Грязь

Скорость всегда меня спасала. Сегодня— нет. Я ехал домой в полной тишине, даже не стал включать никакую музыку. Мне было чертовски хреново. Пальцы сжали руль до такой степени, что костяшки побледнели. Мне хотелось скорости. Я хотел разбиться на этой скорости. Внутри ни звука. Я привык. На трассе это помогает. Там— холодная голова, там— расчёт, там— победа. А здесь... Я скуп на эмоции. Думаю, это меня спасло, когда я стоял там, у неё, перед ней. Когда она била меня в грудь, а я даже не вздрогнул. Когда она плакала, а я не мог выжать из себя ни слезинки. Рёв мотора частично заглушал мысли. Мысли о том, что я оставил её одну. Навсегда. Какой-то идиот хотел меня подрезать, из-за чего я чуть не врезался в кювет. А может, это было даже к лучшему. Мне бы не пришлось играть заботливого отца для Пи. Не пришлось бы притворяться любящим мужем для Келли. А просто уйти в тишину. Но что такое тишина, где нет Лили? Она права абсолютно во всём. Я козёл, который променял её. Я не заслуживаю находиться рядом с ней. Я не заслуживаю ничего хорошего.... «Меня променяли на какой-то титул». Её голос всё ещё в ушах. И тот смех... истеричный, горький, до звона. Она смеялась, когда говорила про Келли. «Твою тётушку». Я тогда хотел заткнуть её. Не потому что злился. Потому что она была права, а я не умею проигрывать. Я свернул на обочину, остановился. Меня накрыла злость. На себя. На других. Хотя в чём их вина? Они вряд ли поймут, каково это, смотреть в глаза, в которых отражается целый мир. Целовать губы, от которых невозможно оторваться. Держать её за руки, которые ужасно тряслись. А потом упустить. Единственного человека, который ждал меня домой просто потому что не мог иначе. Я ударил руль. Раз. Два. Три. Сердце бешено стучало. Я схватился за голову, пытаясь избавиться от назойливых мыслей. Я так заебался... В окно постучали. Какой-то мужик. Разъярённый. Я и не заметил, как он подошёл. Я опустил стекло. — Чувак, чего тебе? — устало спросил я. — Слыш, пидор, может, съебешь отсюда? Ты видел, где встал? Мешаешь нормально проехать! Он постучал по крыше и указал на трассу. Я думал, что припарковался правильно. Забавно. — Сейчас отъеду, только не начинай истерить. Я расплылся в улыбке. Не знаю зачем. Может, хотел, чтобы он ударил. Может, хотел почувствовать хоть что-то, кроме этой пустоты. — Ты совсем ахуел? Тебе морду набить? Из-за таких, как ты, люди дохнут! — Скорее они сдохнут от твоей рожи. Я не хотел продолжать этот спор. Мне было не до него. — Что ты вякнул?! Он ударил кулаком по стеклу. Хорошо, что не разбил. — Что такой заторможенный? Баба не даёт? Я завёл мотор. Не ответил. Но вместо того чтобы нажать на газ, я выключил зажигание. Открыл дверь. Вышел. Дождь всё ещё лил. Холодный. Как тогда, у неё. — Ты чего, совсем ебанулся?— мужик сделал шаг назад, но не испугался. Злость в его глазах смешалась с недоумением. — Ты хотел мне морду набить?— я подошёл ближе.— Давай. — Ты чё, псих? — Возможно.— я усмехнулся.— Но ты первый начал. Или слабо? Он ударил первым. Хорошо. Больно. В скулу. Я даже не уклонился. Просто принял удар, мотнул головой и улыбнулся шире. Он зарядил снова. В живот. Я согнулся, но не упал. И вдруг во мне что-то щёлкнуло, та самая холодная ярость, которая помогает обгонять на трассе. Только здесь нет правил. Нет судей. Есть только грязь под ногами и этот мужик, который не знает, что я ненавижу себя куда сильнее, чем он меня. Я ударил в ответ. Один раз. Костяшками в челюсть. Он охнул, пошатнулся, но устоял. И тут же бросился на меня, мы сцепились, покатились по мокрому асфальту, как два пса. Он тяжелее, злее, но у меня... отчаяние. Отчаяние человека, которому нечего терять. Я не помню, сколько это длилось. Секунду? Минуту? Он оторвался от меня первым, тяжело дыша, с разбитой губой. — Ты... совсем больной,— выдохнул он и сплюнул кровь на асфальт.— На тебе лица нет. Поезжай уже, пока не приехали копы. Я лежал на спине. Дождь заливал глаза. В ушах шумело. Губа разбита, скула болит, под лопаткой что-то хрустнуло. И впервые за этот вечер я почувствовал облегчение. Он ушёл. Хлопнула его дверь, взревел мотор. Я остался один. Как тогда. У неё. Только теперь я не стоял. Я лежал в луже, в грязи, и смотрел в чёрное небо. «Прости»,— сказал я ей там. Здесь я мог сказать это только себе. Я закрыл глаза. Дождь стучал по лицу, как те её удары в грудь. Только эти не было больно. Было... правильно. Потом я встал. Сел в машину. Закурил, хотя пообещал себе бросить. Руки дрожали. И всё-таки поехал домой. Дом. Я вошёл в прихожую, повесил мокрый пиджак на крючок, стянул ботинки. Где-то в глубине квартиры тикали часы. Мои шаги по паркету казались слишком громкими, каждый скрип отдавался в висках. Губа всё ещё болела. Под глазом начинал расползаться синяк, мужик всё-таки попал пару раз. Я не смотрел в зеркало. Не хотел видеть того, кто на меня смотрел. В гостиной горел только ночник. Тёплый, жёлтый свет падал на диван, на плед, на Келли. Она сидела, поджав ноги, и листала что-то в телефоне. Услышав мои шаги, подняла голову. — Боже, Макс!— голос дрогнул.— Ты в крови... Что случилось? Она подбежала, протянула руку к моему лицу, но я отстранился. — Ничего. Не трогай. — Как ничего? У тебя губа разбита, рубашка в грязи... — Я сказал, ничего,— отрезал я. Не смотрел на неё. Стянул пиджак, под ним рубашка в пятнах. Локоть разбит. Под лопаткой ныло. Келли замерла. Рука так и осталась в воздухе, не закончив движение. — Ты был у неё,— тихо сказала она. Не вопрос. Утверждение. — Неважно, где я был. — Для меня важно,— она шагнула ближе.— Макс, посмотри на меня. Пожалуйста. Я поднял глаза. В её боль. Не та, которую я причинил Лили. Другая. Тихая. Долгая. — Я люблю тебя,— сказала она.— И я знаю, что ты... что ты не...— она запнулась.— Но я всё равно здесь. Я всё равно жду. — Не надо ждать,— ответил я холодно.— Тебе же хуже. Она сжала губы. Не заплакала. Уже научилась. — Пи спит,— сказала она, меняя тему.— Не шуми. — Я всегда тихий. Я прошёл на кухню, налил воды. Руки всё ещё дрожали. В зеркале над раковиной чужое лицо. Разбитое. Уставшее. С пустыми глазами. Келли вошла следом. Остановилась в дверях. — Дай обработаю,— тихо попросила она.— Пожалуйста. — Не надо. Я сам. — Ты никогда ничего не принимаешь от меня. — Её голос чуть дрогнул.— Ни заботы. Ни помощи. Ни любви. — Потому что не просил. Она отвернулась. Я видел, как дрожат её плечи. Но она не издала ни звука. Я услышал шаги. Маленькие, быстрые. Пи. — Макс!— она выбежала из коридора босиком, в пижаме с единорогами, заспанная, но улыбающаяся.— Ты приехал! — Пи, иди спать,— Келли быстро вытерла глаза и повернулась к дочери.— Поздно. Но Пи уже подбежала и обняла меня за ноги. — Ты мокрый!— она сморщила нос.— И холодный. И... почему у тебя губа красная? Я опустился на корточки. Больно. Но Пи единственная, ради кого я мог притворяться. — Упал,— сказал я, улыбнувшись.— Поскользнулся на улице. — Так бывает,— важно кивнула Пи.— Я тоже падала. Мама сказала, что это потому что я не смотрю под ноги. — Умная мама. Я бросил взгляд на Келли. Она смотрела на нас, и в её глазах была такая тоска, что мне стало почти стыдно. Почти. — Иди спать,— сказал я Пи.— Завтра покатаю тебя на велике. Обещаю. — Обещаешь? — Обещаю. Она убежала, шлёпая босыми пятками. Келли всё стояла в дверях. — Ты обещаешь ей то, чего не можешь дать мне,— сказала она тихо.— Даже простого взгляда. — Не сравнивай. — А что сравнивать?— она горько усмехнулась.— Она твой свет. Я твоя обязанность. — Келли... — Не надо,— она подняла руку.— Устала. Спать иди. Завтра встреча с отцом. Отец. Конечно. Я кивнул. Поднялся наверх. Не предложил ей пойти со мной. Не спросил, как её день. Лёг на край кровати, не раздеваясь. Через минуту вошла Келли. Легла на свой край. Мы не касались друг друга. — Я всё равно люблю тебя,— прошептала она в темноту.— Даже если ты никогда... Она не договорила. Я молчал. Дождь за окном стихал. Где-то там, в другом конце города, Лили, наверное, всё ещё сидит на асфальте, мокрая, разбитая. И думает, что это она потеряла всё. А здесь, рядом, лежит женщина, которая меня не теряла. Потому что у неё никогда и не было. Я закрыл глаза. Где-то вдалеке проехала машина. Фары на секунду осветили потолок, скользнули по стене и погасли. Я не спал. И знал, что она тоже не спит. Слышал её дыхание неровное, слишком частое для той, кто якобы отдыхает. — Макс,— тихо позвала она. Я промолчал. Может быть, думал, что притворится спящим. Может быть, надеялся, что она оставит попытки. — Я знаю, что ты не спишь,— добавила она чуть громче. — Чего ты хочешь, Келли?— спросил я, не оборачиваясь. — Поговорить. — Мы уже говорили. — Нет,— она села на кровати. Я услышал, как зашуршало одеяло.— Мы не говорили. Ты отмахивался. А я... я не хочу спать рядом с человеком, который молчит, как стена. Я прикрыл глаза. Во рту пересохло. Голова гудела, то ли от ударов, то ли от всего, что накопилось. — О чём ты хочешь поговорить?— спросил я устало.— О титуле? Всё в порядке. Об отце? Он доволен. О тебе? Ты получила, что хотела. — Неправда. Она сказала это так тихо и так твёрдо, что я невольно повернулся. Келли сидела, обхватив колени руками. Света в комнате не было, но глаза уже привыкли к темноте, и я видел её силуэт. Волосы растрепаны, свитер сполз с плеча. — Я не получила того, что хотела,— сказала она.— Я хотела тебя. Не твоё имя. Не контракт. Не «правильный выбор» для отца. Тебя. Живого. Настоящего. — А я вот такой,— ответил я.— Сломанный. Холодный. Который не умеет. — Не умеет или не хочет? — Какая разница? — Разница есть,— она подвинулась ближе. Не сильно - на несколько сантиметров.— Не умеет, можно научить. Не хочет... не хочет это приговор. — Тогда считай, что не хочу,— сказал я. Она замолчала. Тишина повисла между нами, густая, почти осязаемая. Я смотрел в потолок и считал трещины, которых там не было. Келли сидела рядом. И я чувствовал её взгляд... тяжёлый, полный вопросов, на которые у меня не было ответов. — Ты был у неё сегодня,— сказала она наконец. Не вопрос. Утверждение. — Да. — Ты её любишь? — Келли... — Ответь. Пожалуйста. Я имею право знать. Я помолчал. В горле встал ком, тот самый, который я никогда не умел проглатывать. Я вообще не умею говорить о таком. Не научен. В моей семье не говорили «люблю». Говорили «ты должен». «Ты обязан». «Не опозорь». — Неважно, люблю ли я её,— сказал я.—Её нет в моей жизни. Ты есть. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть. Келли вздохнула, глубоко, с надрывом. Потом я услышал, как она зашуршала одеялом и подвинулась совсем близко. Прижалась щекой к моему плечу. Я не отодвинулся. Но и не обнял в ответ. Лежал, как бревно, чувствуя тепло её тела через ткань рубашки. — Ты знаешь, чего я боюсь больше всего?— прошептала она. — Чего? — Что ты никогда не будешь счастлив. Ни со мной. Ни с ней. Ни с кем. Что эта гонка за титулом, за одобрением, высосет из те всё, и в конце останется только пустота. Она говорила, а я смотрел в темноту. Каждое её слово падало в эту пустоту и не возвращалось эхом. — Может быть,— сказал я.— Но это мой выбор. — Это не выбор, Макс. Это капитуляция. Я повернул голову. Она была так близко, что я чувствовал её дыхание тёплое, с мятным оттенком зубной пасты. Её глаза блестели в темноте, в них стояли слёзы, но она не плакала. Уже нет. — Почему ты не уйдёшь?— спросил я.— Почему ты всё ещё здесь? — Потому что я люблю тебя,— ответила она просто.— Глупо. Безнадёжно. По-дурацки. Но люблю. И не умею по-другому. — Тебе бы научиться. — Может быть,— она горько усмехнулась. Но не сегодня. Она положила ладонь мне на грудь. Прямо на сердце. Я не сбросил её руку. Не потому что хотел этого прикосновения. А потому что устал сопротивляться. Хотя бы на минуту. — Твоё сердце бьётся,— сказала она.— Значит, ты ещё живой. Значит, не всё потеряно. — Не обманывай себя,— ответил я. — Не обманываю. Просто... надеюсь. Она убрала руку. Легла обратно на свою подушку. Но на этот раз— ближе. На расстоянии вытянутой руки. — Расскажи мне о ней,— попросила Келли шёпотом. — Зачем? — Хочу понять. Что у неё есть такого, чего нет у меня. — У неё нет тебя,— сказал я.— А у тебя её. Сравнивать бессмысленно. — Ты уходишь от ответа. — Я пытаюсь тебя уберечь. — От чего? — От правды. Келли повернулась ко мне. В темноте я чувствовал её взгляд— пристальный, ищущий. — А ты скажи. Я справлюсь. Я помолчал. Потом заговорил. Медленно, с паузами, каждое слово давалось с трудом. — Она... была там, где никого не было. Когда отец...— я запнулся. Не мог сказать про побои. Не перед ней.— Когда было тяжело. Она просто была. Не задавала вопросов. Не требовала. Просто... сидела рядом. Молчала. И от этого молчания становилось легче. — А я?— голос Келли дрогнул.— Я что, не сижу рядом? — Сидишь. Но ты ждёшь. Каждый раз, когда ты смотришь на меня, я вижу надежду. А она... она ничего не ждала. Просто принимала. Таким, какой есть. — И ты ушёл от неё. — Да. — Почему? — Потому что я дурак,— сказал я.— Потому что отец сказал «титул важнее». Потому что я испугался, что без него стану никем. Потому что... я не знаю, почему. Я просто... сделал этот шаг. А теперь не могу его отменить. — Ты жалеешь? Я не ответил. Но молчание было громче любых слов. Келли села. Обхватила колени руками. Я видел, как дрожат её плечи, она пыталась не расплакаться. — Я бы никогда не заставила тебя выбирать, — сказала она.— Ни между титулом и мной. Ни между отцом и мной. Я бы просто... была рядом. Всегда. — Знаю,— ответил я. — Знаешь, но тебе этого мало. — Мне ничего уже не мало. И ничего не достаточно. Она повернулась ко мне. Взяла мою руку, сжала в своих ладонях, маленьких, тёплых. — Можно, я тебя обниму?— спросила она.— Просто обниму. Ничего больше не прошу. Я хотел сказать «нет». Хотел отодвинуться, отвернуться, поставить стену. Но внутри что-то треснуло, та самая трещина, которую я замазывал годами. — Обними,— сказал я. Она придвинулась. Обхватила меня руками неуклюже, по-детски, уткнулась носом в плечо. Её тело дрожало. Не от холода. От того, как сильно она хотела, чтобы я почувствовал— она рядом. Настоящая. Не иллюзия. Я не обнял в ответ. Просто позволил ей держать меня. Как держат что-то, что вот-вот разобьётся. — Ты пахнешь дождём,— прошептала она.—И горечью. — Это я весь такой. — Нет,— она покачала головой, не отрываясь от моего плеча.— Это ты просто забыл, каким был. А я... я помню. Ты улыбался, Макс. По-настоящему. Смеялся. Я помню. — То был другой человек. — Это был ты. Просто без брони. Она подняла голову. Посмотрела на меня, глаза в глаза. В темноте её зрачки казались бездонными. — Я не прошу тебя любить меня,— сказала она.— Я прошу... позволить мне быть рядом. Не как жене. Как... другу. Как человеку, которому можно сказать правду. — Ты её не выдержишь. — Выдержу,— твёрдо сказала она.— Я сильная. Сильнее, чем ты думаешь. Я долго молчал. Потом сказал: — Мне страшно, Келли. — Чего? — Всего. Что я никогда не буду счастлив. Что раздавлю тебя. Что Пи вырастет и возненавидит меня. Что отец...— я замолчал. Не мог продолжать. Она ничего не сказала. Просто сжала меня крепче. — Можно, я останусь здесь?— спросила она.— Рядом. На твоей стороне. — Зачем? — Чтобы ты не был один. Я не ответил. Но когда она легла рядом, положив голову мне на плечо, я не отодвинулся. Не сказал «иди на своё место». Мы лежали так долго. Минуты. Может быть, час. — Келли,— позвал я. — М-м-м? — Спасибо. Она удивилась. Подняла голову. — За что? — За то, что не ушла. Хотя должна была. — Я никуда не уйду. Я ведь и раньше говорила. — Ты тогда не знала, сколько будет горя. — Знала,— тихо сказала она.— И всё равно я с тобой. Она снова положила голову мне на плечо. Я чувствовал её дыхание... ровное, успокаивающее. — Макс? — Что? — Ты когда-нибудь сможешь... ну... сказать мне что-нибудь тёплое? Не сейчас. Когда-нибудь. Я не ответил. Но через минуту моя рука сама поднялась и легла ей на спину. Не обнимая, просто легла. Как обещание. Или как намёк на то, что когда-нибудь, может быть... Келли вздохнула глубоко, с каким-то облегчением. — Спокойной ночи, Макс. — Спокойной ночи. Дождь за окном снова начался, сначала редкие капли, потом всё чаще. Но внутри, в этой комнате, было тихо. И почти тепло. Я закрыл глаза. Впервые за долгое время, не проваливаясь в пустоту. Просто... позволяя себе быть. Рядом с тем, кто не ушёл. 2 месяца спустя Я вошёл в дом, как всегда тихо, чтобы не разбудить Пи, чтобы не пришлось отвечать на вопросы. Ключи упали в миску у двери. Ботинки я снял, даже не наклоняясь, носком одной ноги скинул другой. Старая привычка с автодромов, где каждая секунда на счету. В гостиной горел только торшер. Оранжевый свет вырывал из темноты угол дивана, край ковра, её руки. Келли сидела, поджав под себя ноги, и смотрела в стену. Телевизор не работал. Музыки не было. Даже телефон валялся экраном вниз на журнальном столике. Просто она и тишина. Такая плотная, что можно было резать. Я замер в дверях. Что-то было не так. — Ты поздно,— сказала она. Не обернулась. Голос ровный, но я чувствовал, внутри она натянута, как струна. — Встреча с журналистами затянулась,— ответил я. Потёр переносицу. Голова болела от их голоса, от цифр, от вопросов, от «ты должен, Макс, теперь ты— лицо команды», до «отношений с Келли...» — Как обычно,— перебила Келли. — Да. Как обычно. Я хотел уйти наверх. Принять душ. Смыть с себя этот день. Лечь спать и не думать ни о чём. Но её голос тихий, почти безжизненный, прибил меня к месту. — Нужно поговорить. Я замер. Рука, уже тянувшаяся к перилам, опустилась. — О чём? — Садись. Не «пожалуйста». Не «Макс, подойди». Просто «садись». Как приказ. Как диагноз. Я сел. В кресло напротив. Не на диван рядом с ней. Она заметила, я видел, как дёрнулся её подбородок. Но ничего не сказала. Келли молчала. Долго. Смотрела на свои руки, сложенные на коленях. На них не было колец, она снимала их перед сном. И сейчас, без украшений, её пальцы казались детскими. Беззащитными. Я ждал. С каждой секундой напряжение росло, тугое, как трос перед обрывом. Я слышал, как тикают часы на стене. Как где-то за окном проехала машина. Как дышит Келли, глубоко, с задержкой, будто набирается смелости. — Я беременна,— сказала она. Слова упали в тишину, как камни. Без всплеска. Просто утонули. Я смотрел на неё. Не мог пошевелиться. В голове, сначала белый шум, как помехи по радио. А потом, слишком много всего сразу. Беременна. От меня. Ребёнок. Счётчик в голове щёлкнул сам собой. Мы женаты два месяца. Плюс те несколько недель до свадьбы, когда она уже жила у меня, отец настоял, чтобы «привыкали друг к другу». Секс был. Не часто. Не как с Лили— когда хочется до дрожи, до боли, до невозможности дышать. С Келли это было по-другому. Она приходила ко мне ночью. Или я к ней, когда уже не мог заснуть, когда мысли о Лили разрывали голову, когда нужно было просто... отключиться. Мы делали это в темноте. Без слов. Без поцелуев, я не целовал её в губы. Ни разу. Она пыталась, но я отворачивался. Иногда я закрывал глаза и представлял, что рядом не она. Это было подло. Я знал. Но я не умел иначе. — Ты уверена?— спросил я. Голос прозвучал чужим. Сухим. Как будто не я это сказал. — Да,— она подняла глаза. В них страх. И надежда. Та самая надежда, которую я научился ненавидеть. Потому что не мог её оправдать.— Врач подтвердил. Восьмая неделя. Восьмая неделя. Я начал считать. Два месяца назад мы как раз переехали в этот дом. Она была растерянной, чужой среди моих вещей, моих запахов, моей жизни. Я помню тот вечер, она стояла у окна в спальне и плакала. Тихо. Я спросил, в чём дело. Она сказала: «Я просто боюсь, что никогда не стану тебе родной». Я не утешил её. Не обнял. Сказал: «Привыкнешь». А ночью она пришла ко мне. Сама. Стянула с себя бельё. Легла рядом. Я не хотел, я вообще ничего не хотел в те дни. Но она сказала: «Макс, пожалуйста. Мне нужно почувствовать, что я нужна. Хотя бы так». Я сделал это. Для неё. Без нежности. Она не жаловалась. Потом было ещё несколько раз. Когда она сама приходила. Когда я сдавался, потому что устал отказывать. Когда алкоголь после плохих выездов развязывал мне руки, и я брал её грубо, почти зло, а она терпела. Потому что любила. И вот теперь— ребёнок. Я не предохранялся. Ни разу. С Лили мы всегда были осторожны, она боялась, что ранняя беременность разрушит мою карьеру. Я смеялся и говорил, что ничего страшного. Но слушался. Потому что любил её и уважал её страхи. С Келли... я просто не думал. Или думал, но мне было всё равно. Часть меня, наверное, хотела, чтобы случилось именно это. Чтобы меня привязали окончательно. Чтобы уже некуда было отступать. Дурак. — Ты не рад,— сказала Келли. Я поднял на неё глаза. Она не плакала. Но голос дрожал. — Я не знаю, что я чувствую,— ответил я честно.— Это... это неожиданно. — Неожиданно?— она усмехнулась горько.— Макс, мы занимаемся сексом без защиты. Что ты думал? Что я пью таблетки? Я не пью. Я хотела ребёнка. Я хотела семью. Настоящую. — Ты могла сказать. — А ты бы спросил?— она подалась вперёд. — Ты хоть раз за эти два месяца спросил меня, что я чувствую? Чего хочу? Что мне нужно? Я промолчал. — Вот именно,— она откинулась на спинку дивана.— Ты не спрашивал. Потому что тебе всё равно. Потому что я— не она. — Не надо,— тихо сказал я. — Что— не надо? Правду? Ты живёшь с женщиной, которую не любишь, трахаешь её в темноте, закрываешь глаза и думаешь о другой. А теперь она носит твоего ребёнка. И ты сидишь и смотришь на неё, как на чужую. — Келли, хватит. — Нет, Макс. Я молчала очень долго. Два месяца я ждала, когда ты посмотришь на меня как на жену. Когда спросишь «как прошёл день» и правда захочешь услышать ответ. Когда просто... обнимешь меня. Не для того, чтобы заняться сексом. А чтобы я почувствовала— я не одна. Она замолчала. Сжала пальцы так сильно, что костяшки побелели. — Я устала,— сказала она тихо.— Я так устала быть одна в этом браке. — Ты не одна,— выдавил я. — О, правда?— она посмотрела на меня. В упор.— Тогда скажи мне что-нибудь. Что угодно. Что не было бы ложью. Я открыл рот. Закрыл. В голове пустота. — Вот видишь,— она отвернулась к окну.— Даже этого ты не можешь. Повисла тишина. Такая густая, что трудно дышать. Я смотрел на её профиль, тонкая шея, выбившаяся прядь волос, плечо, обтянутое мягкой тканью свитера. Она казалась такой... хрупкой. И такой далёкой. — Я боялся,— сказал я наконец. Она не повернулась. — Чего? — Этого. Ребёнка. Что ты... что мы...— я запнулся. Слова не шли. Я никогда не умел говорить о таком. В моей семье не говорили о чувствах. Говорили о контрактах, о титулах, о долге.— Что я буду таким же, как мой отец. Она медленно повернулась. — Ты не такой, как он. — Откуда ты знаешь?— я усмехнулся горько.— Я холодный. Я закрытый. Я не умею любить. Я с тобой и то не могу. А он... он тоже не мог. Или не хотел. Какая разница. — Разница есть,— она встала. Подошла ко мне. Встала прямо перед креслом, глядя сверху вниз.— Он бил тебя, Макс. Я знаю. Ты не бил меня ни разу. Даже когда я была невыносима. Даже когда ты злился. — Я не он. — Вот именно. Ты не он. Ты боишься повторить его ошибки, и уже хотя бы поэтому не повторишь. Она опустилась на корточки перед креслом. Теперь её глаза были на уровне моих. Близко. Так близко, что я видел каждую ресницу, каждую слезинку, которую она сдерживала. — Я не прошу тебя любить меня,— сказала она.— Не сегодня. Может быть, никогда. Но я прошу тебя... не беги. Не уходи в себя. Этот ребёнок, не ошибка. Он— шанс. Для нас. — Для нас?— я горько усмехнулся.— Келли, нас нет. — Будет,— твёрдо сказала она.— Если ты позволишь. Она взяла мою руку. Я не сопротивлялся. Она положила её себе на живот, ещё плоский, твёрдый под мягкой тканью. — Здесь твоя кровь,— сказала она.— И моя. И этот маленький человек не будет виноват в том, что мы с тобой... два сломанных человека, которые не умеют быть счастливыми. Я почувствовал тепло её тела. Сквозь свитер, сквозь кожу. Где-то там, глубоко, билась ещё одна жизнь. Крошечная. Моя. — Я не уверен,— сказал я. — В чём? — Что не смогу его любить. Что буду смотреть на него и видеть... всё, что я сломал. Что он вырастет и возненавидит меня. — Он не возненавидит,— она сжала мою руку.— Потому что ты будешь рядом. Ты будешь пытаться. Ты будешь ошибаться, но ты будешь. А это главное. — Откуда ты знаешь? — Потому что я вижу тебя с Пи. Ты умеешь любить детей, Макс. Ты просто боишься любить взрослых. Потому что взрослые могут уйти. А дети нет. Я поднял на неё глаза. Она улыбалась грустно, но тепло. — Ты удивительная,— сказал я.— Ты знаешь? — Знаю,— она пожала плечами.— Жаль, что ты замечаешь это только когда я говорю, что беременна. Я не знал, что ответить. Поэтому просто накрыл её ладонь своей— той, что лежала на её животе. — Спасибо,— сказал я. — За что? — За то, что не ушла. За то, что веришь. За... ребёнка. Она посмотрела на меня. Долго. Потом наклонилась и поцеловала в уголок губ... туда, где не было ссадины от той драки. Нежно. Осторожно. Как будто я мог разбиться. Я не отстранился. — Пойдём спать,— сказала она.— Поздно уже. — Иди. Я поднимусь через пять минут. Она кивнула. Встала немного неуклюже, будто внутри уже что-то мешало двигаться. Или просто усталость. Или страх, который она прятала. — Макс,— сказала она уже в дверях.— Ты когда-нибудь сможешь меня полюбить? Хотя бы чуть-чуть? Я не ответил. Не сразу. — Я не знаю,— сказал я.— Но я попробую. Ради ребёнка. Она кивнула. Ушла наверх. Я остался в кресле. Смотрел на пустой диван, на остывший торшер, на свои руки, которые всё ещё пахли дождём и её теплом. Восьмая неделя. Через семь месяцев я стану отцом. Во второй раз. Но в первый по-настоящему. Потому что Пи— это другое. Но, я люблю её. А этот ребёнок— мой. Я думал о Лили. О том, как она мечтала о детях. О том, как мы обсуждали имена. О том, как она смеялась и говорила: «Наши будут самыми быстрыми». А теперь у меня будет ребёнок от другой. И Лили об этом даже не знает. Я встал. Поднялся наверх. В спальне горел ночник. Келли лежала на своей половине кровати, свернувшись калачиком. Я лёг рядом. На свой край. Полежал. Потом подвинулся ближе. Положил руку ей на живот— туда, где росла новая жизнь. Она вздохнула. Накрыла мою ладонь своей. Не сказала ни слова. И мы заснули так. Вместе. Впервые за долгое время. Год спустя. Гран-при Монако. Я вышел из боксов, когда солнце уже клонилось к закату, но всё ещё слепило. Монако в мае— это блеск яхт, звон бокалов, запах дорогого парфюма и морской соли. Глянец, за которым никто не видит изнанки. Мне нужно было пройтись. Брифинг закончился, инженеры разошлись, до квалификации ещё час с лишним. Я сказал, что пойду разомнусь, но на самом деле просто хотел побыть один. Без вопросов. Без ожидающих взглядов. Без рёва моторов, который уже въелся в подкорку так глубоко, что я слышу его даже в тишине. Отец сегодня не приехал. Сказал, что занят. Я не спрашивал чем, не хотел услышать ответ. Келли осталась в отеле с дочерью, Пи с няней. У меня было два часа свободы, которые я не знал, куда деть. Я свернул в ту часть паддока, где обычно бывает пусто. Где нет камер, нет журналистов, нет спонсоров с их вежливыми улыбками. Только бетонные стены, ограждения с логотипами «Pirelli» и редкие механики, которые курят в тени, прячась от начальства. Я шёл медленно. Взгляд в пол. Я думал о том, как буду стартовать завтра, о том, что резина на третьем круге начнёт сдавать, о том, что нужно будет беречь двигатель. Обычные мысли. Привычные. Безопасные. А потом я поднял голову и всё исчезло. Она стояла у ограждения, в тени навеса. Метрах в тридцати от меня. Я узнал её сразу, не по лицу, даже не по фигуре. По тому, как она стояла. Чуть наклонив голову, будто прислушиваясь к чему-то, что слышала только она. Одна рука в кармане джинсов, другой она рисовала что-то в воздухе, объясняла, рассказывала, спорила. Рядом с ней стоял Чарльз Леклер. Я замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, тяжело и больно. В висках зашумело. Ладони, которые секунду назад были сухими, мгновенно вспотели. Они не видели меня. Я стоял за углом, в полутьме, скрытый бетонной стеной и тенью от кондиционера. И смотрел. Она улыбалась. Ему. Лили улыбалась Чарльзу Леклеру— моему сопернику, человеку, с которым я сражаюсь на трассе круглый год. Улыбалась так, как раньше улыбалась мне. Той улыбкой, которая появлялась, когда она была счастлива. Когда чувствовала себя в безопасности. Когда не нужно было притворяться. Внутри что-то оборвалось. Я не мог дышать. Воздух стал густым, как смола. Каждая секунда растянулась в вечность. Она стояла слишком близко к нему. Не влюблённо близко, я не знал, как это называется. Но достаточно близко для того, чтобы я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Чарльз что-то сказал, я не слышал слов, только видел, как двигаются его губы. Как он чуть наклонил голову, слушая её. Как он смотрел на неё, долгим взглядом, который нельзя было назвать просто дружеским. Она рассмеялась. Её смех... я не слышал его год. Целый год. И вот он— такой же, как раньше. Звонкий, чуть хрипловатый на высоких нотах. Я помнил этот смех. Я заслужил его когда-то. А теперь он принадлежал ему. Чарльз положил руку ей на плечо. Я видел это отчётливо, его ладонь легла на её плечо, прямо на ткань белой футболки. Всего на секунду. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. Жест утешения? Поддержки? Или просто того, что он имеет на это право? Она не отстранилась. Она не убрала его руку. Не сделала шаг назад. Просто продолжала стоять и смотреть на него снизу вверх, с какой-то доверчивостью. Кровь прилила к лицу. Я сжал челюсть так сильно, что заболели зубы. Кулаки сами собой сжались. Во рту появился металлический привкус, я закусил щёку изнутри, чтобы не закричать. Они продолжили ворковать. Я видел, как Лили что-то говорит быстро, увлечённо, жестикулируя. Как Чарльз слушает, кивая. Как потом отвечает спокойно, размеренно, как человек, который не боится её потерять. Потому что он не потеряет. Она— с ним. Я не знал, сколько простоял так. Может быть, минуту. Может быть, целую вечность. Время перестало существовать. Остались только они и я, невидимый, ненужный, стоящий в тени, как призрак прошлого. А потом Чарльз взял её за руку. Я видел это. Он просто взял её ладонь в свою, легко, естественно, как будто делал это сотни раз. Не романтично, не театрально. Просто... по-свойски. Как человек, который имеет право. Она не выдернула руку. Она даже не удивилась. Просто продолжала говорить о чём-то своём, о чём-то, что не касалось меня. И её пальцы лежали в его ладони, как будто всегда там были. Меня накрыло. Год. Целый год я уговаривал себя, что она ждёт. Что она одна. Что она помнит. Что она никого не полюбит так, как любила меня. Год лжи самому себе. Она не ждала. Она жила. Без меня. С другим. Я хотел уйти. Развернуться и уйти. Сделать вид, что ничего не видел. Вернуться в боксы, сесть в болид, надеть шлем и там, внутри, в тишине, разобраться с этим. Но я не смог. Моё тело двигалось само. Я вышел из тени медленно, как зверь, который крадётся к добыче. Не отрывая глаз от её руки в его руке. Чарльз заметил меня первым. Его взгляд скользнул в мою сторону и замер. Он не убрал руку. Не отстранился. Не сделал вид, что ничего не было. Он просто посмотрел на меня спокойно, без вызова. Без страха. Как будто он ждал этого момента. Лили повернулась следом за его взглядом. И увидела меня. Её лицо изменилось. Не сильно, но я заметил. Улыбка исчезла. Глаза стали настороженными. Она перевела взгляд с меня на Чарльза и только тогда убрала свою ладонь из его руки. Не отдёрнула. Аккуратно освободила пальцы, как будто ничего особенного не произошло. — Макс,— сказала она. Не вопрос. Констатация. — Лили. Голос прозвучал чужим, хриплым, сдавленным. Я не узнал его. Чарльз не ушёл. Он остался стоять рядом с ней. Не прижимаясь, не демонстрируя ничего. Просто... на месте. Как стена. — Ты здесь,— сказала она. Глупо. Конечно, я здесь. Это Гран-при Монако. Это моё место. — А ты здесь,— ответил я.— С ним. Я кивнул в сторону Чарльза. Мой голос дрожал от злости, от ревности, которая выжигала всё внутри. — Мы разговаривали,— спокойно сказала Лили.— Друзья иногда разговаривают. — Друзья?— я усмехнулся горько, истерично. — Друзья не берут так за руку, Лили. Друзья не смотрят так. Чарльз сделал шаг вперёд. Не угрожающе. Просто встал между нами. Не загораживая её, но обозначая границу. — Макс,— сказал он. Голос ровный, спокойный.— Не надо. — Не надо чего?— я перевёл взгляд на него.— Не надо смотреть, как ты трогаешь мою... — Твою что?— перебила Лили. Она вышла из-за спины Чарльза. Встала прямо передо мной. Глаза горят. Подбородок дрожит, но не от страха. От злости. — Твою кого, Макс? Твою девушку? Ты оставил меня. Ты выбрал другую. Ты женился. Ты сделал ребёнка. А теперь стоишь и ревнуешь? Потому что какой-то мужчина посмел дотронуться до меня? — Я не... — Что ты не?— она шагнула ближе.— Не ревнуешь? А кто тогда стоит с перекошенным лицом и сжатыми кулаками? Кто смотрит на меня так, будто я ему изменила? Я молчал. Потому что не мог сказать ничего. Потому что она была права. — Ты не имеешь права, Макс,— тихо сказала она.— Ты потерял это право в тот день, когда уехал. Чарльз положил руку ей на плечо. Снова. Легко. Успокаивающе. — Лили,— сказал он.— Давай не здесь. Не сейчас. Она посмотрела на него и её лицо смягчилось. Я видел это. Она смягчилась для него. Для другого. Меня захлестнуло новой волной. — Вы трахаетесь?— спросил я. Вопрос прозвучал грубо. Пошло. Мерзко. Но я не мог его остановить. Лили посмотрела на меня. Долго. Внимательно. Как на незнакомца. — Это не твоё дело,— сказала она.— Но нет. Мы не спим вместе. Мы друзья. Настоящие друзья, которые поддерживают друг друга. В отличие от некоторых. Чарльз молчал. Не оправдывался. Не объяснял. Просто стоял рядом и смотрел на меня. Я перевёл взгляд с него на неё. На её глаза— всё ещё красивые. На губы, всё ещё те же. На родинку возле глаза, ту, которую я целовал сотни раз. — Любишь его?— спросил я. Тише. Почему-то тише. Лили помолчала. Потом покачала головой. — Не так, как любила тебя. Но, может быть, это и к лучшему. Она взяла Чарльза за руку, теперь она взяла сама. И посмотрела на меня. — Иди, Макс. Пожалуйста. Не делай больно ни мне, ни себе. Она сказала это так спокойно. Так уверенно. Как будто я уже ушёл. Как будто меня здесь не было. Я смотрел на их сцепленные пальцы. Её рука в его руке. Её пальцы, которые я знал лучше, чем свои собственные, обвились вокруг его ладони. Естественно. Спокойно. Как будто так было всегда. Внутри что-то щёлкнуло. Не мысль. Не решение. Что-то глубже... животное, первобытное, то, что не умеет думать, только чувствовать. Только реагировать. Только брать. Я шагнул вперёд. — Макс,— предостерегающе сказал Чарльз. Я не слушал. Я протянул руку и схватил её за запястье. Крепко. Сильнее, чем собирался. Пальцы сомкнулись вокруг тонкой кости, я чувствовал, как бьётся её пульс под моей ладонью. Быстро. Испуганно. Она дёрнулась. — Отпусти!— голос резкий, высокий. Не тот спокойный, каким был секунду назад. — Нет,— сказал я.— Не отпущу. Не сейчас. Не после того, как я тебя нашёл. — Ты не «нашёл» меня. Я не терялась. Она пыталась вырвать руку. Я держал крепче. — Макс, отпусти её,— голос Чарльза стал жёстче. Он отпустил её руку, ту, в которой держал сам. И шагнул ко мне. Я видел его краем глаза. Он был спокоен, но это была та спокойная злость, которая хуже любой истерики. — Ты слышал? Отпусти. — А ты слышал?— я повернулся к нему.— Вас ничего не связывает. Ты не имеешь права лезть. — Имею, если ей больно. — Да что ты.— Я усмехнулся — Отпусти,— повторила Лили. Голос дрогнул. Я почувствовал, как её пальцы дрожат в моей руке. Я посмотрел на неё. На глаза, в них стояли слёзы. Не те, которые она сдерживала в тот вечер под дождём. Другие. Усталые. — Поговори со мной,— сказал я тише.— Просто поговори. Пять минут. Я прошу всего пять минут. — Ты не имеешь права просить,— ответила она.— Ты потерял это право. — Лили... — Отпусти, Макс. Пожалуйста. В последний раз прошу. Я не отпустил. Чарльз шагнул ближе. Положил руку мне на плечо, не сильно, но ощутимо. Попытка отстранить. — Всё,— сказал он.— Хватит. Он толкнул меня в плечо, не сильно, не как в драке. Просто отодвинуть. Но для меня это стало последней каплей. Я отпустил её запястье и в ту же секунду развернулся к нему. Не думая. Не планируя. Просто кулак сам сжался, рука сама пошла вперёд. Я ударил Чарльза в челюсть. Удар получился хлёстким, я вложил в него всю агрессию, всю ревность, всю горечь, которые копились внутри год. Всё то, что я не мог высказать Лили. Всё то, что душило меня каждую ночь. Он не ожидал. Не увернулся. Кулак пришёлся точно в кость, я почувствовал отдачу до локтя. Чарльз отшатнулся. Схватился за лицо. Между пальцев потекла кровь, разбитая губа или рассечённая бровь, я не разглядел. — Макс!— закричала Лили. Она бросилась к Чарльзу. Встала между нами. Руки раскинула в стороны— защищая его. От меня. — Ты что, с ума сошёл?!— кричала она.— Ты ударил его! За что?! Я смотрел на неё. На её руки, распятые между мной и ним. На её лицо испуганное, злое, красивое. — Ты защищаешь его,— сказал я. Голос сел. Я почти не слышал себя. — А ты кого защищаешь? Себя? Своё эго?— она дрожала. Вся. Губы тряслись, плечи тряслись, голос ломался.— Ты пришёл, устроил сцену, ударил человека, который ничего тебе не сделал... — Он трогал тебя,— сказал я. Тупо. По-детски. — А ты меня бросил!— крикнула она. — Ты ушёл! Ты выбрал другую! Ты не имеешь права ревновать! Не имеешь права трогать! Не имеешь права! Она плакала. Я видел, как слёзы текут по её щекам. Она не вытирала их. Просто стояла и смотрела на меня, с такой ненавистью, которую я никогда в ней не видел. Чарльз выпрямился за её спиной. Кровь капала на его лонгслив, яркие красные пятна, как мишень. Он не бросился на меня. Не ударил в ответ. Просто стоял и смотрел. Спокойно. С осуждением. — Ты закончил?— спросил он. Голос спокойный, но я слышал внутри он кипит. Я не ответил. — Макс,— сказал он.— Уходи. Пока я не вызвал охрану. — Вызовешь?— усмехнулся я. — Если придётся. Лили повернулась к нему. Положила ладонь ему на грудь, туда, где сердце. Успокаивала. Его. Не меня. — Не надо,— сказала она тихо. — Мы поговорим и всё. Она посмотрела на меня. В упор. — Поговорим? Последний раз. Я молчал. Потом перевёл взгляд на её руку, ту, что лежала на груди Чарльза. На пальцы, которые когда-то гладили моё лицо. Которые держали меня, когда я просыпался в холодном поту от кошмаров про отца. — Между вами действительно ничего нет?— спросил я. Почему-то шёпотом. — Это не важно,— ответила она. — Важно,— сказал я.— Для меня важно. Она посмотрела на меня долго. Очень долго. — Нет, — сказала она наконец.— У меня к нему совсем другое отношение. — Какое? — Как к другу. Как к человеку, который не бросил меня, когда было тяжело. Каждое слово— как нож. Чарльз молчал. Не смотрел на меня. Смотрел на неё. И в его взгляде было что-то, что я не мог вынести. Нежность. Беззащитность. Он любит её. Даже если она не отвечает. Даже если они просто друзья. Он любит её так, как я когда-то. Или сильнее. Потому что он не ушёл. — Я пойду,— сказал я. — Окей, как хочешь, — кивнула Лили. Я сделал шаг назад. Посмотрел на Чарльза, на разбитое лицо, на кровь, на спокойные глаза. Надо было сильнее. Я развернулся и пошёл. Спина горела от их взглядов. Кулак саднил, костяшки разбиты. Во рту, привкус крови. Каждый шаг давался с трудом, как будто я шёл не по асфальту, а по грязи. По той самой грязи, в которой оставил её год назад. Я сделал несколько шагов. Пять. Десять. Не считал. — Макс. Её голос. Не громкий. Не крик. Просто— имя. Но он остановил меня, как стена. Я замер. Не обернулся. Боялся, что если обернусь— не выдержу. Скажу что-то, о чём пожалею. Или не скажу ничего и это будет ещё хуже. — Макс, подожди. Я услышал её шаги. Лёгкие, быстрые, она приближалась ко мне. А потом её голос, обращённый к Чарльзу: — Чарльз, оставь нас пожалуйста. Тишина. Я не видел, что происходит у меня за спиной, но слышал каждую паузу, каждое дыхание. — Лили...— голос Чарльза. Спокойный, но я чувствовал ему больно. Не от удара. От того, что она просит его уйти. — Пожалуйста,— повторила она.— Я справлюсь. Мне нужно... мне нужно с ним поговорить. Одной. Долгая пауза. Я стоял не дыша. Ждал. — Хорошо,— сказал Чарльз наконец.— Я буду у боксов. Если что— звони. — Спасибо. Я услышал его шаги, тяжёлые, мужские, удаляющиеся. Потом звук закрывшейся двери, где-то рядом хлопнул служебный вход. Остались только мы. Она и я. И тишина между нами, такая плотная, что можно было резать. — Повернись,— сказала Лили. Я медленно обернулся. Она стояла в трёх шагах от меня. Одна. Без Чарльза. Без защиты. Без свидетелей. Её лицо было мокрым от слёз. Глаза красные, нос распух. Она не вытирала слёзы, они текли сами, по щекам, по подбородку, падали на белую футболку и оставляли тёмные пятна. Но она не выглядела слабой. Нет. Она выглядела так, будто внутри неё горел огонь— холодный, ровный, неугасимый. — Зачем ты это сделал?— спросила она. Голос дрожал, но она старалась говорить твёрдо. — Я не знаю, захотелось, — ответил я честно. — Ты не знаешь...захотелось,— повторила она.— Ты ударил человека, который ничего тебе не сделал, и ты не знаешь зачем? — Он трогал тебя. — Он мой друг, Макс!— она шагнула ближе.— Он поддерживал меня, когда ты ушёл. Когда я не могла встать с кровати. Когда я не ела, не спала, не хотела жить. Он приезжал в три часа ночи, потому что я рыдала в трубку. Он держал меня за руку, когда я плакала по тебе. По тебе, понимаешь?! Она кричала. Не громко, но в этой тишине её голос разбивался эхом. — А ты пришёл, увидел нас и сразу решил, что я сплю с ним? Что он отнял меня у тебя? — она горько усмехнулась.— Макс, тебя никто не отнимал. Ты сам ушёл. Сам. По своей воле. Я молчал. Потому что не мог ничего сказать. Потому что она была права. — Посмотри на меня,— выдохнула она. Я смотрел. Не мог отвести взгляд. — Ты изменился,— сказала она тише.— Ещё больше похудел. Глаза пустые. Ты вообще спишь? — Иногда. — Келли знает, что ты здесь? — Нет. — А Чарльзу ты разбил ещё и нос. Красиво.— Она покачала головой.— У него завтра квалификация. Он не сможет нормально дышать через шлем. — Я не подумал. — Ты никогда не думаешь, Макс. Никогда. Ты просто делаешь, а потом жалеешь. Но некоторые вещи нельзя отмотать назад. Она замолчала. Подошла к скамейке той, что стояла у стены и села. Уронила голову в ладони. Я стоял и смотрел на неё. На её плечи, которые вздрагивали. На руки, которые тряслись. На всю её такую знакомую и такую чужую. — Садись,— сказала она, не поднимая головы.— Раз уж остался. Я сел рядом. Не близко. Оставил между нами метр, как между берегами. Она подняла лицо. Посмотрела на меня, устало, без злости. — Ты зачем пришёл, Макс? На самом деле. — Увидел тебя. Не смог пройти мимо. — Это не ответ. — А какого ответа ты ждёшь? — Честного. Я помолчал. Смотрел на свои руки, разбитые костяшки, запёкшаяся кровь. Потом сказал: — Я скучаю. — По чему? — По тебе. По нам. По тому, что было. — А что было?— она усмехнулась.— Ты помнишь? Или придумал себе красивую картинку, по которой скучаешь? — Я помню всё. Как ты смеёшься. Как ты злишься. Как ты молчишь, когда обижена. Как ты пахнешь. Как ты...— голос сорвался. Я замолчал. Она смотрела на меня. Долго. — Знаешь,— сказала она тихо.— Я ждала тебя. Первые месяцы. Каждый день. Каждую ночь. Я думала, вот сейчас откроется дверь, и он войдёт. Скажет, что ошибся. Что любит меня. Что всё вернётся. — Я не мог... — Ясно. Так чём ты хочешь поговорить, Макс?— перебила она, глядя прямо перед собой.— О погоде? О гонках? Или о том, как мы оба облажались? — О дочери, — сказал я. Она повернула голову. — О моей дочери. О Лили. Её лицо дрогнуло. Всего на секунду, но я заметил. Она сжала губы, отвела взгляд, потом снова посмотрела на меня. — Зачем ты назвал её моим именем?— спросила она. Не зло. Не обиженно. Просто— хотела понять. — Потому что я хотел, чтобы ты всегда была рядом,— сказал я.— Даже так. Даже просто именем. Чтобы каждое утро, когда я смотрю на неё, я вспоминал тебя. Чтобы она росла с твоим именем. Чтобы я никогда не забывал. — Это жестоко, Макс, — тихо сказала она.— По отношению ко мне. И к ней. И к Келли. — Я знаю. — Ты знаешь, но всё равно сделал. — Да. Она помолчала. Смотрела на свои руки, они лежали на коленях, переплетённые пальцы, побелевшие костяшки. — Как Келли отнеслась к этому?— спросила она.— Когда ты предложил назвать дочь Лили. Я выдохнул. Провёл рукой по лицу, по щеке, по губе, которую разбил мужик на трассе год назад. Та давно зажила. А вот внутри— нет. — Я спросил её разрешения,— сказал я.— Мы лежали в постели, она держала дочь на руках— только родившуюся, маленькую, тёплую. И я сказал: «Я хочу назвать её Лили». Келли посмотрела на меня. Долго. Я думал, она закричит. Или скажет «нет». — А она? — Она спросила: «Это имя, до сих для тебя что-то значит?» Я сказал: «Да». Она сказала: «Тогда хорошо». И улыбнулась.— Я замолчал. Потому что ком в горле мешал говорить.— Она улыбнулась. Представляешь? Держала нашу дочь и улыбалась, зная, что я называю её в честь другой женщины. Лили отвернулась. Я видел, как дрожит её подбородок. — Она невероятная,— тихо сказала Лили. — Да, — ответил я.— Она любит меня. Глупо. Безнадёжно. Согласна на всё. Даже на это. — А ты? — А я пытаюсь её полюбить. По-настоящему. Не как долг, не как обязанность. Как жену. Как мать моих детей. — Получается? Я молчал. Долго. Смотрел на свои руки, на разбитые костяшки, на запёкшуюся кровь. — Иногда мне кажется, что да,— сказал я наконец.— Что я могу. Что если стараться достаточно сильно, то... получится. А иногда я просыпаюсь ночью, и первая мысль— ты. Всегда ты. И тогда я понимаю— нет. Не получается. И никогда не получится. Лили сидела, обхватив себя руками. Такая хрупкая. Я хотел её обнять. Но не мог. — А она знает?— спросила Лили.— Келли знает, что ты всё ещё... что я... — Знает,— сказал я.— Она всегда знала. С первого дня. Она сказала: «Я знаю, что ты не любишь меня. Но я буду ждать. Может быть, однажды...» — И ты позволяешь ей ждать? — Я не могу запретить. Она взрослый человек. Сама принимает решения. — Это ужасно, Макс, — вздохнула Лили. — Знаю. Но я не умею иначе. Я ломаю всё, к чему прикасаюсь. Она повернулась ко мне. Посмотрела в глаза— прямо, открыто, без защиты. — Ты не ломаешь,— сказала она.— Ты просто... сломанный сам. И пытаешься чинить себя другими. А это не работает. — А что работает? — Не знаю,— она покачала головой.— Может быть, время. Может быть, ничего. Мы сидели в тишине. Где-то за бетонными стенами гудел паддок, голоса, хлопанье дверей, рёв моторов. А здесь, в этом маленьком уголке, время остановилось. — Ты...— спросил я.— Ты счастлива? Она усмехнулась горько, одними уголками губ. — Я учусь,— сказала она.— Жить без тебя. Дышать без тебя. Просыпаться и не думать о тебе первым делом. Засыпать и не вспоминать, как ты пахнешь. —Получается? — Иногда,— она посмотрела на меня.— Иногда я думаю, что всё прошло. Что я свободна. Что могу смотреть на твои новости без боли. А потом вижу тебя живого, настоящего и понимаю, что ничего не прошло. Ничего. — И что ты делаешь? — Ничего,— она развела руками. Я промолчал. Она взяла мою руку, ту, которой я ударил Чарльза. Провела пальцами по разбитым костяшкам. Нежно. Осторожно. — Она не болит,— сказал я. — Врёшь,— ответила она.— Костяшки сбиты в кровь. Они болят. — Я не об этом. Я о том, что внутри. Там давно ничего не болит. Там пусто. Она подняла глаза. — Пустота— это тоже боль, Макс. Просто она беззвучная. Я смотрел на её пальцы, такие знакомые, такие родные. На то, как они гладят мои. На то, как её губы чуть приоткрыты, как она дышит ровно, но глубоко, как перед прыжком. Она встала. Поправила волосы. Посмотрела на меня сверху вниз. — Иди, Макс. К своей семье. К своей дочери Лили. Живи. Пытайся быть счастливым. — А ты? — А я... попробую сделать то же самое. Где-нибудь в другом месте. Она развернулась и пошла. Я смотрел ей вслед. Секунду. Две. А потом сорвался. Не помню, как встал. Не помню, как шагнул. Помню только её плечо под моей рукой, резкий рывок, она разворачивается, её глаза расширяются, губы приоткрываются, она хочет что-то сказать, но не успевает. Потому что я уже на неё навалился. Всей грудью. Всем телом. Всем отчаянием, которое копилось год. Одна рука на талию. Я впиваюсь пальцами в её поясницу, прижимаю к себе так, что она встаёт на цыпочки. Чувствую, как её живот вдавливается в мой. Как её бёдра встречаются с моими. Как она вся податливая, горячая, живая, оказывается в моей власти. Вторая рука в её волосы. Я зарываюсь в них пальцами, сжимаю в кулак, оттягиваю назад, её голова запрокидывается, открывая шею. Я чувствую, как бьётся её пульс, быстро, испуганно, бешено. И я наклоняюсь. Не медленно. Не нежно. Я врезаюсь в её губы, как болид в стену, на полной скорости, без тормозов, без шанса на спасение. Она не успевает отстраниться. Я целую её так, будто хочу выпить до дна. Мой язык врывается в её рот грубо, жадно, без разрешения. Я чувствую её вкус... сладкий, с горчинкой, тот самый, который не выветрился за год. Я веду языком по её нёбу, по зубам, по внутренней стороне губ, я хочу запомнить всё. Каждый миллиметр. Каждый оттенок. Она стонет. Прямо мне в рот. Громко, с хрипотцой, как будто её прорывает после долгого молчания. Этот звук ударяет мне в пах, в позвоночник, в затылок. Я чувствую, как кровь приливает к лицу, как сердце пропускает удар. Я сжимаю её талию сильнее, пальцы наверняка оставят синяки. Мне плевать. Я хочу, чтобы она проснулась завтра и почувствовала меня. Чтобы каждое движение отдавалось болью. Чтобы она не могла забыть. Её руки поднимаются. Сначала одна, вцепляется мне в плечо, ногти впиваются в ткань лонгслива, наверное, до крови. Потом вторая, обхватывает мою шею, притягивает ближе, ещё ближе, хотя ближе уже некуда. Она не отталкивает. Она отвечает. С той же злостью. С тем же отчаянием. С тем же «я ненавижу тебя за то, что ты всё ещё мне нужен». Она кусает мою нижнюю губу, не больно, но чувствительно. Я чувствую вкус крови, своей или её, не важно. Я рычу низко, гортанно, как зверь. И углубляю поцелуй ещё сильнее. Наши языки сталкиваются, сплетаются, борются. Я веду, она не уступает. Она всегда не уступала. Даже когда должна была. Я отрываюсь от её губ на секунду, только чтобы перевести дыхание. Наши лбы соприкасаются, мы тяжело дышим, глядя друг другу в глаза. Её зрачки расширены, губы припухшие, покрасневшие, влажные. — Ты... — шепчет она. Не заканчивает. Я не даю ей закончить. Я снова набрасываюсь на её губы, но теперь по-другому. Теперь я целую её медленно, глубоко, вкладывая в каждое движение всё, что не сказал за год. Всю боль. Всю тоску. Всё «прости», которое не может ничего исправить. Она отвечает нежнее, чем я ожидал. Её руки гладят мою спину, спускаются ниже, сжимают ткань лонгслива на поясе. Она тянет меня за край, как будто хочет раздеть. Как будто хочет, чтобы между нами не осталось преград. Я прижимаю её к бетонной стене спиной, холодный шершавый бетон врезается ей в лопатки, но она не жалуется. Она обхватывает меня ногами за бёдра сама, без команды, без просьбы. Я чувствую её тепло через джинсы. Чувствую, как она хочет меня. Как я хочу её. Я отрываюсь от её губ и спускаюсь ниже к шее. Целую яремную впадину, где бьётся пульс. Провожу языком по ключице, она выгибается, вцепляется мне в волосы, тянет так сильно, что глаза щиплет. — Макс...— её голос— хриплый, сломанный, почти незнакомый. Я поднимаю голову. Смотрю на неё. Глаза красные, но в них не боль. В них бешенство. Желание. Отчаяние. — Почему ты не остался?— шепчет она.— Почему, Макс? Почему? Я не отвечаю. Не могу. Я целую её снова, в губы, жадно, взахлёб, как будто это может стереть её вопрос. Как будто поцелуй может заменить ответ. Она отвечает с той же яростью. Её руки блуждают по моей спине, по груди, по животу. Она забирается под лонгслив. Проводит ладонью по голой коже, от пояса до ключиц. У меня перехватывает дыхание. Я запускаю руку ей под футболку, пальцы скользят по голому животу, по рёбрам, по шраму, который я целовал сотни раз. Она вздрагивает. Но не останавливает. Я сжимаю её грудь через ткань, грубо, почти болезненно. Она выгибается дугой, запрокидывает голову, вжимается затылком в бетон. Её рот открыт, она дышит тяжело, прерывисто, как после гонки. — Макс...— снова. Теперь— как молитва. Я целую её шею, от ключицы до уха. Провожу языком по мочке. Она дрожит. Вся. Как осиновый лист. И вдруг её руки упираются мне в грудь. Не отталкивают. Просто останавливают. Я замираю. Она смотрит на меня. Дышит тяжело. Губы припухшие, на шее красные следы от моих поцелуев. — Хватит,— шепчет она.— Пожалуйста. Хватит. — Лили... — Хватит, Макс.— Её голос твёрже.— Если мы не остановимся сейчас... я не смогу уйти. А я должна. Я смотрю на неё. На её растрёпанные волосы, мои пальцы до сих пор в них зажаты. На её разбитые губы. На её мокрые глаза, но решительные. — Я люблю тебя,— говорю я. — Знаю,— она касается моего лица. Ладонь — горячая, дрожащая.— Я тоже. Но любви, не всегда достаточно. Она убирает мою руку из-под футболки. Осторожно. Нежно. Проводит пальцами по моим губам, последний раз. — Прощай, Макс. Она разворачивается и уходит. Не оборачиваясь. Я стою, прислонившись спиной к стене. Тяжело дышу. Чувствую её запах на своей коже. Её вкус на губах. Её тепло, уже остывающее. Я провожу рукой по лицу. Пальцы пахнут ей. И я понимаю: я только что потерял её второй раз. Но в этот раз— окончательно.