я могу говорить

нет противоречия в том, что небытие есть. «мне нечего предложить тебе, даже плоть свою» — плоть удел человеческих душ, тех, кто застрял в творении демиурга. пока остальные смеются над теориями заговора, ты хранишь эту тайну один на один, час за часом и год за годом. ты привязался. «наше отражение охраняет нас от зазеркалья» — ты кривишь рот в улыбке, похожей на /его/ собственную, когда нил подходит обнять /его/ со спины, по-утреннему неловко зевая и зарываясь в волосы носом. /он/ никогда не оставляет вас один на один — мерзкое существо, которое паразитирует над твоим космосом. или мерзкое существо — это ты, и в этом тоже нет противоречия: инаковость по отношению к бытию рождает ничто, и нет способа выбраться из тюрьмы, душа — это вечная пленница. нил взглядом опускается к /его/ рукам, прослеживает белые полосы, мысленно задавая один и тот же вопрос: «почему бог допустил зло», на что ты смеёшься, ведь вселенная — не творение господа. глаз, которым ты видишь /его/ тот же, которым /он/ видит тебя, но смотрите вы по-разному: ты с ненавистью выискиваешь различия, задаёшь вопрос, почему /он/, а не я, когда /он/ — устало смахивает с себя синяки пальцами. каждый раз видя /его/ ты хочешь разозлиться, но каждый раз только вынужденно улыбаешься. «доброе утро, эндрю» и ласковый поцелуй в висок царапают серпом архонта по коже: ты, может, и не раб материи, но ты мрак, который не может соприкасаться со светом. любая попытка обречена на провал, выбраться из цепей этой истины не помогут никакие мистерии. земля — это ад из множества этажей, но некоторые вещи во множество раз превосходят жар преисподней: закованный, ты вынужден и дальше стоять, оберегая свою и без того обожжённую копию. «/ему/ было бы лучше умереть, если б я только мог» — даже не так, смерть — это слишком простой исход: по ту сторону смерти нет, там только искусственное течение времени и раздражающее пространство кошмарных снов, переполненное разными демонами. было бы так просто протянуть руку вперёд и выскользнуть из маленькой трещины, но, даже поменявшись местами, нил всё равно сможет найти предлог увидеть в тебе лишь блеклое отражение. если жизнь есть движение, то ты должен быть мёртв, но почему-то криком издираются кости — переплетение суставов тянет тело вперёд и нет никакой воли собственной: от злости и напряжения вывернутым извилинам остаётся безмолвно молить: «я могу говорить». и я ничего не могу сделать с этим. я собственность. «и я ничего не могу сделать с этим» — когда бесконечная череда образов, дней и сцен вырисовывается перед распахнутыми веками, закрыть которые ты не можешь отдать приказ, тебе уготовано вечное наблюдение: ты вынужден смотреть нилу в глаза, когда /он/ трахает нила сзади. не чувствуя никаких прикосновений, издевательски повторять движения рук и запрокидывать голову к небу, если небом можно считать полукруг, где бездна выписана трансцендентным чернильным мелом. вместо потолка — единое и исток, вместо пола — (ир)рациональные истязания: с улыбкой ты видишь, что у тебя нету ног. твоего тела нет вне /его/ тела. ты не можешь погрузить свою голову в таз, чтобы вызвать разрушение дома. ты не можешь даже выбросить себя из окна, чтобы не слышать приглушённые стоны. прикоснуться к коже, тоже обнять со спины, почувствовать температуру дыхания или, за руку взяв, отвести в тот уродский мир, где мечтал побывать, мир, кажущийся другим наказанием. изо дня в день и из часа в час просить у времени милостыню, мечтая услышать хоть раз: «я буду просить за тебя подаяние», прошедшее по сердцу огнестрельным выстрелом. впустую мечтать — это наиболее распространённая черта человеческого существования, по-простому — фантазм и вымысел, избавление от которого даже для отсутствующего существа концептуально не задумано природой, безысходно не мыслимо. век человека всего лишь короткий путь от одной тьмы к такой же, не хуже, но ты в эту тьму уже погружён и никакой божественный свет не даст тебе пропуск наружу. стремление к плероме — удел мертвецов, дребезжащих гниющей плотью. твоя родина — ад, твоя родина — чужое лицо и желание сломать ему кости. завесу открыть, пригласить заглянуть в то, что зовут миром идей — идей истинных, — где невозможно забыть касание бури, разбившейся о скалы океанского мыса, и мирных решений нет никаких, даже самых небрежных и глупых. ты знаешь, что умирает последним? надежда от пустой безымянной пули. разница между тобой и покойником только в том, что одного в гробу закопают, пока ты будешь и дальше стоять, волочить своё существование так же, как волочат по полу сумку с оторванным ремешком. в качестве назидания за троекратное отречение петра апостола, которое иисус выслушивал, не перебивая, борясь с истерическим смешком, и бил кулаком по столу. контуженный и униженный ты не можешь сделать иного выбора: у тени без света нет лица, нельзя уничтожить одно без другого в мире, где ты якобы волен решать, их только два — порезать отца или порезать мать. ни казнить, ни помиловать, идти до конца — таково толкование пророчества: позволить себя распять от ревности, зависти и одиночества. тебе не позволяется хоть что-то менять, руки заняты — не поставить свечу и не сжечь ей свои же глаза, когда нил игриво проводит плечом по плечу из-за стремления слиться в единое, не задаваясь вопросом: «а есть ли оно?» — за пределами восьми гипотез остаётся видимо только бесконечное дно. учить тебе нечему — ты бесполезное существо: обиженное, покорное, скорбящее. наверное к лучшему, что несмотря ни на что, /он/ не увидит как по плитке сползает ржавчина. «отпусти, если любишь» — даже если нуждаешься ты точно так же, «сохрани ему жизнь» — у /него/ куда больше мотивов и шансов сделать нила счастливым, не доводя до инсульта. внезапно ты понимаешь, почему люди вступают в культы. хоть в земле никто не будет славить тебя, и в первую очередь /тот/, чей вопрос отскакивается от стен комнаты:       — нил, мне кажется, моё отражение не двигается, когда я поворачиваюсь в сторону.