пара не помытых тарелок и кружек. В его комнате стоит письменный стол с небольшим фиолетовым цветком на нем, название которого сам парень уже не помнит. Несколько пушистых ковров, потому что пылесосить Уилл любит больше, чем мыть полы. Пепельница на столе на кухне, в которой осталось несколько окурков.       — Что будешь? Из алкоголя? Виски, джин, ром? — спрашивает Уилл, оторвавшись от желанной руки и отойдя включить свет.       — Есть кола? — спрашивает Майк, заинтересованно оглядываясь по сторонам. Байерс с запозданием понимает, что Уилер никогда не был у него дома. Это осознание смущает и заставляет покраснеть от чего-то. Господи, он же взрослый мужчина, когда это перестанет его так сильно тревожить.       — Да, — отвечает он, отворачиваясь, чтобы Майк не увидел румянца на щеках и идет к холодильнику, планируя достать оттуда несколько баночек газировки. Холод жестянки немного успокаивает и позволяет сделать пару лишних вздохов. Господи, какой он идиот.       — Отлично, тогда я буду виски с колой. Сделаешь, бармен? — Майк хихикает, улыбаясь игриво, и Байерс терпеть его не может. Что это было? Флирт? Шутка? Игра? Уилер, между тем все-таки смущаясь, уходит в другую комнату, которая является чем-то среднем между кабинетом, спальней и залом. Уилл делает коктейль, проходит в соседнюю комнату и садится рядом с другом на серый диван, ставя бокалы на небольшой столик перед ними. Майк благодарно кивает и залпом осушает почти половину. Он явно напряжен и не уверен, пусть и пытается скрыть это за шутками и ухмылками, Байерс чувствует его ужимки на физическом уровне и тоже делает несколько глотков. Он вспоминает, что забыл пепельницу на кухне и, извинившись, уходит за ней. Возвращается в том числе с пачкой сигарет и зажигалкой, ставя все на кофейный столик. Открывает окно и снова возвращается на диван, чувствуя себя скованно. Майку, кажется, не лучше, потому что все то время, пока Уилл возится, он молчит и не двигается. Разве что, моргает иногда. Тишина снова затягивается и в тот момент, когда Байерс уже собирается спросить хоть что-то, чтобы сделало ситуацию менее неловкой, Уилер, тяжело вздохнув, решается.       — Вы с Чарльзом?… — пытается спросить он нерешительно, неловко, говоря тихо, как будто с самим собой.       — Мы расстались, Майк. Уже несколько месяцев как, — отвечает Уилл спокойно, не колеблясь и пытаясь посмотреть в глаза парня, будто бы ожидая его реакции. Будто надеется увидеть во взгляде друга облегчение. Господи, этот вечер сводит парня с ума. Чертова надежда.       Неожиданно плечи Майка действительно опускаются, а лицо разглаживается с легким, почти незаметным выдохом. Это не то, к чему Байерс готов. И вообще был бы когда-то, честно говоря. — Мы…не сошлись характерами. Так бывает у всех. У геев тоже, — Уилл зачем-то сказал это с нажимом. Не то чтобы кто-то из партии был гомофобом, нет. Просто Байерс, предпочитающий по большей части не делиться подробностями личной жизни с друзьями, всегда переживал, что кто-то всё равно будет относиться к его отношениям по-другому. Смотреть под другим углом на одни и те же ситуации только потому, что он не встречается с девушками.       — Я…Нет, Уилл, я верю. Я не… — парень делает паузы, будто пытается подобрать верные слова. Байерс печально улыбается. Раньше его друг мог нести чушь, не особо стесняясь, и лишь после осознавать, что сказал. Возраст или писательские привычки, видимо, научили его ценить каждую букву, выбирать их с особой тщательностью. Майк стал молчаливее и от этого безрадостнее, — Дело не в том, что вы оба мужчины, честно. Мне казалось, что вы были в гармонии в тот раз. Вы шутили, мило болтали, вечно касались друг друга, буквально не отлипали весь вечер. Ты так влюбленно смотрел на Чарльза. Вы были очень счастливыми. Поэтому немного не верится в это, понимаешь? — Майк усмехнулся со странной гримасой на лице. Его взгляд блуждал где-то по комнате, не касаясь Уилла. Между сведенных бровей залегла складка, а губы были сжаты в мрачной улыбке. Байерсу хотелось обнять парня, потому что тот, отчего-то, выглядел очень несчастно.       — Так вышло. Ничего критичного. Разошлись без разбитой посуды, — Уилл сказал это, стараясь перевести в шутку, смотря вниз, пытаясь избежать испытывающие глаза друга. Байерс отчего-то знал, что, когда он отворачивается, Уилер смотрит. Конечно, Уилл врал, но что еще оставалось? Сказать, что они расстались, потому что он не может лгать дорогому человеку? Буднично сообщить, что разрыв связан с любовью к лучшему другу, не проходящей ни через года, ни через километры, ни через людей вокруг? Будто он болезнь, инфекция, заразившая клетки, отравляющая их и его самого, и без правильного лекарства от этого недуга не избавиться. А лечение еще не изобрели, — Моя очередь. Что ты делаешь в Лос-Анджелесе? Почему не сказал, что в городе? Нью-Йорк с семьюдесятью часами в сутках и людьми с реактивными двигателями в их задницах тебе надоел? — Майк издал искренний смешок, и Уилл нашел силы поднять глаза на него. Взгляд напротив был теплым, сияющим, в нем была насмешливая искорка, из-за которой на лице стало видно мелкие мимические морщинки. Парню захотелось провести по ним рукой. Майк умилял, хоть и не должен был. Вырасти он бороду, выглядел бы на все сорок лет. Но глаза и улыбка все еще хранили отпечаток далекого детства, иногда пробивающегося сквозь взрослую серость лица. Байерс ухмыльнулся в ответ парню, чувствуя, как громко стучит сердце в груди.       — Нет, дело не в этом. Мой литературный агент переехала сюда недавно, а я…не знаю. Мы каждый раз встречались в одном и том же офисе. Я знаю там каждый сантиметр, вплоть до стикеров на доске с задачами. Она приходила пораньше, заказывала мне поесть и почему-то всегда угадывала с блюдом. Знала, что я не люблю людные места и договаривались, чтобы даже во время рекламных туров я принимал меньшее участие в фан-встречах и автограф-сессиях. И, если они были, всегда была рядом, чтобы я чувствовал себя лучше. Выбивала мне более длинные сроки на написание книг. Поддерживала, но никогда не лезла в личное. Была настоящим профессионалом. Я привык. И я не хочу менять все, искать кого-то еще. Не люблю перемены, — Майк резко замолчал и достал из пачки сигарету, закурив. Уилл почувствовал, что в последней фразе кроется что-то еще, что царапнуло и его по сердцу, но промолчал. Достал еще одну сигарету и, щелкнув зажигалкой, тоже закурил, не зная, что сказать. Каждый следующий вопрос требовал мужества и смелости, достаточной для прыжка с обрыва.       — Ты часто ходишь в этот бар? — тихо спросил Майк, спасая их обоих. Все еще безопасный вопрос. Все еще недостаточно выясненных деталей, ничего из того, что Уилл действительно хотел узнать. Чертов выбор, стоящий сейчас на весах: безопасность или ответы. Равноценно тяжелый, опасный, неприятный. Все еще важный.       — Достаточно. Нет, вернее, не очень часто, но…может, раз в пару месяцев?, — Байерс понимал, что звучит напряженно, сбивчиво, но ничего не мог с собой поделать. Весь этот диалог держал его в оковах. Он ощущал себя на допросе у детектива, которого должен был обмануть, чтобы выжить, — А ты? — они оба знали, что вопрос был не просто про место, где они встретились. Про что-то гораздо большее и пугающее.       Глаза Майка округлились. Его плечи поднялись, ладони замерли на коленях только для того, чтобы начать барабанить по ним. Парень выглядел несчастным. Он перестал дышать, будто задерживая дыхание. Как в детстве, когда они ныряли все вместе в озере и смеялись, не зная ничего ни об изнанке, ни о лаборатории, ни о демонах из другого измерения. Не зная ничего о жестокости общества по отношению ко всем, кто отличался. Как же чертовски давно это было…       — Я…В этом первый раз. В целом очень редко. Может быть, раз в полгода. Или в год.       Уилл выглядел ошеломленно. Парень напротив него весь сжался, чувствуя, как обнажает себя. Он выглядел безумно отчаявшимся, глаза почти почернели. Майк избегал смотреть в сторону друга. Он сделал несколько больших глотков из стакана и, поняв, что алкоголь закончился, ушел на кухню, видимо, за новой порцией. Уилл остался на пару мгновений на диване. Его глаза сощурились, а взгляд лихорадочно бегал. Руки дрожали и, пока Байерс не посмотрел на них, даже не замечал этого. Что все это значило? Майк всегда встречался с девушками, как казалось Уиллу. Но, если он правильно понял… Нет, ему нужно убедиться.       Парень пошел на кухню, захватив свой бокал, надеясь задать прямой вопрос о том, что происходит. Зайдя в комнату, вся его решимость, однако, испарилась. Уилер остановился с бутылкой виски у столешницы и, отставив подальше стакан, сделал несколько глотков прямо из горла. В другой бы день Байерс обязательно отругал друга за это, но… Майк выглядел сокрушенно. Подойдя ближе, Уилл заметил, что у него на щеке застыла слеза. Колеблясь, Байерс все же поднес ладонь и аккуратно стер её с веснушчатой кожи.       — Ты первый, кому я сказал. Вернее, не совсем…ты понял. Пожалуйста, скажи, что ты понял. Я так долго не мог это сказать даже про себя, я…я не готов говорить это вслух, — Голос Майка не был ровным, его глаза намокли, губы дрожали. Уилл не мог вспомнить, когда видел друга в таком состоянии последний раз. Парень был разбит, и Байерс, не зная, что будет правильным, притянул Майка в крепкое объятие. Уилер крупно задрожал. Уилл почувствовал, как намокает его пиджак, но не сказал ничего, лишь провел рукой по иссиня-черным волосам в жесте поддержки. От Майка воняло табаком и алкоголем, как, наверное, и от него самого. Уилер был сейчас таким уязвимым, разбитым, потерянным. Уилл что-то шептал ему, чтобы вытянуть его из этого ощущения. Байерс знал, какого это, — Ты самый смелый человек из всех, кого я знаю. Ты…ты столько всего пережил, — неожиданно начал Майк, все еще говоря неровно, дрожа, звуча тихо и сломано, — И тогда ты мог это сказать, глядя в глаза мне, каждому из нас. Черт, там была вся партия, Робин, Стив и еще Бог знает кто. Там была твоя семья. И ты смог это сделать, как бы это ни было страшно или больно. А я…я бегал от себя, прятался, обманывал других. Я врал, лишь бы ни единый человек не узнал, в том числе я сам. Я так хотел сказать тебе, спросить совет, не знаю, просто дать понять, что я с тобой в одной лодке. Я чувствовал себя чертовски одиноко и потеряно, я винил себя, я боялся, я надеялся, что это пройдет, что есть место в этом мире, где я смогу жить, забыв об этом. Я писал, забывая есть и спать. Я напивался, накуривался. Я однажды чуть квартиру не спалил, задремав с сигаретой за очередным рассказом после бессонных ночей, после чего бросил на месяц. Все, чтобы не думать о том, кто я. Я чувствовал, что подвел общество, семью, друзей, себя, раз не могу ни сопротивляться, ни признаться. Я так надеялся, что смогу исправить это и…не смог, — Майк все говорил и говорил, не смотря в глаза Уиллу и дрожа от слез. Он звучал влажно, и Байерс так хотел, чтобы этих слов не существовало. Чтоб этих чувств также не существовало. Он желал посмотреть в глаза Уилеру, чтобы увидеть, что тот в порядке, даже если знал, что парень точно нет. Уилл чувствовал каждое слово и лишь крепче сжимал подрагивающие плечи мужчины.       Это был шторм, цунами, лавина, к которой Байерс не был готов. Он гладил Майка по плечам, волосам, спине, но знал, что не сможет забрать всей этой боли. Только разделить, скрасить. Это ломало Уилла.       — Когда ты…понял это? — Уилл спрашивает тихо, зная, что вопрос слишком жестокий. Но ему хотелось это знать. Ему необходимо было знать. Этот вечер заставит его слететь с катушек, если не уже.       Мышцы Майка напрягаются, и Байерс может почувствовать это своими руками. Уилер выбирается из объятий, делает еще несколько крупных глотков виски из горлышка бутылки, уходит куда-то. Уилл все это время натянуто смотрит на него и молчит. В итоге сдается, отпивает немного, оставаясь в замешательстве. Он успевает подумать, что диалог завершен к тому моменту, как Уилер возвращается с зажженной сигаретой в зубах. Уилл видит, как парень решается на что-то, и больше ничего не говорит. Майк отдает сигарету Байерсу, чтобы сделать еще один крупный глоток. Только сейчас Уилл вспоминает, что, вообще-то, не курит в квартире. Не просто не делает это, но ненавидит. Для этого есть небольшой балкон. Или улица. Но, видимо, у Майка Уилера всегда были привилегии и слишком сильное влияние.       Они стоят так еще какое-то время, оперевшись на столешницу и передавая друг другу сигарету на двоих. Не вовремя Уилл понимает, что в этот раз у них действительно была целая пачка. Каждый из них знал. В этом жесте не было никакой необходимости. Что-то теплеет в груди. Он пытается коротким взглядом поймать силуэт Майка, но видит, что тот тоже смотрит. Парни неловко отводят друг от друга глаза и, потушив сигарету, Майк тихо продолжает.       — На самом деле, ты, наверное, удивишься. Я начал задумываться еще летом восемьдесят пятого, — Майк смотрит на Уилла, чтобы оценить реакцию, и Байерс действительно удивлен. Он стоит, недоумевая, неверяще сведя брови. Уилер усмехается, — Я не лгу, Уилл. Друзья не лгут, помнишь? Я думал об этом весь восемьдесят шестой. Но тогда я мог бежать. Я был в отношениях с Оди, а она определенно была девушкой, — Майк безрадостно смеется, выглядя совсем печально. Они оба никогда не отпускали. Будто она всегда была рядом и говорить об Одиннадцать, как о просто бывшей, представлялось чем-то нереальным, неправильным. Уилер делает паузу на пару мгновений, тяжело вздыхает, продолжая, — Я ощущал…что-то. Но я мог от этого отмахнуться. Сделать вид, что ничего не существует. И так было до восемьдесят седьмого. На самом деле, до твоего признания. Тогда я осознал, что все это действительно существует, при том рядом со мной. Знаешь, я ведь понимал, что Трой, да и остальные придурки, которые травили нас, безмозглые твари. Но все равно не мог поверить в то, что быть отличающимся это что-то нормальное. Особенно, когда я слышал ехидные комментарии отца после очередных новостей по телевизору. Он ведь не был глупым. Мой отец был для меня тогда авторитетом, хотя я врал и себе, и другим, что нет. А потом произошло твое признание на грани смерти, когда мы все не были уверены, что вообще выживем. И, честно, это все изменило. Я мог считать эфемерных, не существующих геев плохими, больными или какими еще я должен был их видеть. Я не мог увидеть тебя таким. Я…Черт, Уилл, я пытался заставить себя ощутить ненависть к тебе за то, что ты такой. Хотя бы отвращение или раздражение, но не мог. Ты ведь всегда был светом. Ты выжил в изнанке и, несмотря на весь её кошмар, смог остаться добрым и заботливым. И когда я говорю кошмар, я имею это в виду. Я был там пару часов и возненавидел её, она ужасна, я не могу представить, какого было тебе. Ты принимал всех, заботился о нас. Ты пытался пожертвовать собой, чтобы закрыть изнанку и спасти нас. Ты помогал мне в отношениях. Ты убил тех демогоргонов, чтобы спасти наши жизни. Без тебя нас бы всех не было в живых. И я не мог найти этого чувства внутри себя, как бы ни старался. И тогда я подумал, что, может быть, и меня смогут принять. Ты меня сможешь принять. Я смогу принять самого себя. И я хотел тебе рассказать, я клянусь, просто я не был таким смелым и сильным, как ты. А потом мы потеряли её, — голос Майка стал тише. Его лицо скривилось от боли, и Уилер замолчал на пару секунд. В глазах мелькнуло что-то похожее на слезы. Уилл не мог заставить себя сказать что-то, боясь сбить друга, но повернулся, чтобы посмотреть в глаза, и легонько сжал плечо в знаке поддержки, защиты, присутствия. Майк одарил его коротким взглядом, и продолжил, — Я никогда себе кажется не прощу, что мы…не нашли путь, в котором она осталась бы рядом. Не смогли убедить, что есть другой выход. Я не уверен, что когда-либо отпущу тот день. Я все еще вижу его в кошмарах, и каждый раз это безумно больно — просыпаться и понимать, что я ничего не могу изменить. И тогда тоже не мог. Я винил себя за то, что сделал эту бомбу своими руками только для того, чтобы спасти всех, но в итоге убил одного из самых близких людей. Я никому не говорил, но…перед тем, как она исчезла, я видел её. Она была в моем сознании, — Уилл удивленно распахивает глаза, но не перебивает, вслушиваясь в каждое слово. Майк не поворачивается в его сторону. Уилер ушел в себя и говорит уже не сам. Будто скорбь его души рассказывает это за него, — Она прощалась. Она пыталась объяснить, почему это делает, чтобы я передал это вам, но я не смог, потому что сам так и не смог понять. Но, помимо этого, она… Оди сказала, что любит меня, и это сломало меня. Я поцеловал её и это было так отчаянно, так странно, так больно. Я не хотел дать ей исчезнуть, уйти, я не мог этого сделать. Я искал любые способы. Это не помогло, но…тогда я понял, что нет. Я чувствовал себя обязанным, понимаешь? И я действительно скорбел по ней, все еще, хоть и пытаюсь верить, что каким-то образом она оказалась где-то, где ей хорошо. Но я не смог более поднять эту тему. Я чувствовал, что должен её любить. И я любил её, но… Но не так, как должен, — Майк замолчал спустя долгое время, и Байерс, посмотрев на него, увидел, что у того по щекам катятся слезы.       — Майк, — тихо зовет он, и Уиллер неуверенно поднимает глаза, — Иди сюда, — эти объятия менее отчаянные, но они оба все еще разбитые, потерянные. Парень заметно притих, и Уилл держит его, пытаясь спасти, закрыть от всей боли, которую ему пришлось пережить, — Спасибо, что рассказал об этом. Спасибо, что ты такой отважный. Я горжусь тобой. И, я думаю, она гордилась бы тоже. И хотела бы, чтобы ты был счастлив, — Последние слова Байерс говорит, сомневаясь, но он чувствует, как Майк расслабляется, тяжело дыша, и чувствует себя лучше. Они оба молчат какое-то время, и тишину прерывают только всхлипы парня. Уилер притирается носом к виску Уилла, и это слишком. Но Байерс молчит, позволяя другу некоторые вольности. Спустя время Майк шепчет около мочки уха парня:       — Уилл, какая у тебя любимая картина?       — Что? — вопрос вызывает одновременно недоумение и смех у Байерса, но, видя серьезный взгляд насупившегося Майка, он пытается ответить честно, не шутя, — Майк, если после этого длинного и чувственного монолога ты заставляешь меня выбирать один из шедевров мирового искусства, то ты очень жесток, но, я, наверное… — Уилл замолкает, прерываемый резким ответом Майка.       — Твоя картина, — уже чуть громче говорит в висок парень. Оу. Оу. Уилл упускает скрытый подтекст и без задней мысли, думая, что, видимо, Майк пытается так успокоиться, отвечает ему, — Мне сложно мыслить такими категориями в отношении моих произведений. Я всегда наслаждаюсь процессом, когда дело касается чего-то, что близко к Подземельям и Драконам. Я люблю писать комиксы. Но я не скажу, что они любимые. Не знаю, может, та картина с космосом и одиноким вояджером на выставку весной того года. Ты ее помнишь? — Уилл ощущает легкий кивок совсем рядом со своим лицом, и это смущает. Он ничего не говорит, но чувствует себя неловко и хорошо одновременно, — Ее было тяжело писать, и картина в итоге ощущалась очень личной. Я провел над ней столько времени, но…она одна из немногих, о которой у меня не изменилось мнение спустя время. Она все еще кажется мне чудесной, — Майк снова кивает ему в висок, и это щекотно, поэтому Уилл смеется и улыбается. Он решает невзначай узнать то, что в любой другой раз не решился бы, — Какая у тебя любимая из моих картин? Если такая есть.       — Глупый вопрос. Конечно, есть. Та, которую ты мне подарил в фургоне. От Оди, — о, вот почему Майк вообще задал вопрос. Вот к чему был этот диалог. Черт. Уиллу становится некомфортно в объятиях, и он чувствует, как напрягается. Он понимает, что Майк, вероятно, заметил, но тот продолжает и не подает виду, если и почувствовал, что что-то изменилось, — Эта картина…всегда была чем-то вроде якоря для меня, понимаешь? И поддержки. Я смотрел на неё и чувствовал, что я могу быть полезным, что могу помочь. Она успокаивала мои страхи и убаюкивала тревогу и панику. Эта картина спасала меня, Уилл, — Байерсу жаль, что он не может увидеть глаза Майка, потому что его голос звучит нежно и заботливо, и Уилл хочет посмотреть в теплые шоколадные глаз парня, несмотря на волнение и испуг, сковавшие его тело, — Только вот… Оди никогда не упоминала ее. Я думал, что, возможно, она это делает, потому что мы ссорились в Калифорнии, даже расстались, после чего между нами все было очень неопределенно. Но, знаешь, к чему я пришел спустя годы? Оди ведь никогда не играла с нами в Подземелья и Драконы. Для этого ей бы приходилось проводить немереное количество времени в моем доме, чего Хоппер бы не смог позволить. И даже когда я пытался ей рассказывать что-то про кампании, она не выглядела заинтересованной. Так что, Уилл, действительно ли Оди просила написать эту картину?       Что-то холодеет внутри Уилла. Обрывается. Голос Майка звучит мягко, не давящее, он не пытается разоблачить Уилла и не ведет себя бессердечно. Но ощущается это именно так. Байерс только сейчас понимает, что они все еще стоят в объятиях, и вырывается. Уилл понимает, что сдает себя, что его поведение — довольно прозрачный ответ на вопрос Майка. Но не может больше находиться с Уилером. Байерс буквально сбегает, уходя обратно в комнату с диваном. Он берет с кофейного столика пачку сигарет, закуривает, нервно ходя по комнате, словно затравленный зверек. Майк заходит через пару минут, выглядя потерянно. Уилл понимает, что Уилер не ожидал такой реакции. Что ж, Байерс не виноват, что он на грани раскрытия. Парень разочарованно вздыхает, падает на диван, прикрывает глаза и продолжает курить. Звучат еле слышные шаги, после чего рядом с ним садятся. Уилл возвращается из полутемного транса и видит, что Майк весь напряжен. Байерс предлагает ему сигарету в немом жесте, и Уилер выглядит благодарным. Они докуривают в молчаливой тишине, не произнося ни слова. Майк хочет обнять Уилла, и парень замечает этот аккуратный жест, но не отвечает.       — Уилл? Я могу задать еще один вопрос? — неуверенно говорит Майк. Он выглядит смущенно и печально, будто жалеет, что вообще поднял эту тему. И Байерсу искренне хочется ему посочувствовать. Но он дрожит, зная, что его скоро обнаружат. Если не уже. Он легко кивает, почти незаметно, но Уилер, конечно, видит, — Кто такой Тэмми?       — Такая. Это девушка, — Байерсу требуется несколько длинных вдохов, чтобы ответить. Он паникует, хочет снова сбежать, но парень видел, каким искренним и до боли честным был Майк, и Уиллу хочется ответить тем же. Даже если это будет означать добровольный шаг на эшафот. Парень оборачивается и замечает озадаченный взгляд Уилера, — Я гей, да. Тэмми — не моя влюбленность. Не моя история. Метафора, чтобы точнее выразить мысль: дело было во мне, а не в ком-то еще. Полюбить себя в первую очередь, а не кого-то еще, — терпеливо объяснил Уилл, глядя, как смягчается лицо Майка.       — Но…ты ведь говорил, что был влюблен тогда в кого-то, верно? Какое же ты слово подобрал…«встрескался». Про кого это было? — Уилл не смотрит в лицо Майка, но может слышать, как тот волнуется, переживает и предвкушает. Будто уже знает ответ и только ждет, когда сломается Байерс. Уилер не настолько жесток, Уилл знает, но все еще чувствует себя робко, нерешительно, нетвердо. Боясь выдать себя в своем укрытие и стать уязвимой целью для обстрела. Пусть Майк не был его врагом, никогда бы не смог им стать, но ранить он тоже умел.       — К чему тебе вообще это знать, Майк? Прошло больше десяти лет. Очень наивно с твоей стороны полагать, что я все еще переживаю за те несостоявшиеся отношения, — Уилл лгал, отнекивался, ограждался от бушующей в нём правды. Не смотрел ни в глаза, ни в сторону друга. Прятался, надеясь, что сможет удержаться на острие, поймав равновесие.       — Уилл, я не…я не имею в виду, что тебе нужно отвечать. Прости. Просто…- Майк вздыхает. Он тянется рукой к плечу парня, выглядя робко, боязливо. Ладонь подрагивает, и Уилер рассматривает её, будто чужую. Какое-то время они оба молчат. Уилл пытается прийти в себя и понять, что все это значит. Парень все еще чувствует себя так, будто сошел с американских горок и не уверен, что почва под его ногами действительно твердая, что земля не обвалится и не исчезнет через мгновение. Вместе с тем Байерс чувствует, как трусливо оглядывает его Майк, как подрагивают пальцы друга, легко касающиеся ткани пиджака. В комнате тихо, и краски сгущаются. Уилер сбивчиво дышит, и Уиллу кажется, что мгновение замедляется. Майк продолжает шепотом, — Уилл, спроси меня, почему лето восемьдесят пятого.       Уилер смотрит жалостливыми глазами, выглядя разбито и сломано. И Байерс не совсем понимает, чего от него хотят. Разве это не было про осознание Майком своей ориентации?       — Майк, честно говоря, я не понимаю, поэтому буду очень благодарен, если…       — Уилл. Просто спроси меня, почему это было чертово лето тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, — Майк не дает договорить парню. Видно, что Уилер торопится, слишком нервированный ситуацией. Он крутит кольцо на второй руке, когда первой продолжает крепкой хваткой держаться за плечо друга.       — Хорошо, если ты того хочешь, — Байерс молчит пару секунд прежде, чем продолжить. Он раздраженно вздыхает, недовольный тем, что Уилер не может сказать то, что хочет, напрямую, — Майк, почему это было лето восемьдесят пятого года?       — Потому что, — парень отворачивается к стене, собираясь с духом в последний раз. Он кусает губы, прерывисто дышит. Глаза от чего-то мутнеют, будто бы из них снова побегут слезы, но Уилер берет себя в руки и продолжает, — это было то лето, когда я понял, что смотрю на Оди не так, как на тебя. Мы целовались с ней, проводили время вместе, но между нами никогда не было того понимание, какое я имел с тобой. Мы ходили с Макс и Лукасом в кино и мне так нравилось представлять, что, на самом деле, это парное свидание. Я смотрел на тебя и чувствовал, как мой взгляд соскальзывает к твоим губам, даже если я пытаюсь его удержать. Когда ты был рядом, я чувствовал тепло, и нежность, и желание быть ближе, и, господи, самым тяжелым был первый раз, когда я проснулся ночью, увидев, как во сне целуюсь не с Оди, а с тобой. Я пытался бежать, делать вид, что это ничего не значит. Я боялся этого чувства, нашей связи. Я хотел оттолкнуть тебя, чтобы не чувствовать этого. Я желал, чтобы ты остался рядом, хотя был так чертовски напуган. Я сходил с ума, потому что хотел звонить и писать тебе весь тот год, когда ты был в Калифорнии, но как же я был напуган, что выдам себя. И я не мог соврать Оди о том, что люблю её. Из-за чего причинил ей слишком много боли. Я виноват, очень виноват. Перед вами двумя. И я сходил с ума, когда ты жил рядом. Я чувствовал себя очарованным, когда понял, что ты был тем, кто спас мою жизнь. И ты выглядел безумно красиво, так идеально, так обескураживающе восхитительно.       — Майк, стой. Я не успеваю за тобой. Что ты имеешь в виду? — У Уилла дрожит подбородок, он смотрит Уилеру прямо в глаза и чувствует, что может расплакаться в любую минуту. Это слишком для него. Он не уверен, что может с этим справиться.       — Уилл, я влюблен в тебя. Я люблю тебя. Я не знаю, когда это началось, когда я признал это, когда я перестал бороться с этим. Я…я всегда боялся, что совершу ошибку, сказав об этом хоть единой душе. Ты должен меня понять. Я был слишком испуган, зная, что подведу семью, друзей, общество, признав это. Подведу Оди и оскверню её память. Она очень дорога для меня, Уилл, и я так страшился, что она бы никогда не одобрила этого, не дала бы согласия, не позволила. Что я подвел её как парень, друг и просто близкий для неё человек. А потом я решил, что я смогу быть собой, чтобы не подвести её, если это будешь не ты. Если я буду скрывать от всех и никогда не получу принятия и той любви, которую хочу. Буду довольствоваться частичками, мазками той жизни, о которой даже мечтать страшно. И это правда был мой план. И… — Майк запинается, будто слишком испуган, чтобы продолжить. Парень смотрит неуверенно в сторону, избегая прямого взгляда Уилла. Уилер сокрушен, разгромлен. Он поднимает белый флаг, сдаваясь и проигрывая эту войну, — И я хочу, чтобы ты знал, что я не жду от тебя взаимности или чего-то такого. Все, о чем я спрашивал…вероятно, я сам увидел то, чего не было. Я грезил, воображал, что однажды мы сможем быть вместе вопреки всему. И, возможно, мои мечты заставили меня поверить в невозможное.       — Я был влюблен в тебя с двенадцати лет, — поспешно отвечает Байерс, пытаясь заткнуть Майка с той чепухой, белибердой, которую он несет, — Вернее, не думаю, что я тогда это понимал до конца, но это было так. Я не уверен, что это произошло не раньше. Ты всегда был важен для меня, важнее, чем кто-либо. Ты столько раз спасал меня, был рядом, становился настоящим лидером в критических ситуациях и просто был чертовым упрямым дураком, делавшим и говорящим безумный бред, который вдохновлял меня. Заставлял влюбляться в тебя снова и снова. Не знаю, как ты вообще предположил, что можешь ошибаться. Я столько раз попытался сделать это очевидным, Майк, я зол на тебя, мы столько времени могли быть счастливы, ты просто…       — Уилл. Уилл, стой, ты сможешь сказать мне, как ненавидишь меня еще сотню раз. Обещаю никуда не исчезать и выслушать каждое твое ругательство. Только…можно поцеловать тебя? Пожалуйста?       У Уилла не хватает нужных слов. Он кивает, не в силах произнести хоть какой-то ответ. И, о, к такому Майку Уилеру Байерс не был готов. Наверное, не был бы когда-либо вообще. Парень подрывается к нему, не готовый ждать ни единой секунды больше, и впивается в губы, сминая их в жесте страсти, суетливости, привязанности и любви. Майк двигается яростно в порыве, и Уилл стонет ему в губы, когда тот поворачивает голову в более комфортном угле и врывается языком в его рот. Байерс цепляется ладонями за спину и шею парня, чувствуя, будто падает с высоты в неизведанную пучину. Уилер оглаживает плечи, грудь, пытаясь ощутить как можно больше, не отпустить ни на сантиметр от себя Уилла. Они отрываются друг от друга, но лишь для того, чтобы сделать вдох и посмотреть горящими, безумными, нежными взглядами. Следующий поцелуй мягче, медленнее, размереннее. Они исследуют тела друг друга: Майк забирается ладонями под одежду Уилла, гладя его голую разгоряченную кожу. Байерс охотно отвечает на прикосновения, льнёт к рукам Уилера, плавится. Каждое движение отдает пожаром по коже парня, и Уиллу кажется, что он сгорает. Байерс тянет за кудрявые жесткие волосы Майка от себя лишь для того, чтобы дать ему искусать шею. Уилер не теряет ни секунды и прикладывается к ней в жесте искренней привязанности. Он трется носом, вдыхает запах вспотевшей кожи, и Уилл дрожит. Явью становятся все те сны, о которых он и не мог мечтать. Только в жизни все гораздо ярче, острее, неожиданнее, резче, интенсивнее. Гораздо более искренне. И Байерсу кажется, что он тонет в этом. В каждом жесте, взгляде, касании, чувстве. Парня сносит волной, с которой он не в силах справиться. И Уилл не сопротивляется, кажется, впервые в жизни. Сейчас Байерс не думает о последствиях, не хочет даже подозревать, что подкинет ему следующий день. Как на это отреагируют друзья, семьи, придется ли им скрываться, пострадают ли они от законов, ненависти людей, сколько продлится все это и не сведут ли они с ума друг друга из-за бытовых мелочей. Уилл отвечает на очередной поцелуй Майка и подставляется под каждое его касание. Уилер нетерпелив, суетлив, быстр в своем желание заполучить парня себе. Как будто от Байерса будет так легко избавиться. Майк снимает с Уилла пиджак, и второй видит, как дрожат руки парня, как он не может собраться, сконцентрироваться. Уилер нависает над Байерсом, телом вжимая того в диван и вынуждая принять полулежащее положение. Майк целует Уилла с языком, вырывая из парня тихие, задушенные, жалобные стоны. Уилер отстраняется и смотрит ошалелым взглядом. Байерс смущается под ним, отводит свои глаза в сторону, хотя на его лице сияет счастливая, легкая, ласковая улыбка.        — Майк, я понимаю, почему ты…такой. Но давай не сегодня? — Уилл говорит негромко, его дыхание все еще сбито. Он сам не верит до конца, что останавливает такую неожиданно ставшей реальной мечту.       — Ты передумал? Я сделал что-то не так? О, Уилл, прости, я должен был догадаться, что…, — Майк суетится, его глаза бегают, он выглядит испуганно. Что-то обрывается в его душе. И за это выражение его лица Байерс готов простить ему все. Парню кажется, что он никогда не видел друга таким. Уилл хихикает, прерывая паникующего Уилера. Майк смотрит на него недоумевающе, не понимая, что здесь вообще может быть смешного.       — Ну, не знаю. Я ожидаю, что мы сходим хотя бы на пару свиданий до нашего первого раза. Даже можем устроить одно прямо сейчас. Включим фильм, что-нибудь из классики…Или просто того, что мы любим. Ты обнимешь меня, заставляя прижаться к тебе ближе. Мы выпьем по бокалу вина или чего-то покрепче. И уснем обязательно вместе. А в другой раз, например, завтра с утра, после того, как ты переночуешь в моей кровати, обнимая ночью, делая вид, что согреваешь, хотя в этом нет никакой необходимости, мы можем сходить прогуляться в парк. Или в кофейню в паре кварталов на совместный завтрак. Или мы можем приготовить что-то вместе дома. И тогда я подумаю. Может быть, ты заслужишь следующей фазы, — Уилл подмигивает и замечает, что Майк выглядит ошарашено. Через мгновение его лицо меняется, оно расслабляется, и парень нежно улыбается. Уилер выглядит до чертиков счастливо, когда целует Байерса в нос, сжимая его руку.        — Конечно. Звучит как отличный план. Вот только есть одно но, — Майк пытается сделать таинственный вид, будто то, что он собирается сказать, что-то действительно загадочное. Уилера выдает пробивающаяся сквозь напускную гримасу искренняя и мягкая улыбка, — Уилл, ты будешь моим парнем?       — Майк, — Уилл любовно улыбается, сияя. Это ни на что не похоже. Уилер не похож ни на кого другого. Это мужчина, которого он знает с пяти. Больше двадцати лет своей жизни. И почти все это время Байерс был влюблен в него. Кажется, будто судьба припасла для парня один подарок, к которому Уилл не был готов. И который, наверное, он совсем не заслужил. Неважно. К черту. Главное, что этот подарок тоже этого хочет, а с остальным они как-то справятся. Наконец-то вместе. Рука об руку, против всех трудностей, как бы велики они не казались. Когда-то парни убили огромного монстра-паука из другого измерения, который был в десятки раз больше каждого из их партии. Кажется, после этого они способны на все, — Ты глупый, если думаешь, что от меня будет так легко избавиться. Я люблю тебя. Конечно, я буду твоим парнем.         — Я тоже тебя люблю, Уилл, — Майк светится от счастья и целует парня, надеясь, что их первое свидание с просмотром фильма удастся отложить как минимум на парочку поцелуев. Или чуть больше.