Алый закат

Прошло несколько дней после того инцидента с Захаровой за гаражами. Школа казалась другой. Не то чтобы тише — шум в коридорах был тот же, смех, мат, хлопанье дверей. Но для Лизы всё вокруг стало чуть размытее, как будто кто-то убавил громкость мира на пару делений. Синяки на лице пожелтели и начали сходить, губа зажила корочкой, которую она то и дело обкусывала от нервов. Виолетта каждый день приносила ей в термосе чай с мёдом и заставляла мазать синяки какой-то мазью «от бабушки», от которой пахло камфорой и старостью. Виолетта не спрашивала подробностей — просто была рядом, молчаливо и упрямо, как тень. Всё было по обычному. И это «по-обычному» давило сильнее, чем кулак Захаровой в живот. Лиза сидела на подоконнике в конце коридора, третье окно от столовой, её место. Отсюда было видно школьный двор, голые ветки тополей и серое, будто выстиранное небо. Виолетта пристроилась рядом на принесённом стуле, помешивала ложечкой чай в термосе. — Она на тебя смотрит, — не поднимая глаз, сказала Виолетта. Лиза не спросила кто. — Пей, остынет, — Виолетта сунула ей в руки термос. Лиза сделала глоток. Мёд таял на языке, но сладости не чувствовалось. На большой перемене к ней подошла классная. — Лиза, зайди после уроков в триста восьмой кабинет. Психолог пришла, будет проводить плановое тестирование. — Я не записывалась. — Это для всех. — Классная смотрела куда-то поверх головы, на стенд с грамотами. — Обязательное. В кабинете триста восемь пахло валерьянкой и бумажной пылью. Психолог оказалась молодой женщиной в очках без диоптрий — Лиза сразу поняла, что стёкла просто стеклянные, так бабушка носила, пока не разбила. У женщины были мягкие руки и профессионально-доброжелательный голос, который у Лизы почему-то вызвал желание закрыть лицо ладонями. — Как у тебя дела в классе? — спросила женщина. — Нормально. — Друзья есть? — Да. — С кем ты дружишь? Лиза помедлила. — С Виолеттой. — У тебя синяк под глазом, — заметила психолог. — Упала? — Да. — Аккуратнее надо. Лиза кивнула. Психолог что-то отметила в бланке. Ручка тихо скрипела по бумаге. — Тебе здесь комфортно? — мягко спросила она. — Привыкаю. — Конфликты есть? Лиза посмотрела в окно. На серую стену соседнего корпуса. — В любой школе есть конфликты. Женщина чуть улыбнулась — так, будто услышала правильный ответ. — Если что-то будет тревожить, ты можешь прийти. Даже без записи. «Конечно», — подумала Лиза. Вслух сказала: — Хорошо. Когда она вышла из триста восьмого, коридор уже пустел. Последний урок закончился, по лестнице гремели шаги. Виолетта ждала у окна. — Ну? — Виолетта сразу поднялась со стула. — Живая? — Пока да, — Лиза попыталась улыбнуться. Коридор постепенно пустел. Шум спускался вниз по лестнице, как вода в слив. За окнами начинало темнеть — серый день проваливался в ранние сумерки. — Что спрашивала? — тихо поинтересовалась Виолетта. — Всё подряд. Друзья, конфликты, комфортно ли мне, — Лиза пожала плечами. — Я «упала». Всё нормально. Я «привыкаю». Виолетта поморщилась. — Лиз… может, всё-таки стоит кому-то сказать? Лиза посмотрела на двор. На качели без детей. На ветки, которые качались от ветра. — А что сказать? — спокойно спросила она. — Что я сама пошла за гаражи? Виолетта замолчала. — Пойдём, — Лиза слезла с подоконника. — Холодно. Они вышли на крыльцо. Воздух был сырым, пахло прелыми листьями и близким снегом. Виолетта натянула капюшон, поправила лямку рюкзака. — Захарова опять смотрела, — сказала она уже на ходу. — Сегодня утром. У входа. Лиза не ответила. Захарова смотрела. Не каждый день, но часто. Иногда — издалека, иногда проходила мимо так близко, что Лиза чувствовала запах её сигарет. На следующий день на биологии Лиза забыла тетрадь. Сидела, смотрела в чужую, когда на край парты упала записка. Скомканная, из двойного листа. Лиза развернула под партой. «Ты правда никому не расскажешь?» Почерк был корявый, буквы прыгали в разные стороны. Без подписи. Но Лиза знала, кто писал. Лиза достала ручку и на обрывке своей тетради быстро вывела: «Я не крыса. Сказала — не расскажу, значит, не расскажу». Лиза аккуратно сложила свой ответ в тот же маленький квадратик и, не глядя по сторонам, подтолкнула бумажку обратно через щель между партами. Записка исчезла так же незаметно, как появилась. Никто не обернулся. Никто не заметил. На последнем уроке химии Захарова сидела через две парты впереди и слева. Она не поворачивалась, но Лиза чувствовала её спину — напряжённую, как натянутая струна. Когда звонок прозвенел, Захарова встала медленно, будто ей было больно двигаться. Проходя мимо Лизы, она на секунду задержалась. Не посмотрела. Просто бросила тихо, почти шёпотом, так, чтобы услышала только она: — Спасибо. Слово упало между ними, как монетка в пустую банку — звякнуло и затихло. Лиза не ответила. Просто кивнула, едва заметно. Они пошли к выходу молча. На улице уже лежал тонкий, почти прозрачный слой инея — первый намёк на настоящую зиму. Дыхание вырывалось белыми облачками. — Знаешь, — вдруг сказала Виолетта, когда они свернули за угол школы, — я вчера думала… а если бы ты тогда сдала её? Что бы было? Лиза пожала плечами. Ветер забрался под капюшон, холодил уши. — То же самое. Только ещё хуже. Она бы потом меня достала по-настоящему. А так… — Лиза замолчала, подбирая слова. — Так хотя бы понятно, на чём стоим. Виолетта посмотрела на неё сбоку. — Ты её не боишься больше? — Боюсь, — честно ответила Лиза. — Но уже не так, как раньше. Теперь это… как договор. Я держу слово — она держит кулаки при себе. Пока. Они дошли до остановки. Автобус опаздывал, как всегда. Виолетта достала из кармана две конфеты «Красный мак», одну протянула Лизе. — На, глюкозу. А то бледная, как привидение. Лиза взяла конфету, развернула. Шоколад уже чуть подтаял от тепла руки. — Виолетт… — М? — Если она опять… ну… подойдёт. Ты не лезь, ладно? Не надо. Виолетта долго смотрела на дорогу, потом медленно кивнула. — Только если сама попросишь. — Не попрошу. — Знаю. Автобус наконец показался из-за поворота — жёлтый, обшарпанный, с одним работающим дворником. Они забрались внутрь, сели сзади, прижались друг к другу плечами. За окном проплывали серые пятиэтажки, голые тополя, редкие прохожие с поднятыми воротниками. Лиза подумала, что, может, это и есть взросление — не когда перестаёшь бояться, а когда учишься держать страх внутри, как горячую картошку в ладонях: больно, но бросить нельзя, потому что тогда он точно обожжёт всех вокруг. Она развернула фантик от конфеты и аккуратно спрятала его в карман. На всякий случай. Иногда такие мелочи почему-то казались важными. Прошло ещё несколько дней. Зима наконец-то решила, что пора по-настоящему: снег падал мелкий, сухой, как сахарная пудра, и сразу таял на асфальте, оставляя только мокрые пятна. Но к вечеру подмораживало, и двор школы превращался в каток — не специально, а просто потому, что дети бегали, падали, вставали и снова бегали. Лиза шла домой одна — Виолетта сегодня ушла раньше, сказала, что мама зовёт помогать с пирогами. Лиза не обиделась; иногда одиночество было даже полезно, как холодный компресс на ушиб. Она свернула в переулок за старым гастрономом, где всегда пахло мокрым картоном и кошачьим кормом. Там, у забора, стояла Захарова. Не поджидала демонстративно — просто курила, прислонившись к ржавой трубе. Сигарета тлела в пальцах, дым поднимался вверх тонкой струйкой и сразу растворялся в воздухе. Лиза замедлила шаг. Не развернулась, не ускорилась — просто шла дальше, но медленнее. Захарова докурила, бросила окурок под ноги, растерла ботинком. — Эй, — сказала она, когда Лиза поравнялась. Голос был обычный, без угрозы. Просто усталый. Лиза остановилась. Посмотрела прямо. Синяки на её лице почти сошли, остался только жёлтый след под глазом, как старая фотография. — Чего? — спросила Лиза тихо. Захарова сунула руки в карманы куртки. Плечи чуть ссутулились. — Я... не хотела тогда так сильно. Ну... в смысле... — она запнулась, посмотрела в сторону. — Больно было? Лиза чуть усмехнулась — уголком рта. — Больно. Но жить буду. Захарова кивнула, будто это был самый важный ответ в мире. — Слушай... — продолжила она, глядя теперь на снег под ногами. — У меня дома отец вернулся. Опять пьёт. Мать кричит. Я... сорвалась. Не на тебя конкретно. Просто всё накопилось. Лиза молчала. Снег падал ей на ресницы, таял мгновенно. — Я не оправдываюсь, — быстро добавила Захарова. — Просто говорю. Чтобы ты знала. Я не психопатка какая-то. Просто дура. Лиза долго смотрела на неё. Потом медленно вытащила из кармана тот самый фантик от «Красного мака» — уже помятый, но всё ещё яркий, с красными цветами и золотой надписью. — Держи, — сказала она, протягивая бумажку. Захарова удивлённо подняла брови. — Зачем? — На память. Что я не крыса. И ты не всегда кулаками решаешь. Захарова взяла фантик. Пальцы чуть дрожали — то ли от холода, то ли ещё от чего. Она посмотрела на обёртку, потом на Лизу. — Спасибо, — сказала она уже громче. — Правда. Лиза кивнула. Кристина бережно, почти благоговейно спрятала помятый фантик во внутренний карман куртки, туда, где обычно лежала зажигалка и паспорт. Этот контраст — грубая кожаная куртка и яркая конфетная обёртка — был таким же странным и неправильным, как всё то, что происходило между ними. — Лиза, — окликнула она, когда та уже сделала пару шагов в сторону своего дома. Лиза обернулась. — Завтра суббота, — Кристина замялась, пнув носком ботинка замерзшую лужу. — Если дома совсем будет тошно. Я буду на той заброшке у моста. На крыше. Около пяти. Лиза молча кивнула и ушла домой.