Наследие Лилии: Французский гамбит

Глава 12. Гастон Гастон Бодри потерял вещи дважды в жизни. Первый раз — когда его отец, маг первого поколения, вложил все деньги в контракт с одним из малых Домов и прогорел, потому что малые Дома в Шармбатоне умирают тихо, без некролога, просто исчезают из реестров. Второй раз — когда сам Гастон поступил в Шармбатон и понял, что без «линии» здесь можно быть только инструментом. Не игроком. Это про него Гарри узнал не от него самого. Это объяснил де Кастро, неожиданно разговорившийся однажды вечером у умывальника после тренировки. — Де Гравы используют Бодри как информатора, — сказал де Кастро, вытирая лицо полотенцем. — Он знает всё, что происходит в Павильоне. Кто с кем говорил, кто кому должен, у кого что нашли в личном деле. Взамен его не трогают. Это честная сделка для того, кто без линии. — Почему ты мне это говоришь? Де Кастро пожал плечами — сдержанно, по-французски. — Потому что он подойдёт к тебе. Это вопрос времени. Лучше знать заранее.

***

Гастон подошёл в среду. После обеда, на выходе из Мраморного зала. Он был невысоким, крепко сложённым юношей с тёмной кожей и умными, слегка прищуренными глазами. Одет чисто, но без роскоши — мантия не шёлковая, не из драконьей кожи, просто хорошее тонкое сукно, которое говорило: «Не беден, но не аристократ». Этот сигнал был намеренным, Гарри уже умел это читать. — Мсье Поттер. — Бодри не поклонился, но голова чуть качнулась — знак равного, не подчинённого. — Минута, если можно. — Можно, — ответил Гарри. Они встали у высокого окна, смотрящего в сад. Снег шёл вторые сутки — мелкий, упорный, засыпающий дорожки. Из сада доносился запах хвои. — Де Гравы интересуются твоим расписанием, — сообщил Бодри. Без вступлений, без обёртки. Коротко, как докладная записка. — Конкретно — когда ты один. Когда тебя нет на занятиях. Когда ты в библиотеке без свидетелей. Гарри смотрел в окно. — Почему ты мне это говоришь? — Потому что де Гравы — это мелкая игра, — ответил Бодри. — Я не хочу быть в мелкой игре всю жизнь. — Он произнёс это без пафоса, как математик формулирует аксиому. — Мне нужен кто-то, кто рано или поздно станет крупным игроком. — Пауза. — Делакуры — крупная линия. Их подопечный — интересный выбор. Гарри наконец посмотрел на него. — Ты хочешь работать на меня. — Я хочу работать с тобой, — поправил Бодри. Именно так — без раздражения, спокойно. — Это разные предлоги. Гарри подумал. Флёр предупреждала: в Шармбатоне союзники стоят дорого. Те, кто приходят сами, стоят ещё дороже — в смысле осторожности. Но де Кастро предупредил до того, как Бодри подошёл. Это значило, что де Кастро — либо наблюдает, либо сочувствует. — Что ты хочешь взамен? — спросил Гарри напрямую. — Протекцию Делакуров в случае, если я закончу Шармбатон без линии за спиной. — Бодри не опускал глаз. — Просто слово. Не бумагу. Слово в нужный момент в нужном месте. — Я не могу обещать то, что не в моих руках. — Ты не понимаешь. — Бодри впервые чуть улыбнулся — коротко, почти невидимо. — Тебе не нужно обещать сейчас. Просто не забудь через год, что я был первым, кто предупредил тебя о де Гравах. Гарри смотрел на него ещё секунду. Потом протянул руку. — Договорились. Бодри пожал её. Крепко, без лишних жестов. *** В тот вечер де Гравы нанесли первый удар. Гарри шёл из библиотеки один — он отпустил де Кастро раньше, потому что тот торопился на дополнительное занятие по трансфигурации. Книга Ламбера была у него под мышкой. Тёмный коридор третьего яруса Павильона был пуст. Люсьен де Грав вышел из арки вместе с двумя студентами — Чарль и ещё кто-то, кого Гарри ещё не успел запомнить по имени. Лица у всех троих были скучающими, почти безразличными. Люсьен умел надевать безразличие, как маску. — Мсье Поттер, — произнёс он. — Поздно для прогулок. — Иду к себе. — Гарри не замедлил шаг. — «Иду к себе», — повторил Люсьен за ним, передразнивая акцент — не британский английский, а французский Гарри, действительно ещё угловатый. — А потом в сад к своей нянюшке Делакур? Ты знаешь, что Флёр выходит в сад только из жалости? Она жалеет тебя, британский щенок. Это не защита. Это благотворительность. Гарри остановился. Это было ошибкой — он это знал. Останавливаться значило отвечать. Отвечать значило играть по их правилам. Но внутри что-то резко, болезненно сжалось — не обида, а узнавание. Он слышал этот тон слишком много раз. В Хогвартсе тот же тон имели другие голоса. Он повернулся медленно. Люсьен улыбался — уверенно, по-хозяйски. — Ты хочешь поговорить о Флёр, — сказал Гарри. По-французски. Медленно. Чётко. — Или о том, что тебе до сих пор больно от зеркала? Улыбка Люсьена стала тоньше. — Ты ошибаешься насчёт своего положения, Поттер. Делакуры — это сейчас. Но ты британец. У тебя нет линии. У тебя нет прошлого в этих стенах. — Он шагнул вперёд. — А у меня — шестьсот лет рода за спиной. — Шесть сотен лет, — повторил Гарри задумчиво, словно оценивал. — Это много времени, чтобы застрять на одном месте. Тишина. Чарль за спиной Люсьена слегка вздрогнул — реакция на нечто неожиданное. Люсьен смотрел на Гарри. В его глазах была не ярость — хуже: холодный, пересчитывающий взгляд человека, который только что обнаружил, что переоценил противника в неправильную сторону. — У тебя острый язык для гостя, — произнёс он наконец. — Посмотрим, насколько он острый в конце семестра. Он развернулся и пошёл прочь. Двое за ним — молча, как тени. Гарри стоял в пустом коридоре. Сердце работало ровно. Тисовая палочка не нагревалась — он не дал ей ни одного внутреннего сигнала за весь разговор. Это тоже был прогресс.

***

На следующее утро у него на столе обнаружилась записка. Без подписи. Всего одна строчка по-французски, написанная тем же каллиграфическим почерком, что надпись в книге Ламбера: «Ты остановился. В следующий раз — не останавливайся». Гарри перечитал дважды. Сложил аккуратно. Убрал в карман рядом с палочкой. Она видела. Или знала. Или угадала — она умела угадывать структуру событий по косвенным признакам так же, как умела угадывать структуру разума. Он вышел в коридор. Поправил воротник. Поднял подбородок на ту высоту, которой учила Флёр. «Намерение важнее слова», — сказал он себе мысленно. — «А слово важнее молчания только тогда, когда ты выбрал его сам». Впереди был день. Длинный, плотный, насыщенный правилами, которые он начинал понимать. Он был готов.