Подснежник на обочине

Чон Ванхёк умер во вторник. В среду Чонгук, в чёрном траурном костюме, стоял у полированного гроба и с бесстрастным, застывшим лицом механически жал руки подходящим к нему по очереди людям, усердно изображающим трагедию. И думал о том, в какой уродливый, тошнотворный цвет выкрашены здесь стены. Серо-бежевый, «прах амбиций», ещё какие-то бледные полоски, от которых рябило в глазах, если смотреть на них слишком долго. Кто вообще выбирает цвет для крематория? Есть такая профессия — дизайнер похоронных интерьеров? Сидит лысый мужик в очках, листает каталог: «Хм, этот цвет «Розовый фламинго» слишком весёленький, а вот этот, «Тоска зелёная», — в самый раз для скорби и печали». Чонгук понимал, что в голову лезет всякая ерунда. Но если он перестанет представлять всю эту хрень, невольно придётся размышлять о том, что отца больше нет, что рингтон, установленный только на звонки отца, больше никогда не прозвучит, что его габаритное кресло в большой зале останется пустым. А к этому он пока совершенно не был готов. — Соболезную, Чонгук-ши. — Спасибо. — Ваш отец был выдающимся человеком. — Спасибо. — Мы все скорбим. — Да. Хочется истошно крикнуть: «Да пошли вы все, лицемеры». Но… Рукопожатие, кивок, следующий. Рукопожатие, кивок, следующий. Очередь не кончалась. Лица сливались в одну сплошную мутную полосу — скорбно-приличные, с одинаковыми опущенными уголками поджатых губ и сведёнными, как по инструкции, хмурыми бровями. Чонгук их не запоминал. Половина этих людей наверняка рада, что старый Чон наконец сдох, и сейчас они прикидывают, смогут ли нахрапом отжать их территории. А вторая половина пришла лично проверить, точно ли сдох. А ещё оценить, насколько молодой Чон будет достоин наследия своего отца. В груди — холодно и тоскливо, как в морозильной камере. Он не верил в поставленный медицинский диагноз — сердечный приступ. Отец полгода назад обследовался — врачи сказали: сердце — как у тридцатилетнего, сосуды — девственно чисты, печень скромно помалкивала. Он бегал по утрам, не жрал соль, пил только по большим праздникам и чужим похоронам. И вдруг человек, который полгорода столько лет держал мёртвой хваткой за горло — бац! — умер за ужином, лицом в тарелку с салатом? Ага. Конечно. Рассказывайте, только наивный дурак поверит в эти бредни. Он уехал на встречу с Кимами в ресторан, живой, в дорогом костюме, а вернулся в пластиковом чёрном мешке. И Чонгук никак не мог избавиться от картинки: отец ещё утром ворчал на горький кофе, а вечером его уже упаковали, как мусор. Про вражду с кланом Кима вспоминали шёпотом даже здесь, прикрывая болтливые рты ладонями. Люди вообще устроены так, что если случилось что-то плохое, значит, виноват привычный виноватый. А привычный виноватый у них был только один. Других не завезли. Ненависть и соперничество между их кланами тянулись так давно, что никто уже и не помнил и не мог внятно объяснить, из‑за чего всё началось. Множество версий и легенд, и мрачнеющее лицо у каждого старшего, когда подрастающий сын главы пытался выяснить хоть какую-то причину. И обязательное, заученное наизусть: «Не задавай лишних вопросов. Просто помни». Чонгук и помнил. Хотя бы потому что забывчивость в его семье была наказуема. И поэтому, когда в зале появилась чужая организованная охрана, он сразу это заметил и напрягся. И увидел его — Ким Тэхёна, собственной персоной, в чёрном длинном модном пальто, с красивым надменным лицом, которое Чонгук уже хорошо изучил по фотографиям из папки «Враги (знать основательно!)». Вошёл расслабленно, просунув руки в карманы, с видом человека, который точно знал: ему здесь не рады, но и выгнать никто не посмеет. «Охренеть». Их взгляды встретились. У Тэхёна странные глаза — большие, тёмные, с тяжёлыми веками. И в них ни капли, ни грамма, ни херовины сочувствия. Чонгук не заметил, как сжал кулаки. Щека нервно дёрнулась, и в запястье неприятно заныло. Тэхён насмешливо приподнял одну бровь: «Ну и что ты мне сделаешь?». Чонгук не отвёл сверлящего мрачного взгляда: «Скоро узнаешь, сука». Он был готов с ненавистью вгрызться ему в глотку, вырвать кадык зубами, чтобы ярко-красная кровь, брызнув фонтаном, залила его холёное, напыщенное лицо. Потом кто-то потянул его за рукав, шепча «нельзя» и «не здесь», и момент кончился. Когда Чонгук снова глянул в тот угол, там уже никого не было. Вечером в особняке Чонов собрались все старейшины: предстоял неминуемый выбор нового главы. Он специально не торопился. Дал им время рассесться, прокашляться, поправить массивные золотые перстни и сделать важные лица «мы здесь власть». Мысленно распределить между собой новые должности и уже почти начать аккуратно, без крови, распиливать его самого на мелкие кусочки, исключительно в целях заботы о «традициях» и «стабильности». Но Чонгук не оставит им возможности голосовать. Зря, что ли, отец столько лет готовил его к роли своего преемника, обучая его не только меткой стрельбе, но и умению молча давить несогласных силовым авторитетом. Он зашёл в залу самым последним, разговоры тут же стихли. Медленно прошёл вдоль длинного стола, ощущая всей кожей их враждебность. С режущим уши оскорбительным скрежетом отодвинул тяжёлое отцовское кресло, сел с прямой спиной и в воцарившей тягостной тишине достал «Глок» и с глухим стуком положил его перед собой, окинув всех присутствующих тяжёлым, с откровенной угрозой, взглядом. Старейшины возмущённо переглянулись. Один даже приподнялся наполовину и тут же трусливо сел обратно, решив, что лучше всё-таки для собственной безопасности не нарываться. — Ну, — Чонгук большим пальцем погладил холодный ствол оружия, — начнём демократические дебаты. Кто-то хочет высказать, абсолютно меня не ебущее, своё авторитетное мнение? — Господин Чонгук… — осторожно начал самый возрастной, который пережил на своём веку три кровавые смены власти. — Мы собрались, чтобы… — Чтобы выбрать нового главу, — кивнул Чонгук. — Я в курсе. Спасибо, что напомнили. А то я с какого-то перепугу решил, что вы тут чаи собираетесь гонять. Он откинулся в кресле, всё ещё нежно поглаживая матовый ствол, и один из старейшин непроизвольно проследил взглядом за пальцем на «Глоке». Стыдно, конечно, но инстинкты — штука упрямая. Глаза всегда смотрят туда, откуда может прилететь пуля. — Хотя, — Чонгук чуть наклонил голову, прислушиваясь к их коллективному мышлению, — если вдруг кто-то прямо сейчас собирался предложить кандидатуру «компромиссного человека», то давайте сэкономим всем время. Я очень плохо переношу компромиссы. У меня на них аллергия. Старейшины недовольно переглянулись. Чонгук продолжил, уже деловито: — Теперь так. Первый пункт: никто не делает резких движений без моего приказа. Второй: все маршруты, деньги и люди — только через меня. Третий: если кто-то считает, что вполне можно сыграть «переходный период», — поздравляю, вы только что вошли в самый короткий переходный период в своей грёбаной жизни. Он взял «Глок» в руки, спокойно нажал на защёлку, и магазин гладким толчком выскользнул в широкую ладонь. Чонгук, покрутив его во все стороны, с деланным вниманием осмотрел. Металл тускло блеснул, отразив свет висящих под потолком хрустальных люстр, и все сидящие за столом увидели, что тот забит ровным рядом патронов, втиснутых до самого упора. Чётко вставил магазин обратно, уверенно ударив ладонью по основанию, и передёрнул с громким клацаньем затвор. — Вопросы? Гробовое молчание. Ну ещё бы: «Глок» — весомый аргумент. — Отлично. — Чонгук непроницаемым взглядом окинул каждого ещё раз. — Тогда начнём с самого простого. Кто из вас сегодня ещё не успел позвонить Кимам и намекнуть, что я «не справлюсь»? Ну?

***

Отца Кима хоронили через две недели. Инсульт в кабинете, врачи развели руками, адвокаты трясли документами. Траурный зал был полон всё тех же лицемеров в чёрном. Тэхён стоял возле гроба, усыпанного белыми хризантемами, принимая соболезнования с каменным лицом. Он держался на одной ярости, в висках стучало, голова раскалывалась, челюсти сводило, но он не плакал, не потому что не любил отца. Он восхищался им, обожал его, но слёзы означали слабость, а слабость сейчас здесь, в этом зале, полном людей, злорадно надеющихся, что он развалится и впадёт в истерику, он не мог себе позволить. Тэхён помнил тот вечер до мельчайших подробностей. Отец отправился на переговоры, сказав, что Чоны хотят обсудить раздел Северного порта. Тэхён хотел поехать с ним, даже проверил магазин пистолета на всякий случай, но тот только потрепал его по волосам: «Не волнуйся, всё решаемо. Жди, я скоро вернусь». И Тэхён, как хороший сын, послушался, а потом долго ненавидел себя за это, старательно привитое с детства, послушание. Но домой он живым не вернулся. Всё было уныло и предсказуемо до зевоты, но тут по телу пробежало ощущение сквозняка, которое возникает, когда кто-то подходит со спины и не боится. Он, чуть повернувшись, наткнулся на насмешливый взгляд чёрных бездонных глаз. Чонгук заявился на поминки без приглашения, цветов, чёрной повязки на рукаве и без хотя бы слабой попытки выглядеть прилично. И встал ровно на то же самое место, где всего две недели назад стоял Ким Тэхён. Выглядело как семейная традиция. Просто милота, блядь. «Соболезную, сиротинушка», — Чонгук ухмыльнулся и чуть склонил голову. — «Приятно, когда карма работает, правда?» «На хуй вали», — Тэхёну стоило больших усилий сдерживать себя, иначе он сейчас с превеликим наслаждением пересёк бы зал, схватил за грудки и вмазал ему по его смазливой наглой морде от души, а ещё лучше — пристрелил бы этого ублюдка из чистого человеколюбия без всякого сожаления, прямо здесь, среди венков. «С удовольствием», — Чонгук с мерзкой улыбочкой отсалютовал двумя пальцами. — Тэхён-а, — тяжёлая рука дяди, младшего брата отца, легла на плечо. — Не здесь и не сейчас. Тэхён, тяжело дыша, с силой разжал сведённые судорогой кулаки. Дядя прав. Если он сейчас сорвётся, то сделает этим кое-кому подарок. А Тэхён никому и никогда не дарил подарки бесплатно. «Я тебя уничтожу». «Рискни». Чонгук, постояв ещё столько, сколько надо, чтобы его заметили те, кому надо, запомнив его наглость и самоуверенность, и исчез так же тихо, как и появился. Выйдя во двор, он, достав сигарету, прикурил, спрятав огонёк в ладони от ветра, и жадно затянулся. Руки не дрожали — он специально проверил, поднося зажигалку к лицу. Выдохнул сизый дым в серое февральское небо и направился к чёрному джипу. Открыв дверцу, Чонгук упал на заднее сиденье и прикрыл глаза. Адреналин отхлынул, оставив усталость в мышцах. — Домой, — бросил шофёру. И всю дорогу рассеянно смотрел в окно на мелькающие столбы и с раздражением размышлял о том, что у Ким Тэхёна вживую глаза намного красивее, чем на фотографиях. Глубокие, злые, выразительные. Жалко будет, когда придётся их закрыть.

***

В тот же вечер в особняке Кимов собрались все старейшины с единственной задачей — выбрать нового главу клана Ким. Тэхён сидел, стараясь держать спину ровно, под ложечкой сводило, как от голода, хотя он ел. В голове всё ещё шумело, гул разнобойных, крикливых голосов раздражал. — Тэхён слишком молод. — Тэхён — единственный наследник. — Донхван-ним справится лучше. — Это противоречит уставу! — Тэхён мельком окинул говорящего. Юрист, что ли? Обязательно найдётся такой. Тэхён, по праву крови, сидел во главе стола в отцовском кресле и слушал, как десять человек решают его судьбу. Дядя сидел по правую руку, и Тэхён чувствовал его поддерживающий и ободряющий взгляд. Или ему так казалось от переживаний? Он не был уверен. Доверие сейчас для него было роскошью, которое он не мог себе позволить. — Ынхван-ним хотел, чтобы его сын продолжил дело, — подал голос старый Пак, советник отца ещё с молодости. — Мы все это знаем. — Но мальчику двадцать пять, — возразил кто-то, барабаня пальцами по столу. — В такое трудное время нужен опытный лидер, способный сплотить всех вокруг себя и продолжить политику и традиции нашего клана. «Мальчику», — с холодной иронией подумал Тэхён, стискивая челюсти. — «Мальчику, который знает всех ваших любовниц по именам и имеет компромат в несколько томов на всех находящихся в этой комнате мужчин; который последние пять лет реально работал с отцом, пока вы вальяжно разгуливали с клюшками по полю для гольфа, называя это «вести дела». Мальчику, мать вашу». Он только собирался открыть рот, чтобы ласково, с помощью благозвучной ненормативной лексики объяснить этим зажравшимся старпёрам простые истины бытия, но его неожиданно опередили. — Я отказываюсь, — Донхван, неторопливо поднявшись, испытывающе оглядел по очереди собравшихся. И каждый понимал этот взгляд, обращённый на него: «Ты — не рыпайся», «Ты — захлопни пасть», «Ты — с тобой будет отдельный разговор». Тэхён замер. Что? — Ынхван был моим братом. Тэхён — мой родной племянник. Я не собираюсь отнимать у него то, что принадлежит ему по праву крови, — и он покровительственно положил руку Тэхёну на плечо. — Я буду рядом. Советовать, помогать, направлять. Но все окончательные решения будет принимать он. Сидящие за столом недовольно загудели, но под пристальным острым взглядом как-то быстро сдулись и присмирели, сразу вспомнив про инстинкт самосохранения. Спорить с Донхваном никто не рискнул — он, в отличие от племянника, славился тяжёлой и мрачной репутацией. «Серый кардинал» ясно дал понять каждому, что Ким Тэхён под его крылом. Тэхён, облегчённо выдохнув, посмотрел на дядю с благодарностью. Хоть один человек в этом гадюшнике открыто встал на его сторону. — Спасибо, — он постарался, чтобы голос не дрогнул и не задрожал. Донхван тепло, по-родственному улыбнулся ему. — Семья прежде всего. А на следующий день началась кровавая грызня. Первый удар нанёс клан Чонов — перехватил груз с Северного порта. Тот самый, о котором должны были договариваться их отцы. Клан Ким ответил через неделю без шума и пыли — увёл трёх ключевых партнёров, пообещав лучшие условия. На языке бизнеса это звучало как «мы просто предложили больше», а на языке кланов — «мы залезли к вам в карман и вывернули его». Партнёры, конечно, делали лица «ничего личного». Ничего личного — только деньги, безопасность и желание не умереть при странных обстоятельствах. Чонгук сжёг текстильный склад на территории Кимов. Убытки — несоизмеримы. Тэхён взломал их базу данных. И у клана Чон легли все компьютеры и посыпалась логистика. Чонгук подбросил контрабанду в кимовский контейнер, и таможня конфисковала товар на несколько миллионов. Тэхён надавил на банк, и ставки по кредиту Чонов взлетели до невиданных высот. У Кимов стали с регулярностью выходить из строя фуры и тягачи. У Чонов пропадали партии ценного груза. На всех объектах клана Ким начались внеплановые налоговые проверки. Тэхён выкупил постройки, которые клан Чон собирался приобрести для развития своего бизнеса, и предложил им взять в аренду за тройную цену. Оба клана наносили друг другу безжалостные удары, делая ощутимо больно, но не настолько, чтобы мирный город окончательно охуел и начал задавать неуместные вопросы. А потом они перешли на личности. Тэхён часто посещал дорогой люксовый ресторан в центре, в котором любил обедать, и нередко проводил там встречи с партнёрами. Чонгук через подставных лиц выкупил все столики на месяцы вперёд. Тэхён приезжал, слышал «мест нет», в гневе разворачивался и разочарованный уезжал. Тэхён взломал умный дом Чонгука. Зимой, в минусовую погоду, отопление в особняке отключилось, а кондиционеры заработали на охлаждение. Чонгук, вернувшись домой после работы, открыл дверь и увидел иней на подоконниках. Техники чинили систему трое суток. Чонгук спал в куртке. Чонгук подключился к навигатору в машине Тэхёна. Маршрут строился идеально, пока не приводил на городскую вонючую свалку. Голос компьютерного помощника менялся с приятного женского на мужской шепелявый бас и начинал читать матерные частушки. Тэхён в бешенстве вырвал планшет с панели и выкинул в окно на ходу. Тэхён прислал подарок. Курьер привёз клетку с кроликом, без записки и каких-либо пояснений. Просто чёрный кролик. Чонгук полчаса, не мигая, смотрел на грызуна, который, смешно шевеля носом и усиками, грыз морковку. Потом позвал охранника. — Кормить. Если сдохнет — ответишь. Они загоняли друг друга в угол не только деньгами, но и нервами. Упрямо проверяли, кто же первый сорвётся, прогнётся. Оба ненавидели взахлёб и злились до посинения, прекрасно осознавая, что это уже не бизнес — это личное. И именно на этой стадии, когда они уже были готовы метать друг в друга острые дротики с наконечниками, смазанными ядом кураре, им поступило неожиданное предложение. Предложение было таким, что если даже и захочешь, не сможешь от него отмахнуться фразой «пусть идут нахуй». Обоим кланам передали одинаковые тонкие папки с цифрами, которые, затаив дыхание, хотелось пересматривать снова и снова. Цифры — насколько вырастут их обороты, если они, как хищники, перестанут пожирать друг друга и сделают один ход вместе. Новый маршрут через тот самый спорный Северный порт, слишком привлекательная схема поставок, большой контракт, который в одиночку не потянет ни один клан без риска спалиться и потерять половину по дороге. Так жирно, что отказаться — жаба душит. И так опасно, что рисковать одному — это уже не амбиции, а фэнтези. Условия — просты до мерзости: Они должны работать сообща, гарантируя безопасность друг друга на всё время, пока действует договорённость. Один клан закрывает силовую часть и контроль территории, второй — документация, транспорт и вывод денег. И они получили бы прибыль, которая перекрыла бы все убытки от войны, потерянных товаров, сожжённых складов, взломанных серверов и испорченных нервов. Трёхкратный рост капитала к концу года, который они должны будут разделить справедливо: пятьдесят на пятьдесят. Но было одно «но»: подписи, поставленные одновременно на одном документе. Они могли упрямо отказаться, продолжая это бессмысленное противостояние. Но бухгалтерия уже прислала бесстрастный отчёт: ещё полгода такой войны — и кланы осядут на мель. Кредиты давят, партнёры нервничают, старейшины точат ножи. От поставленных условий Чонгук психанул и всю злость слил в тире, представляя вместо мишени красивую голову Тэхёна. Тэхёна корёжило только от одной мысли, что ему придётся работать плечом к плечу с ненавистным врагом, убийцей его отца. Он спустился в спортзал и со всей силы бил по груше, мысленно рисуя вместо неё наглую смазливую рожу Чонгука. И оба хотели отказаться чисто из принципов, но циферки, обещающие райское наслаждение, притягивали взгляды и мысли. Всё-таки принципы принципами, но Северный порт — это Северный порт. И если они откажутся от контракта, его с превеликим удовольствием подхватят другие. И им потом только и останется, что с сожалением об упущенных возможностях собачиться за объедки. И они, скрипя зубами и играя желваками, плюнули на принципы и, невзирая на ярое шипящее сопротивление старейшин, решили договориться о встрече. — Завтра. На заброшенном заводе. В семь, — без приветствия сквозь зубы процедил Чонгук в трубку. — Буду, — резко, через силу отозвался Тэхён и сбросил вызов.

***

Тэхён, сидя в автомобиле, натянул коричневые — в тон его пальто — кожаные перчатки, поправил кашемировый шарф, посмотрел в окно. Там, во дворе, уже стояли несколько человек. Чонгука среди них не видно. Конечно, он уже внутри — кто бы сомневался. Да этот сдохнет, но не придёт вторым. — Ненавижу, — прошептал он хрипло. — Но бизнес есть бизнес. И чтобы не доставлять Чону удовольствия ожидать его, он, выдохнув, вышел из машины. В лицо сразу ударил мороз. Вроде уже и весна вот-вот, но холода всё никак не хотят отступать. Как и тот холод, что поселился внутри с момента гибели отца. Тэхён поёжился и направился в окружении своей охраны к входу в заброшенный завод. Внутри стылый холод пробрал до костей. Под потолком едва тлели редкие промышленные лампы, половина из которых не горела вовсе, остальные давали мутный, желтоватый свет, выхватывая из темноты ржавые останки станков, груды мусора и фигуры телохранителей Чонгука, напряжённо застывших у стен и державших руки на кобурах. Тэхён быстро пересчитал: их ровно столько же, сколько людей и у него. Никто не хотел показывать слабость. Он увидел его сразу. Чонгук стоял возле колонны, куда тусклый жёлтый свет едва доставал. Руки держал в карманах распахнутого чёрного пальто, прозрачно намекая, что ему и сам ад не страшен. Сухие губы, которые многие девушки находили красивыми, были плотно сжаты в тонкую жёсткую линию. Смотрел тяжёлым, прожигающим взглядом, полным лютой ненависти, от которой внутри всё сжалось сильнее, чем от мороза снаружи. Челюсть свело от напряжения, но он не позволил себе отвести взгляд. От Тэхёна исходили такие осязаемые волны концентрированного неразбавленного гнева, что Чонгук задохнулся. Он смотрел в его тёмные глаза и видел в них дикую, непроглядную тьму. — Мы должны договориться ради дела. Мой отец… — Тэхён запнулся, но заставил себя продолжить, протолкнув колючий ком в горле. — Он учил меня, что личные отношения не должны мешать бизнесу. Чонгук, зло усмехнувшись, сделал шаг навстречу, и Тэхён внутренне подобрался, готовясь к нападению, и спиной почувствовал, как напряглась охрана. — Учил, значит, — протянул Чон, останавливаясь опасно близко. И Ким почувствовал запах ментоловой жвачки. — А мой, видимо, недоучил. Потому что когда я смотрю на тебя, я вижу не партнёра по бизнесу, а вижу ублюдка, которому без всякого сомнения размазал бы мозги по грязному полу одним выстрелом. Но обстоятельства вынуждают смириться с этим крайне неприятным для меня фактом. Сказать, что он не виноват? Что его люди не трогали старика Чона? Бесполезно. Чонгук не поверит. Он и сам не поверит, если Чонгук вдруг начнёт сейчас оправдываться и убеждать его, что он не причастен к смерти главы клана Ким. — Мы можем ненавидеть друг друга до скончания веков, — выдавил наконец Тэхён, стараясь, чтобы голос предательски не сорвался на последнем слове. — Но контракт принесёт нам баснословную выгоду. Нам необходимо исходить прежде всего из этого. Чонгук помедлил и кивнул: — Да, деньги — это сила, влияние, власть. Ты согласен со всеми пунктами контракта? Тэхён смотрел, как на скулах Чонгука играли желваки и пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, и вдруг осознал: они абсолютно одинаковые. До ужаса, до тошнотворной нелепости одинаковые. — Да, там всё чётко и ясно расписано. Значит, будем ненавидеть и работать, — подвёл итог Тэхён и достал из нагрудного кармана сложенный лист бумаги. — У нас нет выбора. Чонгук достал из кармана такой же лист, развернул его и, похлопав себя по карманам, нашёл ручку. Один охранник приблизился, держа в руках планшет, и протянул его как подставку. Тэхён поставил свою аккуратную подпись на обоих листах, передал Чонгуку. Тот подписался размашисто, и уже протягивал один Киму, когда внезапно над ними, в темноте пролётов, на долю секунды ослепительно вспыхнуло, и в глазах взметнулись вихрем чёрно-белые мушки. В нём сработало то самое звериное, первобытное чутьё, которое не объяснить никакими словами, — резкий укол под рёбрами, без причины и логики — и он, действуя на чистой животной интуиции и рефлексах, схватил Тэхёна за отвороты пальто и с силой рванул его вниз так, что тот упал на колени, охнув и зашипев от боли. Пуля с треском выбила искры из бетонной колонны там, где секунду назад находилась голова наследника клана Ким. — Совсем охренел? Ты испортил мои брюки, — взвизгнул Тэхён, низко пригибаясь, пока Чонгук, выхватив из кобуры свой верный «Глок», наугад стрелял в темноту пролётов. — Лучше твои дорогие брюки, чем дырка в затылке, принцесса, двигайся! Язвительные слова потонули в раскате беспорядочных выстрелов и хаосе яростных, хриплых криков. Охрана, быстро среагировав, безостановочно палила вверх, прикрывая своих боссов. — Шевелись! — Чонгук грубо схватил Тэхёна за рукав пальто и бесцеремонно потащил за собой в сторону прохода, одновременно отстреливаясь. Шальные пули с пронзительным свистом рикошетили по бетону и ржавому металлу, выбивая искры и мелкую крошку. Они, пригибаясь, бежали к другому выходу вдоль обшарпанных стен, и Чонгук на ходу лихорадочно нащупывал ключи от машины. Не оглядываясь, они вылетели наружу, слыша, как пули впиваются в стены за их спинами. Холод ударил в раскрасневшиеся от адреналина лица, дышать стало легче. Чонгук сейчас был безмерно благодарен отцу за то, что научил его всегда рассчитывать и оставлять запасные пути отступления при непредвиденных обстоятельствах. И сейчас они мчались к тонированному джипу, который Чонгук предусмотрительно оставил у другого выхода. Послышался тонкий визг — пуля ударила по борту, оставив яркий скол. Чонгук толкнул Тэхёна к пассажирскому сиденью, а сам нырнул за руль, с силой захлопывая дверь. Подрагивающими пальцами вставил ключ, врубил зажигание, и джип с рёвом рванул вперёд, разбрасывая из-под колёс грязную снежную крошку. Тэхён обернулся, глядя в заднее стекло. — Давай… давай… Гони, мать твою… Раздался хлопок — пуля пробила стекло, и они инстинктивно пригнулись. Мелкие осколки посыпались на кожаные сиденья. Преследователи не отставали, и Чонгук продолжал гнать по пустынной просёлочной дороге, кромсая тьму двумя ослепляющими лучами фар. — Какого хрена там произошло? — Тэхён, вцепившись в панель, развернулся к Чонгуку всем корпусом. — Ты убил моего отца, а теперь решил и меня заказать? — Да пошёл ты! — Чонгук, стиснув зубы, давил на газ, крепко сжимая руль. Что-то объяснять сейчас не было ни желания, ни смысла. — Я тебя спрашиваю, сука! — взбешённый Тэхён, побагровев, кричал, на шее вздулись вены. — Ты специально это подстроил? Назначил встречу, чтобы и меня там убрать? — Если бы я хотел от тебя избавиться, — Чонгук, резко крутанув руль, вылетел на очередной поворот, подрезая кусты, — я бы сам там не торчал, придурок! Сзади фары на секунду пропали — преследователи не успели повторить манёвр сразу. — А может, и тебя тоже решили убрать? — Тэхён, вцепившись ему в плечо, рванул на себя. — Может, ты просто пешка, которая ничего не знает и ничего не значит? — Руки убери, кретин! — Чонгук дёрнул плечом, пытаясь стряхнуть его хватку. — Идиот, мы сейчас перевернёмся. — Отлично! — Ким, резко подавшись к нему, цепкими пальцами он уже тянулся к горлу. — Сдохнем вместе. Чонгук, выкручивая руль одной рукой, второй старался отпихнуть разъярённого Тэхёна, который уже практически на него залез. — Ты охренел?! Сядь нормально! — Не сяду, мразь! — Тэхён с силой тряс его за отвороты пальто, мешая обзору. — Говори, сука, это ты всё устроил? — Отвали! — Говори, падла! — Да пошёл ты на хер со своей паранойей! — Чонгук заорал, брызгая слюной. — Я тут вообще ни при чём! Джип занесло на большой скорости, и Чонгуку на последних секундах удалось резко развернуть руль, избежав столкновения с деревом, и Тэхёна откинуло на дверцу. Машина, визжа шинами, вылетела на трассу, и Чонгук вжал педаль в пол на полную. Джип взревел, набирая скорость, стрелка спидометра угрожающе ползла вправо, и тёмный асфальт стремительно уходил под колёса. Тэхён, вцепившись в ручку над дверцей, решил, что с Чонгуком он ещё успеет разобраться, и теперь следил за зеркалами — фары преследователей позади сначала приближались, слепя, но потом начали медленно отставать, таять в темноте, превращаясь в далёкие точки, пока не исчезли совсем. — Кажется, оторвались, — выдохнул с облегчением Тэхён. Но облегчение длилось недолго. — Не радуйся раньше времени, — Чонгук, сжимая руль, не отрывал напряжённого взгляда от дороги. — Ты что-то знал и скрыл это. — Ты смеешь меня обвинять в подставе? — Тэхён, задохнувшись в слепой ярости, гневно сверкнул глазами. — А может, это ты слил информацию? И теперь хочешь всё свалить на меня? В этот момент джип вильнул, его занесло, мотор прощально чихнул и заглох. Джип, скрипя подвеской, по инерции прокатился ещё несколько метров и остановился, не подавая никаких признаков жизни. — Твою мать! — Чонгук несколько раз провернул ключ зажигания — стартер скрежетал впустую. — Твою мать, твою мать! — Глупостью было с моей стороны довериться тебе, твоему клану. Как я мог быть таким идиотом? — Тэхён в бешенстве выскочил из машины. Чонгук в бессильной злобе ударил по рулю и выскочил вслед за Кимом. — Это я — беспечный и наивный — почему-то решил, что ты человек слова и с тобой можно иметь дело. — Ты… ты… — Тэхён замахнулся, Чонгук успел перехватить руку, но от сильного удара коленом прямо в пах согнулся, зашипев сквозь зубы, и, выпрямившись, с силой ударил его кулаком по скуле. Ким отшатнулся, но устоял и снова бросился на противника. Тот, заблокировав и сделав захват, попытался обездвижить его. Тэхён извернулся и въехал локтем под рёбра, сбивая с ног. Чон охнул, но не отпустил, и они, вцепившись друг в друга, повалились на снег. Злые, в бешенстве, рвано дыша, хрипло выкрикивая проклятия и маты и выпуская облачки пара, они катались по земле, нанося вслепую друг другу удары. Намокшие тяжёлые пальто мешали, путались под ногами, снег забивался под воротник, совсем не остужая взаимную ненависть. — Урою, — прохрипел Тэхён, пытаясь нащупать кулаком его челюсть. — На хуй катись, — прошипел Чонгук, пересчитывая ему рёбра. Он, оказавшись сверху, прижал Тэхёна к снегу и, нависнув над ним, тяжело дыша, занёс кулак, чтобы стереть с этого лица наглую уверенность, что это Чонгук во всём виноват. — Скажи спасибо, что я тебя вытащил! — Поцелуй меня в жопу! — Тэхён, не сводя с него злых глаз, выплюнул алый вязкий сгусток в сторону. Снег таял на их лицах, смешиваясь с кровью из разбитых губ. — Свали с меня, — Тэхён дёрнулся, пытаясь освободиться, но у него просто не осталось физических сил, и Чонгук, такой тяжёлый, навалился всем своим весом. Чонгук, прижимая его руки к земле, замер, глядя ему в глаза, и медленно перевёл взгляд на разбитые, опухшие губы. И не мог отвести взгляда. Мысли снесло сквозным вихрем, в голове осталось только гулкое биение сердца. Адреналин гулял по венам, пульс дико бился в висках, от ударов ныло всё тело. В груди стало тесно, странные импульсы пробежали по телу. Тэхён тяжело дышал, и каждый его рваный вздох Чонгук ощущал нутром, бёдрами, пахом, каждой клеточкой. Внутри всё смешалось. Гнев и злость никуда не делись — они всё ещё кипели в крови, требуя разрядки. Но душа уже требовала другого, хотелось прижаться, чтобы чувствовать каждое движение под собой. Во рту пересохло и тревожно сжалось в животе. И тут Чонгук заметил совсем рядом то, чего он никак не мог увидеть в пылу драки — тонкий, маленький росточек подснежника, первого предвестника весны, пробивший себе дорогу к свету сквозь влажный, тяжёлый пласт земли, плотный слой снега. Пробился назло всему — холоду, темноте, тяжести. Весна, надо же. Пробуждение. В груди разливалось что-то тёплое и совершенно неуместное. Весна лезла из-под земли, а из Чонгука полезло наружу то, что он усердно закапывал в себе, скрывая прежде всего от самого себя. Тэхён под ним лежал злой, красивый, дрожащий. И этот смелый подснежник рядом, как ехидная насмешка и очевидный знак: сноси всё к херам, пока не поздно. Взгляд сам вернулся к Тэхёну. Он, затаив дыхание, смотрел на вздрагивающие длинные ресницы с налипшими снежинками, на эти блядские губы, которые приоткрывались, ловя холодный воздух. — Что уставился? Чонгук, всё ещё придавливая его запястья одной рукой, второй прикоснулся к лицу и, жёстко удерживая подбородок, наклонился и впился в губы, целуя больно и колюче, с солёным привкусом крови и злости. Тэхён широко распахнул глаза от неожиданности и забился в панике, мыча что-то сквозь сжатые губы и пытаясь вырваться, но Чонгук, только сильнее сжав запястья, держал крепко, вдавливая в мёрзлую землю. Задыхаясь, зло целовал разбитыми губами, пачкая кровью Тэхёну рот. Тэхён мотал головой, стремясь увернуться. Но Чонгук не отпускал, снова и снова отчаянно накрывал его рот, пока Тэхён не затих, обессилев. А потом он перестал вырываться, глухо застонав в чужие губы, расслабив свои и чуть приоткрыв, впуская врага. Язык Чонгука требовательно проник ему в рот, нагло вылизывая и сплетаясь с языком Тэхёна. Они только что катались по снегу, нанося друг другу безжалостные беспорядочные удары, костяшки саднили от содранной кожи и холода. Равнодушная луна освещала холодным светом раны на лице. Снег под ним таял, ледяной водой просачиваясь под пальто, и это должно было отрезвить, привести в чувство. Но не отрезвляло. Тело горело, плавилось, не слушаясь орущего о благоразумии разума. Тэхён ненавидел Чонгука всеми фибрами души. Он хотел его прямо здесь и сейчас, на этом грёбаном снегу. — Тварь, — выдохнул, обдавая его губы облачком пара. Чонгук отпустил его руки. И Тэхён этими самыми руками, которыми с наслаждением наносил удары ещё несколько минут назад, вцепился в ворот пальто Чонгука, притягивая ближе. Он помнил то странное, тянущее ощущение в груди, когда бессонными ночами кропотливо рассматривал его фотографии, раскладывая на пиксели. Он называл это ощущение ненавистью, но под ней назойливо копошилось что-то ещё, что Тэхён старательно загонял глубоко в недра своей неспокойной души, отказываясь признавать даже себе. И сейчас это что-то горячее неконтролируемо выплёскивалось, сметая все запреты и громогласно заявляя о конце здравого смысла. Ненависть — странная штука, она иногда так похожа на другое, неопознанное чувство, что сразу и не разобраться, ведь между ними всего один шаг. Чонгук оторвался от его губ, и они, тяжело дыша, не двигаясь, долго смотрели друг на друга. Тёмные глаза Чонгука шально блестели в лунном свете. Губы припухли — Тэхён не знал, это от укуса или от удара. — Ты ебнулся, Чон, — прохрипел он, всё ещё держа его за ворот. — Возможно, — Чонгук, усмехнувшись и не отводя глаз, медленно облизнул разбитую губу. — Жаловаться будешь? Тэхён хотел огрызнуться, послать, врезать снова, но слова застряли в горле. Потому что он всё ещё сжимал чужой ворот, и сердце всё ещё билось, как бешеное. — Смотри, мы тут друг друга убиваем, а цветочки растут. Тэхён, повернув голову, увидел подснежник и хмыкнул. — Романтика, мать её, — и снова потянулся к губам. Они валялись в снегу, сплетённые, злые, дрожа от возбуждения, и целовались так, как будто это их последний раз. Чонгук оторвался от его губ, тяжело дыша, упёрся лбом в лоб Тэхёна. — В машину, — выдохнул он хрипло. — Что? — Тэхён непонимающе смотрел на него затуманенным взглядом. — В машину, говорю. — Чонгук уже поднимался, таща его за собой. — Вставай. Он рывком поднял Тэхёна на ноги и, не отпуская, потащил за собой к джипу. Тэхён, спотыкаясь, шёл, вцепившись во влажный рукав его пальто и не отрывая взгляда от напряжённого лица, и всё ещё ожидая, что тот остановится, передумав, но тот уверенно двигался, не отпуская его ладони. Чонгук резко распахнул заднюю дверцу, толкнул Тэхёна внутрь и залез следом, захлопывая дверь. Джип, жалобно скрипнув, качнулся на рессорах. Тэхён уже тянул его к себе, впиваясь в губы, зарываясь руками в волосы. Чонгук навалился сверху, прижимая его к сиденью, целовал, рыча и шаря руками по всему телу. Он, лихорадочно стащив с себя и с него пальто, бросил их на переднее сиденье, рвано дыша, стянул подрагивающими пальцами брюки, одним движением скинул с себя чёрную водолазку, Тэхён нетерпеливо помогал расстегнуть молнию на штанах, и вся куча одежды полетела вслед за пальто. В этой бешеной возне выплёскивалось всё — злость, желание, невозможность. Барьеров больше не существовало. В тесном кожаном салоне слышно только сбитое хриплое дыхание, и жадные, голодные руки блуждали, не оставляя без внимания ни один сантиметр тела. Чонгук приподнялся и, сев на сиденье, перетащил Тэхёна на свои колени, устраивая поудобнее, и сжал пальцы на его бёдрах, чувствуя, как вздрагивают и натягиваются мышцы под кожей. Тэхён податливо двинулся за ним, и Чонгук горячо выдохнул ему куда-то в скулу, зарываясь пальцами в мокрые от снега волосы, потянул, запрокидывая голову. Второй рукой скользнул по пояснице, припечатывая к себе. Тэхён простонал ему прямо в губы, и Чонгук жадно впился в эти желанные губы, беря то, что и так уже принадлежало ему, и с упоением чувствуя вкус снега, крови и чего-то терпко-сладкого, отчего по позвоночнику пробежались колючие мурашки. Чонгук оторвался от его губ, тяжело дыша, и посмотрел в глаза Тэхёна, который смотрел сверху вниз — злой, возбуждённый, с разбитой губой и диким блеском в глазах. — Что? — выдохнул он. — Ничего, — Чонгук провёл большим пальцем по его скуле. — Смотрю. — Насмотрелся? — Нет. — Прикусил кадык и тут же зализал языком. Тэхён со стоном выгнулся, вцепившись ему в волосы. — Чонгук… — Ммм… — Не останавливайся… — Не собираюсь… Чонгук целовал ключицы, грудь, лизнул вставшие бусины сосков и тут же втянул в рот, чуть сжимая зубами. Тэхён, ахнув, жадно ловил воздух ртом. Мстительно повёл бёдрами вниз, потираясь ягодицами о чужой стояк, Чонгук зарычал, запрокидывая голову, и ладонями спустился ниже, сжимая упругие половинки. — Чёрт, Тэ, у меня ничего нет. — А у меня, думаешь, в кармане пачка презервативов лежит? На случай, если глава враждебного клана вдруг отымеет меня в машине? — Тэхён нетерпеливо прикусил его за мочку уха. — Я чист. А ты? — Я тоже, проверялся три месяца назад, но у меня никого не было уже полгода. Тэхён удивлённо вскинул брови, но не успел отпустить колкость, как Чонгук прикоснулся двумя пальцами к опухшим, с запёкшейся кровью, губам, с нажимом провёл по ним и, надавив, проскользнул внутрь, глядя в глаза. Тэхён не сопротивлялся. Чонгук пошевелил пальцами, проводя по влажному языку, двигавшемуся навстречу, по нёбу, собирая горячую слюну. Тэхён сглотнул, посасывая. Чонгук вытащил влажные пальцы, блестевшие от слюны, и, потянувшись вниз, провёл ими по ложбинке между ягодицами. Тэхён зашипел сквозь зубы, когда мокрые пальцы проникли внутрь, преодолевая сопротивление. Невольно дёрнулся в попытке рвануть прочь, но, глубоко с шумом выдохнув, заставил себя расслабиться и разжал стиснутые на спинке сиденья пальцы. Чонгук уловил этот момент и аккуратно толкнулся глубже, и Тэхён выгнулся, запрокидывая голову. — Ещё, — выдохнул он. Чонгук довольно усмехнулся и осторожно добавил второй палец. — Двигай, — Тэхён качнулся назад, насаживаясь глубже, и зашипел от боли, но как же хорошо, до мурашек. — Не целку мне ломаешь. — Я вижу, — Чонгук двинул пальцами внутри, нащупывая то самое ребристое местечко. Тэхён резко дёрнулся, царапая до красных отметин. — Здесь? — Не останавливайся, блять, — простонал, закатывая глаза. Чонгук не остановился. Разводил пальцы, растягивая, добавлял слюны, когда становилось слишком туго, и смотрел, как Тэхён кусал губы от нарастающего вожделения. К третьему пальцу Тэхён уже не сдерживался — стонал в голос, уткнувшись носом ему в шею, и Чонгук чувствовал, как дрожат его бёдра. — Хватит, — выдохнул Тэхён хрипло. — Хватит, я готов, просто уже сделай это… Чонгук медленно вытащил пальцы, глядя, как Тэхён вздрагивает от этого движения. Перехватил его за бёдра, приподнимая и направляя свою возбуждённую плоть в разработанный анус. — Смотри на меня. И на выдохе вошёл до упора, глядя в эти дикие, расширенные зрачки. Тэхён распахнул рот в беззвучном крике, впиваясь ногтями в плечи, не отводя взгляда. — Блять, — Чонгук, выдыхая, замер внутри. — Какой же ты… Медленно толкнулся, давая привыкнуть, а потом, когда Тэхён сам двинулся навстречу, увеличил темп, рыча и кусая. В машине стало нечем дышать. Стёкла запотели от сбитого дыхания, влажный звук тел, сталкивающихся в тесном пространстве задних сидений, возбуждал ещё больше. Чонгук рвано вбивался в него, сходя с ума от того, как Тэхён жадно его принимал. — Руку, — со стоном выдохнул Тэхён, перехватывая его запястье и прижимая к своему члену. Чонгук сжал пальцы на его вздрагивающем стволе, двигая рукой в такт толчкам, и Тэхён выгнулся, открывая шею для поцелуев. Чонгук не удержался — впился зубами, зализывая, чувствуя, как под губами бьётся пульс в вене, как изнутри сжимаются скользкие стеночки вокруг него. — Я уже близко, — прохрипел Тэхён. — Ещё, не останавливайся. Чонгук зарычал ему в шею, сбиваясь с ритма, входя рвано, глубоко, до самого дна, и Тэхён с хриплым утробным стоном кончил первым, пачкая животы и грудь, вытягиваясь, сжимаясь вокруг его члена так, что Чонгук сорвался следом и, прижавшись лицом в мокрую шею, протяжно застонал сквозь сжатые зубы. Тэхён, прикрыв глаза, бессильно рухнул на него, уставший, потный, довольный. Они тяжело дышали, не двигаясь, остывали, чувствуя, как в салоне постепенно становится прохладнее. — Тэхён… — он провёл ладонью по покрытой испариной спине. — Мммм… — Слезь с меня, надо одеться, пока не замёрзли. Тэхён, фыркнув, нехотя пошевелился, но послушно перекатился на соседнее сиденье. Чонгук, дотянувшись до отсека центральной консоли и подняв крышку, нащупал влажные салфетки. Тэхён с интересом наблюдал, как он аккуратно стирает влажные следы их страсти с его груди, живота, бёдер. Потом привёл в порядок и себя. Покопавшись в сброшенной в кучу одежде, вытянул свою футболку и протянул её Тэхёну. Надев её, он расслабленно положил голову Чонгуку на плечо, а рука сама легла на грудь, большим пальцем машинально поглаживая кожу над сердцем, отсчитывая глухие удары. Сидеть на заднем сиденье в чужой футболке было ой как удобно. — Кстати, как там поживает мой подарок? Ты его случаем не оприходовал? — Банни-кроль? Та чё ему сделается. Жрёт как не в себя. Не успеваю морковью запасаться. Пришлось ввести новую статью расходов. — Ты ему имя дал? — у Тэхёна от удивления губы вытянулись в трубочку. — Ага, а как мне к нему обращаться-то? Просто кролик? Несолидно. Тэхён хмыкнул. — Он мне напомнил тебя, вы так похожи, — невозмутимо добавил он, сдерживая смех. — Оба чёрные, глаза горят, морковку тебе в зубы — и будете один в один. Чонгук смотрел в потолок, улыбаясь своим мыслям: «Сносить — так до конца и основательно». — Тэ, я люблю тебя. Ладонь на груди замерла. Тэхён перестал дышать, он, медленно подняв голову, посмотрел на него огромными от шока глазами, в полумраке Чонгук не смог ничего разглядеть в этих безднах. — Ты ненавидишь меня, — осипше, в замешательстве, еле выдавил он из себя. — Я себя ненавидел. — За что? — Потому что должен был ненавидеть тебя и не мог. Я считал себя предателем. Я, любя тебя, предавал своего отца, свой клан. Тэхён молча долго смотрел, коснулся наливающегося синяка у виска, оставленного его кулаком ещё там, на снегу. Потом вдруг, подавшись вперёд, схватил его за затылок и, притянув, зло, до боли в разбитых губах, поцеловал. И резко отпустил, прерывисто дыша и смотря в упор. — Ненавижу, — прошептал он, обдавая губы напротив горячим дыханием. — Ненавижу тебя, понял? — Понял. — Люблю тебя, безумно люблю. С ума схожу… Последние слова потонули в поцелуе. Чонгук, обхватив его лицо ладонями, иступлённо целовал, притягивая ближе и не давая даже глотнуть воздуха. Оторвавшись друг от друга, Чонгук не убрал ладони, продолжая гладить большими пальцами скулы. Тэхён замер в его руках, от нежных прикосновений по коже бежали колючие мурашки, не имеющие ничего общего с холодом. Он смотрел в эти глубокие глаза, пытаясь найти в них хоть что-то знакомое — те самые злость и ненависть, к которым привык и которые так легко читались в этих чёрных омутах. До этого момента в нём жила уверенность, что ненавидит этого человека, он питался этой ненавистью, пестовал её, взращивал. А теперь сидел в его машине, в его тёплых объятиях, после бурного охренительного секса, и хочет, чтобы всё это повторялось вновь и вновь. Потому что искал в себе эту ненависть, которая жгла его месяцами, и не находил: она исчезла, растворилась, как предрассветный туман. Или, может, она никогда и не являлась тем, чем казалась? И Тэхён, прикрыв глаза, выдохнул: — Чонгук, мы не трогали твоего отца. — Я знаю… — Знаешь? — Тэхён, резко отодвинувшись, с недоверием, растерянностью уставился на него. — Откуда ты можешь знать? Чонгук молчал. — Ты всё это время знал? — уже понимая, что Чонгук говорит правду, Тэхён, схватив его за плечи, зло встряхнул. — Знал и молчал? — он хрипло крикнул, ударив его кулаком в грудь. И тут его прошила острая, как игла, невероятная мысль: — Ты не имеешь никакого отношения к смерти моего отца. — В горле так пересохло, что саднило, царапая. Чонгук всё так же молча покачал головой. — Какая же ты сука! И ты позволил мне думать, что это вы убили моего отца в отместку? Позволил ненавидеть тебя? — А ты бы поверил, если бы я сказал, что ни я, ни мой клан не причастны к смерти главы Ким? — Чонгук, не отводя взгляда, схватил его за запястья, удерживая от последующих ударов, вроде и не так сильно бил, но попадал по синякам, которые получил до этого в драке. Довольно больно и неприятно. — В первый же день? В день похорон? Ты бы мне поверил? Тэхён замер. — Нет, — выдохнул он, расслабляя руки. — Не поверил бы. — Вот, — Чонгук, аккуратно прижав холодные подрагивающие пальцы к груди, притянул его, обнимая и согревая теплом своего тела. Тэхён поднял голову и долго смотрел в его глаза. Любая ложь имеет запах. Иногда она пахнет холодным металлом, оставляя привкус, как после прокушенной губы. Иногда — приторной сладостью, липнущей вязкой массой к нёбу и зубам. А иногда — отвратительным, рвотным, тяжёлым потом, когда человек говорит одно, а физическая реакция тела — другое. Сейчас же не пахло ничем. — Тогда кто? — А вот это интересный вопрос. Мы должны разобраться, кто такой смелый, что решил одним махом убрать нас обоих, а потом, как я думаю, заявить, что оба главы кланов погибли во время перестрелки между собой. Хотя у меня есть подозрения, но не знаю, поверишь ли ты мне. — Кто он? Говори! — Тэхён резко вскинулся. — Я его своими руками придушу. — Твой дядя…