The Photographer

Так как картина, которую Уилл писал на чердаке, была наконец завершена, он ощутил странную пустоту — и теперь не знал, чем заполнить образовавшуюся тишину. Дома, конечно, можно было рисовать — но там не хватало этого особенного воздуха чердака Майка. Там, среди пыльных коробок и старых книг, среди разбросанных холстов и банок с растворителем, буквально веяло вдохновением. Здесь же, в своей аккуратной комнате, всё казалось слишком правильным, слишком предсказуемым. Мысли крутились в голове уже пару дней. Уилл даже не предполагал, что выбор сюжета для новой картины окажется столь мучительным. Он чувствовал себя путником, заблудившимся на перекрёстке тысячи дорог. И вот вечером, когда за окном уже сгустились фиолетовые сумерки, он сидел в своей комнате и задумчиво перебирал рисунки в альбоме. Листал страницу за страницей, сам не зная, что ищет. И вот — последняя страница. Портрет Майка. Работа не отличалась реалистичностью — скорее напоминала небрежный скетч, сделанный в порыве внезапного вдохновения. Но силуэт друга узнавался безошибочно: резкие, почти скульптурные черты лица, глубокие глаза, волосы, собранные сзади в небрежный хвост. Уилл никогда не говорил об этом вслух, но ему невероятно нравилась такая причёска. Она удивительно шла Майку — словно была создана специально для него. Эта простая деталь уже прочно вросла в образ друга, стала его неотъемлемой частью. Порой в голове Уилла вспыхивали забавные образы: как бы выглядел Майк с двумя хвостиками? Или с косичками? Эти фантазии всегда вызывали у него тихую улыбку, согревали изнутри, как глоток горячего чая в холодный день. Вдруг он замер, пронзённый внезапным воспоминанием. Тот день, когда Майк впервые увидел этот скетч. Его лицо, которое выражало изумление. Казалось бы, простой набросок, но он так понравился ему. До этого Майка рисовала лишь мама — много лет назад, для семейного портрета, когда он был совсем маленьким. Сейчас Майк уже не помнил тех времён. «А что, если… нарисовать Майка? С натуры?» — мысль вспыхнула, как молния, озарив всё вокруг ослепительным светом. У Уилла никогда прежде не было опыта работы с живой моделью. От этой мысли сердце забилось чаще — от волнения и предвкушения. Рисовать с натуры — совсем не то же самое, что копировать изображения. В такие моменты ощущается объём, живая энергетика; каждый штрих становится дыханием. Опыт приобретается гораздо быстрее, а наглядность возрастает в разы. К тому же Майк, скорее всего, не откажется. Ему просто нужно будет посидеть неподвижно — ничего сложного, верно? Идея буквально взбудоражила Уилла. Ему не терпелось поделиться ею с Майком — так сильно, что он почти физически ощущал, как слова рвутся наружу. Но до школы оставался ещё целый день. Поэтому он решил позвонить. Не так давно Джойс попросила номер Майка — чтобы связываться по вопросам кафе, которым тот охотно помогал. Интересно, что Уилл и Майк до этого не обменивались личными номерами. Уилл тихо вышел из комнаты, стараясь не шуметь. Мама, скорее всего, уже отдыхала — дом погрузился в уютную вечернюю тишину, нарушаемую лишь тиканьем часов. «А Майк спит? Вряд ли он из тех, кто ложится в девять», — подумал он, чувствуя, как в груди разрастается странное волнение. Подойдя к домашнему телефону в коридоре, Уилл на мгновение замер, глядя на чёрный аппарат. Набрал номер и прислушался к гудкам — каждый из них отдавался в висках. Это был его первый звонок Майку — и от этого становилось не просто волнительно, а почти страшно. Спустя примерно пятнадцать секунд трубку подняли. Уилл ожидал услышать знакомый голос друга, но вместо этого раздался равнодушный голос его тёти: — Кто? — А… Это друг Майка. Можете позвать его к телефону, пожалуйста? — слегка запнувшись, произнёс Уилл, чувствуя, как горло сжимается от неловкости. — У этого щегла есть друзья? Хах, — прозвучала едкая усмешка, после чего на некоторое время всё затихло. В этой тишине Уилл почти физически ощущал пренебрежение, словно его принизили одним лишь тоном. Затем послышались шорохи, приглушённые шаги, и наконец — тихое: — Уилл? — голос Майка звучал немного устало. — Майк! Привет, — смущённо выговорил Уилл, уже слегка сожалея о своём порыве в столь поздний час. — Прости, что так поздно позвонил… — Что‑то случилось? — в голосе друга мгновенно появилась обеспокоенность. — Нет, нет. Я просто подумал... Слушай, ты бы не мог стать моей моделью для картины? — Уилл говорил тихо, почти шёпотом, боясь, что прозвучит отказ. Но в глубине души он чувствовал, что Майк согласится. Должен согласиться. На том конце провода повисло молчание, нарушаемое лишь тихим дыханием. Каждая секунда тянулась бесконечно, словно резина. Уилл уже начал представлять, как придумывает оправдание, как сглаживает неловкость… — Хорошо, — короткий, но уверенный ответ. Уилл улыбнулся — широко, искренне. Этот краткий телефонный разговор оставлял приятное послевкусие, словно мёд. Просто слышать голос Майка в этот вечер было уже радостью — так просто и в то же время бесценно. — Давай встретимся завтра в три часа дня? На нашем месте. — Я могу зайти за тобой, — ответил Майк, и в его голосе не было ни тени сомнения или неудобства. Он, казалось, ничуть не смущался того, что им предстояло идти к нему, а не к Уиллу. Был готов дойти до дома друга, чтобы потом вместе отправиться в их маленькое святилище творчества. — Давай. Тогда… спокойной ночи? — Уилл слегка прикусил губу. Ему хотелось продолжить разговор, но он опасался разбудить маму. Дом спал, и нарушать эту тишину казалось преступлением. — Сладких снов, — прозвучал непривычно мягкий голос из трубки. — Пока. Я вешаю трубку, — с улыбкой произнёс Уилл и осторожно положил трубку.

***

Как они и договорились, ровно в три часа Майк уже стоял у дома Уилла. Уилл, едва заметив друга в окне, тут же направился к выходу. Он давно был готов, а в груди теплилось приятное волнение. — Уилл? Ты гулять? — из кухни в коридор выглянула Джойс, заметив, что сын куда‑то собирается. В её глазах светилась привычная забота, а на губах уже расцветала улыбка. — Да, мам, с Майком. — А, хорошо! Будьте аккуратны! — её голос звучал тепло. На лице расцвела та самая улыбка — искренняя, облегчённая. С её плеч, казалось, каждый раз снимался невидимый груз, стоило ей лишь услышать, что Уилл будет с Майком. Она доверяла этому парню безоговорочно, относилась к нему с тем же теплом, что и к родному сыну. Не раз говорила Уиллу, как рада, что он нашёл такого надёжного, доброго друга — человека, рядом с которым её мальчик становился счастливее. — Привет, — с тёплой, чуть взволнованной улыбкой произнёс Уилл, едва переступив порог. Они зашагали в сторону дома Майка. Улицы, которые когда‑то казались Уиллу чужими и полными неясных угроз, теперь ощущались как… дом. Знакомые фасады, перекрёстки, деревья — всё это стало для него более близким. Здесь, среди этих домов и переулков, он нашёл место, где мог быть собой. Пройдя примерно половину пути, Уилл вдруг услышал тихий, чуть неуверенный голос друга. В нём сквозила какая-то непривычная робость. — Я вчера думал над твоим предложением… Нет, я всё ещё согласен, конечно, просто… — Майк пожал плечами, его взгляд скользнул в сторону. — Я точно подхожу для этого? Уилл замер на полушаге и удивлённо посмотрел на Майка. Ему и в голову не могло прийти, что кто-то вроде Майка может сомневаться в собственной внешности. В его сознании Майк всегда был воплощением пусть и тихой, но уверенности. — Почему ты спрашиваешь? — осторожно произнёс Уилл, стараясь уловить причину этой неожиданной неуверенности. — Не знаю… Во мне ведь нет ничего особенного, — тихо ответил Майк. В его словах звучала такая глубокая, почти болезненная искренность, что у Уилла что-то сжалось внутри. Было видно, что эта мысль не даёт ему покоя, терзает изнутри, заставляя сомневаться в том, что для других было очевидно. Уилл замедлил шаг, словно время на мгновение остановилось. Мир вокруг будто приглушил все звуки, оставив только их двоих и этот важный разговор. Майк не следовал моде, не носил брендовых вещей, не стремился выглядеть «как надо». Но его образ — небрежный, чуть взъерошенный, будто собранный наспех, — смотрелся на нём поразительно гармонично. Каждая деталь — от потёртых джинсов до свободной футболки, почти сползающей с одного плеча, — словно играла с его внешностью, подчёркивая не только черты лица, но и внутренний мир. Благодаря его росту и осанке любая одежда превращалась в часть уникального стиля. Не одежда красила его — он красил одежду. В каждом его движении читалась непринуждённая грация, в каждом взгляде — глубина, которую Уилл так хотел передать на холсте. Уилл почувствовал это с первого взгляда, в ту самую минуту, когда впервые увидел Майка. Перед ним стоял человек, которого хотелось рисовать. Захватывать на холсте каждую черту, каждый оттенок его сущности, каждую тень, играющую на лице. Он видел в Майке не просто друга — он видел вдохновение. Поэтому услышать, что Майк считает себя «обычным», было почти больно. Это словно ставило под сомнение всё, о чём Уилл думал, всё, что он видел. — Майк… — Уилл попытался подобрать слова, но они рассыпались в голове, как бусины из порвавшейся нити. Тысяча фраз вертелась на языке, но ни одна не казалась достаточно точной, достаточно сильной, чтобы передать всё, что он чувствовал в данный момент. — Ты… — начал он, но замолчал, услышав знакомые голоса сбоку. Справа от них находилась баскетбольная площадка, огороженная невысоким забором. Там шумно играли парни, и некоторые из них, к сожалению, были Уиллу знакомы. Их смех, выкрики, звонкие удары мяча о покрытие — всё это внезапно ворвалось в их тихий, личный разговор, напомнив, что мир вокруг не всегда так деликатен, как им бы хотелось. Эти звуки, резкие и чуждые, разорвали тонкую нить их диалога. — Это они! — раздался чей‑то пронзительный возглас. Их заметили. — Смотри, вместе идут, голубки! — подхватил другой голос, и в нём звенела такая откровенная издевка, что у Уилла заломило виски. — Теперь никаких учителей тут нет, Байерс! — долетел следующий выкрик, отчётливый и едкий, будто капля кислоты на открытой ране. Уилл даже не задумался, откуда один из них знает его фамилию. В ушах застучала кровь, заглушая все остальные звуки. Он мгновенно понял, на что был намёк. Перед глазами вспыхнули воспоминания школьной стычки. Видимо, тот старшеклассник решил продолжить «урок» по боевым искусствам, прерванный в школе. Он не побежал. Остановился, словно ноги вросли в асфальт. Стиснул кулаки, а внутри поднималась волна злости. Та самая, которую лишь в последние дни ему удавалось подавлять, загонять вглубь. Пальцы сами сжались, мышцы напряглись, но он стоял, глядя, как парни выходят через ворота площадки, ухмыляясь и переговариваясь. Их смех, их жесты — всё это вдруг стало невыносимо ярким, будто кто‑то направил на них прожектор, выставляя напоказ. И чья‑то твёрдая, настойчивая рука резко потянула его в сторону, и это было так неожиданно, что Уилл без раздумий рванул следом. Они сорвались с места одновременно. Сзади тут же раздались крики, резкие, как выстрелы: — Куда побежали?! — Догоняй их! Уилл бежал, почти не разбирая дороги. Мир превратился в размытые полосы цвета и света. Он лишь чувствовал крепкую хватку Майка на своей руке — как якорь, удерживающий его от падения. Ветер свистел в ушах, сердце колотилось где‑то в горле. Майк вёл уверенно, сворачивая то влево, то вправо, будто знал каждый закоулок этого района наизусть. Они нырнули за ряд гаражей, проскользнули между бетонными стенами — и вдруг оказались в узком проходе, скрытом от чужих глаз. Мгновение — и погоня осталась где‑то там, за пределами этого тесного, сумрачного пространства. Уилл едва успел перевести дух, осознать, где они и как сюда попали. Он прислонился к прохладной стене, чувствуя, как дрожь пробегает по ногам. Сердце всё ещё колотилось, а перед глазами стояли ухмылки тех, кто гнался за ними. Он пытался унять дрожь в коленях, вернуть дыхание в ровный ритм, но каждый вдох будто застревал в груди. Он хотел что‑то сказать — возможно, возразить, возможно, просто выдохнуть скопившееся напряжение, — но Майк, ловко протиснувшись напротив, мягко, однако непреклонно точно приложил ладонь к его губам, пресекая любой звук. Его прикосновение было твёрдым, но не грубым — словно он не столько запрещал ему говорить, сколько оберегал от необдуманного шага. Второй рукой он упёрся в шершавую стену сбоку от его головы, вытянул шею и осторожно выглянул из‑за угла. Они укрылись в узком проходе между гаражами — тесном, полутёмном, будто вырезанном из самого города. Майк зорко всматривался вдаль, проверяя, не маячат ли где старшеклассники, которые явно бежали за ними не ради дружеской беседы. В его движениях читалась отточенная настороженность — он действовал так, словно подобные погони были для него не в новинку. Уилл замер — и не от страха, что их могут обнаружить, а от внезапной остроты момента, от пронзительного осознания, как близко они оказались друг к другу. Майк буквально закрыл его собой, уверенно взяв на себя роль главного в этой нежданной игре в прятки. Его тело стало живым щитом, а движения — чёткими, выверенными, будто он заранее просчитал каждый шаг. Место он выбрал удачно: тёмное, забытое и неприметное — здесь их вряд ли станут искать. Но пространство было настолько тесным, что их тела невольно прижались друг к другу. Тепло его ладони на губах, твёрдость его руки у стены — всё это лишало Уилла возможности произнести хоть слово. Казалось, Майк не просто просил молчать, а физически ограждал их от любой оплошности, словно от одного неосторожного звука мог рухнуть этот момент безопасности. Уилл стоял молча, не отрывая взгляда от настороженного профиля Майка. В приглушённом свете его черты казались резче: напряжённая линия скул, брови, сдвинутые к переносице. Уилер повернул голову и посмотрел ему в глаза. В этом взгляде читалась предельная сосредоточенность, но за ней угадывалась и забота — тихая, негласная, спрятанная за маской решимости. Где‑то позади, приглушённые расстоянием, доносились возмущённые возгласы парней, но здесь, в их укромном убежище, время словно замедлилось. Майк чуть наклонился к нему — настолько, что он почувствовал его лёгкое дыхание на своём ухе. От этого невесомого прикосновения по спине пробежала уловимая дрожь, а сердце сбилось с ритма. Он заговорил тихо, почти шёпотом, прежде чем убрать ладонь: — Не совершай глупых поступков. Его голос звучал мягко, но в нём чувствовалась твёрдость, что делала его слова весомыми. Он выдержал паузу, внимательно следя за его реакцией, дожидаясь, пока он кивнёт в ответ, и лишь тогда отвёл руку. — Я не хочу, чтобы досталось и тебе, понимаешь? Так что… тихо. В завершение он приложил указательный палец к собственным губам — короткий, выразительный жест, не требующий пояснений. Уилл скользнул взглядом по его лицу: по линии скул, по чуть сжатым губам. Он и сам поджал губы, удерживая слова, и снова кивнул — на этот раз медленнее, будто давая молчаливое обещание. Они продолжали стоять в тишине, нарушаемой лишь их прерывистым дыханием. Майк упирался ладонью в стену сбоку от головы Уилла. Он пытался отодвинуться хоть на сантиметр, создать между ними крошечное пространство, но тесное пространство не оставляло и шансов. Их тела невольно соприкасались, и это прикосновение, случайное и неизбежное, обжигало сильнее, чем страх погони. Они оказались в ловушке этого узкого пространства, вынужденные молчать, затаивать дыхание, прислушиваться к каждому шороху снаружи. Где‑то совсем рядом, кажется, прошёл один из школьных задир. Шаги прозвучали отчётливо — тяжёлые, размеренные, — но не задержались. На мгновение Уилл перестал дышать, вслушиваясь в звуки. Он чувствовал, как напряглись плечи Майка, как его пальцы впились в стену. Их не заметили. Опасность проскользнула мимо, оставив после себя лишь дрожащий след напряжения. Уилл ловил каждое движение Майка. Даже то, как он сглотнул, не ускользнуло от его внимания: он увидел, как дёрнулся его кадык, услышал тихий звук проглоченной слюны. Этот звук, такой обычный в иной ситуации, здесь, в полумраке, казался очень громким. Майк упорно не смотрел на него, устремив взгляд в узкую щель между гаражами, туда, где пробивался тусклый свет. Постепенно звуки затихли. Улица опустела, или, по крайней мере, так казалось. Майк медленно повернул голову, встретился с ним взглядом — и едва заметно кивнул. Этот молчаливый сигнал означал, что можно выходить. Он двинулся первым, на мгновение опустив руки на его талию — лишь чтобы аккуратно выбраться из тесного пространства, не задев его. Затем он протянул ему руку помогая выбраться из их импровизированного укрытия. Причина, по которой они оказались здесь, уже полностью вылетела из головы Уилла. Всё, о чём он мог думать, — это громкое дыхание, заполнявшее это странное пространство, словно изолировавшее их от остального мира. Он вспоминал тепло ладони на своих губах, твёрдость руки у стены, его профиль в полумраке — всё это смешалось в один яркий, почти сюрреалистичный образ. И ещё — как они вообще угодили в эту нелепую ситуацию? Ах да, хулиганы. Эти мысли промелькнули и исчезли, оставив после себя лишь лёгкий осадок недоумения. — Пошли, — коротко кивнул Майк. Им пришлось выбирать обходные пути до его дома — прямой маршрут перекрывали старшеклассники, а второй раз убегать от них не хотелось. Они двинулись молча, осторожно огибая места, где могли встретиться преследователи. Каждый шаг отдалялся от опасности, и с каждым шагом напряжение понемногу рассеивалось, уступая место облегчению. Дорога заняла не больше пятнадцати минут — короткий миг, который, казалось, пролетел в одном дыхании. Уилл и Майк уже были у него дома. Это место постепенно становилось для него почти родным: каждый раз, переступая порог, он словно возвращался туда, где его ждали. И каждый раз замечал новые детали в интерьере. — В какой одежде ты будешь меня рисовать? В этой? — с порога спросил Майк. В его голосе угадывалась лёгкая неуверенность. Это выглядело даже трогательно — будто он боялся разочаровать, хотя повода для этого не было. Уилл задумчиво протянул: — Мм… — Он повесил ветровку на вешалку, лишь делая вид, что размышляет. На самом деле он давно решил, в чём хочет изобразить Майка — в том самом пиджаке. — Помнишь пиджак, в котором ты приходил в школу? — Да, — коротко ответил Майк и направился вглубь дома к винтовой лестнице. — Можешь надеть его? И ещё… — Уилл последовал за ним, но на мгновение остановился, ухватившись за перила. Деревянные балясины под пальцами были гладкими, чуть тёплыми от дневного солнца. — Можешь сделать хвост? Внутри шевельнулось лёгкое волнение. Майк, замерший на верхней площадке, обернулся и лишь кивнул — без слов давая понять: «Да, без проблем». — Тогда поднимайся, а я переоденусь, — сказал он и начал спускаться. Похоже, его комната была внизу. Уилл ни разу там не был — просто не доводилось, да и сам Майк никогда не приглашал. На чердаке Уилл привычно занялся подготовкой материалов. Он прикрепил к мольберту лист — не слишком большой, но крупнее альбомного. Майк вернулся довольно быстро. На нём была почти та же одежда, что и в день их первой встречи в классе, если это, конечно, можно было так назвать. Лишь футболка под пиджаком отличалась — на ней не было того принта. Уилл невольно засмотрелся на него. Но тут же улыбнулся: перед ним вновь был неловкий Майк, который бродил по комнате, не находя себе места. Он то поправлял рукав пиджака, то проводил рукой по волосам, то отступал на шаг, будто оценивая пространство вокруг, хотя уже много раз его видел. Он легко мог прочесть его мысли: он гадал, как лучше встать, где расположиться, какое выражение лица принять. Наконец он подошёл к креслу и опустился в него, выпрямив спину. — Почему ты попросил сделать хвостик? Так рисовать удобнее? — невзначай поинтересовался он, стараясь говорить небрежно, но в голосе проскользнула нотка любопытства. Уилл на пару секунд замешкался, перебирая карандаши и напрочь забыв, что означают пометки на них. Пальцы слегка дрожали, выдавая волнение. — Нет… То есть да. Не знаю. Просто… — Он бросил короткий взгляд на заинтересованного Майка и выдохнул, чувствуя, как краснеют щёки. — Тебе… идёт. «Очень идёт», — пронеслось у него в голове, но договаривать Уилл не стал. Он не из тех, кто легко раздаёт комплименты, особенно такие — искренние, идущие из самой глубины души. Майк замолчал, обдумывая его слова. Лишь спустя мучительно долгие тридцать секунд он ответил: — Я думал, это выглядит обычно, — в его голосе прозвучала едва уловимая усмешка, но глаза оставались серьёзными. — Я просто делал хвостик, чтобы волосы не мешали. А Уилл просто не мог отвести взгляд, когда тот собирал волосы. Ему никогда прежде не встречались люди, которым бы так шла подобная причёска — просто, непринуждённо, но с какой‑то внутренней грацией. — Ну вот… Теперь знаешь, — Уилл наконец выбрал нужные карандаши, разложил их рядом с мольбертом и подошёл к Майку, чтобы «установить» его в нужную позу. — Что ж, буду доверять взгляду художника, — с улыбкой произнёс Майк. Его глаза блеснули — то ли от иронии, то ли от чего‑то более глубокого, будто он подметил что‑то в своей голове. Уилл чуть не споткнулся на ровном месте от его слов, но быстро взял себя в руки и сделал вид, будто так и должно быть, — почесал подбородок, словно в раздумьях, хотя мысли метались из стороны в сторону. — Можешь сесть расслабленно, немного откинувшись на спинку кресла, — резко сменил он тему, направляя Майка. Тот последовал указанию, но всё равно выглядел напряжённым — плечи чуть приподняты, пальцы нервно сжимают подлокотник. Тогда Уилл взял дело в свои руки: взял его за запястье и положил руку на подлокотник кресла. Его прикосновение было осторожным. Вторую руку Майк сам устроил на согнутой ноге, слегка разведя ноги в стороны, и глядя при этом на Уилла, ожидая его одобрения. Теперь его поза выглядела непринуждённо, даже в какой-то мере смело. — Вот так. Теперь не двигайся примерно… полчаса, — Уилл встал за мольберт, развернув его так, чтобы удобно было рисовать Майка. Солнечный свет упал на его лицо, вычертив чёткие линии скул, подчеркнув изгиб губ. Первые секунды он не мог заставить себя начать рисовать. Его взгляд снова и снова цеплялся за Майка. За эту непринуждённую, открытую позу. За его глаза, прямо смотрящие на него. За непослушные прядки волос, выбившиеся из хвоста и бросающие на лицо игривые тени. Майку же задача просто сидеть полчаса показалась лёгкой, и он выдохнул с облегчением. Однако в его взгляде всё ещё читались сомнения, когда Уилл всё-таки взял себя в руки и приступил к рисованию. Карандаш заскользил по бумаге — сначала лёгкие штрихи, набросок контура, затем более уверенные линии. — Не переживай, Майк, — словно читая его мысли, сказал Уилл и робко добавил: — Может, тебе и не верится, но тебя хочется рисовать. Он сам не ожидал, что его слова прозвучат так ровно — но он искренне в них верил. В каждом движении карандаша, в каждом штрихе было это желание — запечатлеть Майка таким, какой он есть. — Но ведь во мне нет ничего… — начал Майк, опуская глаза. — Есть, — твёрдо перебил Уилл. Он уже слышал эту фразу и знал, чем она закончится. — Ты видел среди моих рисунков хотя бы один портрет, помимо своего? Майк молчал, теперь не сводя с него глаз, словно пытаясь убедиться, что его слова — не плод его фантазий. И это была правда: Уилл стоял и рисовал его, время от времени бросая взгляды, чтобы уловить силуэт и перенести его на бумагу. — Нет… — наконец ответил Майк, и в его голосе прозвучало что‑то новое — удивление, может быть, даже надежда. — Я видел много людей, но никогда прежде у меня не возникало такого желания — нарисовать кого‑то, — Уилл на секунду остановил движение руки и посмотрел прямо на Майка. — И если ты доверяешь моему взгляду художника, значит, в тебе есть что‑то особенное. Его слова звучали вдохновенно и решительно. Майк словно растворился в кресле от этих слов — его плечи расслабились, взгляд стал мягче. Видимо, ему нечасто делали комплименты — многие опасались его холодной отстранённости, видели лишь фасад. Но Уилл знал, какой он на самом деле: внимательный, добрый, ранимый. И Уилл не боялся говорить ему сейчас то, что думает. — Правда? — тихо спросил он. — Правда, — так же тихо ответил Уилл, улыбнувшись. С этого момента атмосфера стала спокойнее: Майк наконец расслабился и принял задумчивый вид. Они периодически встречались взглядами, и Уилла это немного смущало — он не любил долго смотреть людям в глаза, но здесь было нечто другое. Перед ним был Майк, а его взгляд с первой встречи казался ему невероятно проницательным, будто он видел его насквозь. Спустя полчаса Майку стало неудобно сидеть неподвижно. Уилл заметил, как он заёрзал, слегка потёр колено, и решил завершить сеанс. — Думаю, на сегодня хватит. Давай сходим прогуляться? Ну и по домам, — предложил он, откладывая карандаш. В воздухе ещё витал запах графита и бумаги, но теперь хотелось движения, свежего воздуха. Майк охотно кивнул, встал с кресла и потянулся, разминая затекшие мышцы. Он подошёл к холсту и вгляделся в рисунок. Тот был лишь наполовину готов, но уже выглядел неплохо — угадывались черты его лица, поза, даже настроение. — Вау… — протянул Майк, всматриваясь в штрихи на бумаге. Его взгляд скользил по контурам, пытаясь уловить каждую линию, воссозданную рукой Уилла. В комнате повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь едва слышным дыханием обоих. Затем он вдруг нахмурился, слегка склонив голову набок. Уилл мгновенно уловил перемену в его выражении. — Что? — его голос дрогнул, выдавая волнение. Он вглядывался в его лицо, пытаясь прочесть мысли. — Что‑то не так? Майк помолчал ещё мгновение — достаточно долгое, чтобы Уилл успел мысленно перебрать все возможные ошибки в рисунке. А потом вдруг расплылся в широкой, почти мальчишеской улыбке: — Ты меня приукрасил! — воскликнул он, с шутливой гиперболизацией разводя руками. — Посмотри, тут я какой‑то… идеальный. — Майк! Ты дурак! — Уилл улыбнулся, чувствуя, как отступает последняя тень тревоги, и мягко, почти невесомо толкнул друга в плечо.