Алый закат

Весь этот день был тяжёлым, как бетонная плита, которая медленно опускалась на грудь, не давая вздохнуть. Небо над городом наливалось нездоровым, тревожным цветом. Это не был обычный закат — это был Алый закат, густой и вязкий, словно кто-то разлил над горизонтом ведро свежей крови. Свет падал на снег розовыми пятнами, превращая город в место недавней бойни. Кристина шла к заброшке. Она не надела куртку, хотя мороз кусал кожу через тонкую толстовку. Ей было всё равно. В руках она сжимала синий шарф — единственный живой лоскут в этом мёртвом мире. Она поднялась на ту самую крышу, где они сидели вдвоём. Ветер здесь был злым. Он хлестал по лицу, выбивая слёзы, которые тут же застывали на щеках ледяными дорожками. Кристина подошла к самому краю. Алое солнце слепило, выжигая сетчатку. Она достала из кармана ту самую бумажку. «Синий шарф согреет тебя лучше, чем моя любовь. Прости, что не осталась». — Ты солгала, Лиз, — прошептала Кристина, и её голос надломился, рассыпавшись на хриплые осколки. — Он не греет. Он ледяной. Всё здесь ледяное. Она прижала шарф к лицу, пытаясь уловить хоть молекулу её запаха. Но шарф пах только гарью, дешёвыми сигаретами Кристины и пылью заброшки. Лиза исчезла. Совсем. Даже её запах сдался и ушёл. Кристина опустилась на колени у самого обрыва. Она медленно обмотала синий шарф вокруг своей шеи. Затянула узел — туго, до хрипа. — Я не смогу без тебя, солнце, — всхлипнула она, и первая настоящая слеза упала на синюю шерсть. — Я пробовала. Я не умею дышать этим воздухом. Он слишком пустой. — Ты была моим солнцем, Лиз… — прошептала Кристина, и её голос утонул в гуле ветра. — А на солнце нельзя смотреть долго. Глаза выжигает Она посмотрела на свои руки — сбитые костяшки, грязь под ногтями. Эти руки умели только бить и ломать. Как она могла подумать, что ими можно удержать что-то настолько хрупкое и чистое? Она достала из кармана ту самую записку. Клочок бумаги, который стал её смертным приговором. «Прости, что не осталась». — Я прощаю, — сказала Кристина, и по её щеке наконец скатилась единственная слеза, оставляя на пыльном лице светлую дорожку. — И ты меня прости. За то, что я не умею без тебя дышать. Она закрыла глаза. Перед внутренним взором вспыхнул жёлтый цвет — яркий, ослепительный, тёплый. Тот самый жёлтый, который Лиза любила больше всего. Кристина сделала шаг вперёд, туда, где алое небо сливалось с бездной. Ей показалось, что на мгновение время остановилось. Ветер перестал бить, и наступила абсолютная, звенящая тишина. Она летела навстречу этому жёлтому свету, чувствуя, как синий шарф мягко скользит по её коже, словно последнее объятие. Тело глухо ударилось о заснеженный бетон внизу. Алый закат в ту же секунду окончательно потух, погружая заброшку в непроглядную, мёртвую тьму. На краю крыши осталась лежать только записка. Ветер подхватил её, закружил в воздухе и унёс куда-то в сторону моста, по которому они когда-то шли вдвоём. Лиза никогда не узнает. Она будет строить свою новую, чистую жизнь, не зная, что в ту самую минуту, когда она пила чай в чужой квартире, в её родном городе оборвалась нить, которую она так старательно пыталась распутать. Через десять минут на телефон Кристины, лежащий рядом с её неподвижной рукой, пришло уведомление. Одно-единственное. Блокировка была снята на секунду. Лиз: «Крис, я не выдержала. Я на вокзале, я возвращаюсь. Жди меня на нашем мосту через час. Пожалуйста. Я люблю тебя». Но экран телефона мигнул и погас. Кристина не прочитала. Кристина больше никогда ничего не прочитает. Лиза ещё не знает, что под заброшкой, на холодном асфальте, лежит всё то, ради чего она вернулась. И синий шарф, который должен был согревать, стал саваном для их так и не начавшейся жизни. Только ветер треплет синюю шерсть. ВКЛК. Навсегда. Но «навсегда» оказалось слишком коротким.