одержимость

Сезон "Формулы-1" - это бесконечный перелет, чужие города, чужие кровати и тысячи лиц, мелькающих перед глазами. Для Шарля это была рутина. Для Макса - поле боя. Они встретились много лет назад. Сначала - соперники, потом - друзья, потом - нечто, что нельзя было назвать иначе, кроме как одержимость. Ферстаппен не делился. Никогда. И Леклер знал это с самого первого дня, когда согласился на эти отношения. Знал - и каждый раз проверял границы. Апартаменты монегаска в Монте-Карло утопали в золотистом свете заката. Средиземное море плескалось где-то далеко внизу, но ни Шарль, ни Макс не смотрели на воду. Они стояли друг напротив друга в гостиной, и воздух между ними вибрировал от напряжения. - Ты никуда не пойдешь - голос голландца звучал ровно, но под этой ровностью угадывалась сталь. Леклер усмехнулся, он был в легкой шелковой рубашке, расстегнутой на две пуговицы, и в светлых брюках - выглядел так, будто сошел с обложки журнала. Таким Ферстаппен любил его больше всего. Таким же - ненавидел, потому что на этого Шарля смотрели все. - Это благотворительный вечер, Макс, там будут все и если я не приду, поползут слухи - выговорил монегаск, как можно увереннее. - Пусть ползут - холодно ответил Макс, сверля взглядом. Шарль покачал головой, его зелëные глаза блеснули вызовом. - Ты не можешь контролировать каждый мой шаг - Леклер ходит по лезвию. - Могу - голландец шагнул ближе, сокращая расстояние. - И буду, потому что я знаю, что там будет Пьер и Ландо. И еще десяток людей, которые смотрят на тебя так, будто ты - десерт, который можно попробовать - Ферстаппен говорил твëрдо, как он умеет. - Это называется "быть популярным", Макс. Тебе стоит попробовать - монегаск поправил свои волосы, уже готовый выходить. Но Макс схватил его за запястье - резко, больно. Шарль ахнул, но не вырвался. - Я пробую другое - голос голландца упал до шепота. - Я пробую тебя, каждую ночь. И каждую ночь мне мало, так что не надо мне про популярность. Ты - мой. И если ты выйдешь за эту дверь сегодня... - недоговаривает Ферстаппен. - Что? - Леклер с вызовом вздернул подбородок. - Что ты сделаешь? - повторяет он, собираясь уходить. Макс медленно улыбнулся. - Увидишь - это последнее что услышал монегаск у себя за спиной, когда закрывал входную дверь. Вечер проходил в дорогом отеле, зал сиял хрустальными люстрами, шампанское лилось рекой, а Шарль, как и предполагалось, оказался в центре внимания. Он смеялся с Пьером, обсуждал что-то с Ландо, позировал для фотографий. Он чувствовал взгляд голландца - тот стоял у дальней стены с бокалом в руке и смотрел. Не сводил глаз. И от этого взгляда у Леклера внутри разгорался странный, запретный огонь. Он нарочно задержался у бара с Пьером дольше, чем нужно. Нарочно положил руку на плечо Ландо, когда тот рассказывал очередную глупую историю. Нарочно улыбнулся девушке из пресс-службы, которая явно хотела большего, чем интервью. Каждый раз, когда монегаск делал что-то такое, он краем глаза видел, как сжимается челюсть Ферстаппена. Как темнеют его глаза. Как пальцы сжимают бокал так, что тот рискует треснуть. И Шарль упивался этим. В номер отеля они вернулись заполночь. Леклер был слегка пьян - не от шампанского, а от адреналина этого вечера. Макс шел за ним по коридору молча, и эта тишина была страшнее любых криков. Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. И голландец заговорил. - Ты сегодня был очень занят - Шарль повернулся к нему, прислоняясь спиной к двери. В полумраке прихожей его глаза блестели. - Просто общался с друзьями - монегаск специально злит его. - С друзьями - голландец кивнул, медленно снимая пиджак и бросая его на кресло. - А рука на плече Ландо - это тоже "дружеский жест"? - Ферстаппен чуть повышает голос. - Он.. мой друг - уже не так уверенно говорит Леклер, видя перед собой тëмную фигуру Макса. - А улыбка той девушке из прессы? Тоже "дружеская"? - голландец переходит ту самую грань от которой у Шарля задрожали коленки. Леклер промолчал. Ферстаппен шагнул к нему. Остановился в полуметре. Его глаза горели в темноте холодным синим огнем. - Знаешь, что я чувствовал весь вечер, Шарли? - монотонно спрашивает Макс, но звучало это угрожающе. - Скажи - тихо просит монегаск. - Я чувствовал, как моя кровь закипает каждый раз, когда кто-то к тебе прикасался. Как внутри все сжимается от мысли, что кто-то другой видит тебя таким - красивым, открытым, улыбающимся. Я хотел подойти и убить каждого, кто смотрел на тебя дольше трех секунд - голос голландца был тихим, ровным, но от этого тихого голоса по коже бежали мурашки. Шарль сглотнул. - Ты специально это делала? - Ферстаппен вдруг перешел на женский род, и это прозвучало как пощечина. Леклеру понравилось. - Ты специально выводила меня, маленькая дрянь? - продолжает голландец, обливая его грязными словечками. - Может быть - выдохнул Шарль, и в его голосе не было раскаяния. Было только это проклятое, порочное возбуждение. Макс усмехнулся. Усмешка была нехорошей. - Значит, хочешь поиграть. Хорошо, мы поиграем - он схватил монегаска за рубашку и швырнул на кровать. Тот приземлился на спину, не успев даже вскрикнуть. Ферстаппен навис сверху, одной рукой больно прижимая его запястья к подушке, другой - расстегивая ремень. Жесткий захват запястья, который скорее всего оставит синяк, вызывает у Леклера прилив тепла между ног. - Сегодня ты будешь делать только то, что я скажу - голос Макса был низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости. - Ты будешь говорить только тогда, когда я разрешу. Будешь двигаться только тогда, когда я прикажу. Ты поняла? - Шарль смотрел на него снизу вверх. Его грудь вздымалась от учащенного дыхания, глаза горели темным огнем. - Поняла - прошептал монегаск, заливаясь румянцем. - Не слышу - жëстко сказал голландец. - Да - чуть увереннее ответил Леклер. - Громче - повторил Ферстаппен, больнее сжимая запястья. - Да, поняла - наконец вскрикнул Шарль. Макс кивнул, удовлетворенный. Он отпустил его запястья, но не отошел. Вместо этого он сел на край кровати, опираясь спиной на изголовье, и похлопал себя по бедру. - Иди сюда. Сядь сверху, лицом ко мне - это было первым заданием от голландца. Леклер поднялся, чувствуя, как дрожат колени. Он перекинул ногу через бедра Ферстаппена, оказавшись сидящим на нем верхом. В этой позе они были почти одного роста, и Шарль видел каждую эмоцию на лице Макса. Ферстаппен провел ладонями по его бедрам, вверх, к талии, под рубашку. Его пальцы были горячими, собственническими. - Сегодня ты была непослушной девочкой - сказал он, глядя монегаску прямо в глаза. - Очень непослушной. Ты позволяла другим прикасаться к себе. Ты улыбалась им. Ты заставляла меня смотреть на это и чувствовать, как внутри все горит - голландец сжал чужую талию, отчего Леклер вздрогнул. - Прости - выдохнул Шарль, хотя в его голосе не было и тени раскаяния. - Неправда - Макс усмехнулся. - Ты не просишь, тебе нравится, когда я злюсь. Тебе нравится, когда я тебя наказываю. Признайся - Ферстаппен опустил руки ниже, бессовестно лапая ягодицы монегаска. Леклер закусил губу. Это было правдой. Грязной, стыдной, невыносимой правдой. - Да - прошептал он. - Да, нравится - его голос дрогнул. - Тогда ты получишь свое наказание, но сначала - ты будешь просить. Будешь говорить мне, что ты моя. Что ты принадлежишь мне. Что каждый сантиметр твоего тела - только мой. Поняла? - ладонь голландца поднялась вверх к скулам, потом ещё выше, мягко поглаживая Шарля по волосам. Леклер кивнул, чувствуя, как горит лицо. Макс расстегнул его рубашку, стянул с плеч. Его пальцы прошлись по груди, сжимая соски, и монегаск выгнулся, застонав. - Тише - осадил его Ферстаппен. - Ты заговоришь, когда я разрешу, а сейчас будь тихим - он наклонился и взял сосок в рот, одновременно сжимая другой второй рукой. Шарль задохнулся, вцепившись пальцами в плечи Макса. Ласка была грубой, почти жестокой - голландец кусал, посасывал, дразнил языком, и от каждого движения по телу пробегала дрожь. Когда он оторвался, Леклер был красным, тяжело дышащим, полностью потерянным. - А теперь говори чей ты - приказал Ферстаппен, продолжая мучительно ласкать соски и бëдра монегаска. - Твой - выдохнул Шарль. - И кто может к тебе прикасаться? - после этих слов повисла тишина. Макс ждал, сжимая его бедра до синяков. - Только... ты - голос Леклера дрожал. - Только ты можешь ко мне прикасаться. Только ты можешь меня трогать. Только ты... - задыхается Шарль, ëрзая на чужих бëдрах. - Что "только я"? - горячë выдыхает голландец, обжигая кожу на скуле Леклера. - Только ты можешь меня трахать - слова сорвались с губ, громкие, отчетливые, и Шарль почувствовал, как от собственной наглости кровь прилила к щекам. Ферстаппен довольно улыбнулся. - Умница - он погладил монегаска по щеке, почти нежно. - А теперь - получи своë наказание - Макс резко перевернул их, опрокидывая Леклера на спину и нависая сверху. В его руках блеснул шелковый галстук - один из тех, что Шарль надевал сегодня вечером. - Руки - произнëс Ферстаппен и монегаск послушно вытянул руки над головой. Макс ловко обвязал галстук вокруг его запястий, прикрепляя к изголовью кровати. Не слишком туго, чтобы не повредить, но достаточно, чтобы нельзя было освободиться. - Так-то лучше - голландец откинулся, любуясь картиной. - Теперь ты никуда не денешься. Будешь лежать и принимать все, что я тебе дам - Ферстаппен не торопился. Медленно, мучительно медленно он раздевал Леклера - стянул брюки, белье, оглаживая каждый сантиметр обнажающейся кожи. Шарль извивался под его руками, тихо постанывая, но Макс не ускорялся. - Нравится? - спрашивал он, проводя пальцами по внутренней стороне бедра. - Даа - сладко застонал монегаск. - Хочешь больше? - это прозвучало больше как утверждение, а не вопрос. - Да - твëрдо выговорил Леклер, пытаясь выровнить дыхание. - Попроси - издевается голландец. Шарль зажмурился. Это было унизительно - просить, умолять, когда он был связан и полностью открыт. И это было невыносимо сладко. - Пожалуйста, Макс - выдохнул он. - Пожалуйста, трахни меня. Я хочу тебя. Хочу чувствовать тебя внутри. Я буду послушной, обещаю - Ферстаппен готов был кончить от услышанного, он улыбнулся - довольно, хищно. - Так-то лучше - Макс наклонился, целуя монегаска - глубоко, властно, забирая дыхание. Одновременно его пальцы скользнули ниже, проверяя готовность. Леклер был мокрым, текучим, полностью открытым. - Какая ты влажная - прошептал голландец прямо ему в губы. - Как сильно тебя заводит, когда я тебя наказываю, моя маленькая распутница - Ферстаппен вошел резко, одним толчком, и Шарль заскулил - в поцелуй, в рот Макса, заглушающего звуки. Ощущение наполненности, растянутости, абсолютной принадлежности ударило в голову, затмевая разум. Голландец двигался медленно. Нарочито медленно, дразняще, сводя с ума. Каждый толчок был глубоким, неторопливым, утверждающим. Он смотрел Леклеру в глаза, и в этом взгляде было все - собственность, ревность, обожание, жестокость. - Ты чувствуешь меня? - шептал Ферстаппен. - Чувствуешь, как глубоко я в тебе? Как ты меня принимаешь? Будешь принимать так любого другого? - рычит Макс, вбиваясь в чужое тело с неимоверной силой и страстью. - Н-нет... только тебя... - между стонами успевает выговорить монегаск. - Никто другой не будет тебя трахать, потому что ты - моя. Запомни это - Шарль просто кивал, не в силах говорить. Слезы текли по вискам, скатываясь в волосы - от перенапряжения, от этого безумного, всепоглощающего чувства быть взятым, быть наказанным, быть любимым. Голландец ускорился. Его дыхание стало тяжелым, ритм - рваным. Он наклонился, почти касаясь губами уха Леклера, и прошептал: - Кончи для меня. Прямо сейчас. Покажи, как ты кончаешь - приказал Ферстаппен, кусая шею и сильнее вдалбивая чужое тело в кровать. И Шарль кончил. С криком, с всхлипом, выгибаясь до хруста в позвоночнике, полностью потерянный. Макс последовал за ним через несколько секунд, глубоко войдя и замерев, позволяя волнам удовольствия прокатиться по телу. Они лежали в темноте, переплетенные, тяжело дыша. Ферстаппен освободил запястья Леклера, растирая покрасневшую кожу. - Больше так не делай - тихо сказал голландец. - Не заставляй меня ревновать. Это плохо для нас обоих - Шарль повернул голову, встречаясь с ним взглядом. В его глазах все еще горел тот самый опасный огонь. - А если сделаю? - с вызовом произнëс монегаск. Макс усмехнулся, притягивая его ближе. - Тогда я буду наказывать тебя снова. И снова. И снова. Пока ты не поймешь - Ферстаппен запустил пальцы в чужие тëмные волосы, слегка потрепав его за макушку. - И долго мне придется учиться? - ласково промурлыкал Леклер. - Всю жизнь - Макс поцеловал его в висок. - Но, кажется, тебе это нравится - Шарль улыбнулся, утыкаясь носом в его плечо. - Нравится, очень - признал монегаск. Ферстаппен приподнялся на локтях, заглядывая в зелёные глаза. - Я люблю тебя, Шарли - прошептал голландец. Леклер рассмеялся сквозь слезы, притягивая его для поцелуя. - И я люблю, Макс - Шарль целовал его - жадно, глубоко, забывая дышать. Руки скользили по спине, сжимая лопатки, притягивая ближе, будто можно было раствориться друг в друге, стать одним целым. Макс отвечал с той же страстью. Его ладони легли на щеки Леклера, большие пальцы стерли влажные дорожки слез. - Ты плачешь? - выдохнул он в перерыве между поцелуями. - От счастья, только от счастья - улыбнулся Шарль.

°°°

Ревность - чувство глупое и бесполезное. Но иногда, всего лишь иногда, она напоминала о том, что некоторые битвы стоят того, чтобы их вести. Не только на трассе.