Остаться. С тобой.

Тусклый лунный свет пробивается сквозь разбитые окна пиццерии, лишь слегка разбавляя тьму пыльных коридоров и выхватывая из мрака выцветшие, облупившиеся декорации — некогда яркие, веселые, а теперь похожие на декорации заброшенного театра ужасов; обшарпанные столы, накрытые пёстрыми скатертями в крупный горох, и покосившиеся стулья. Некоторые из них опрокинуты — то ли в спешке, когда заведение закрывалось, то ли под тяжестью лет, медленно и неумолимо разрушавших всё, к чему прикасались. Скатерти, некогда радовавшие глаз сочными цветами, теперь выглядели выцветшимии протёртыми, на одной из них темнело пятно — не то пролитый когда-то сок, не то что-то иное, о чём не хотелось думать. В углу большого зала располагалась сцена. Когда-то здесь кипела жизнь: механические звери пели, двигались, их глаза горели алым софитным светом, а дети в первых рядах визжали от восторга, протягивая маленькие ладошки к любимым персонажам. Теперь же сцена напоминала руины. Несколько досок в центре были проломлены — кто-то или что-то наступило слишком сильно. Остатки когда-то гордого занавеса, теперь бесформенные лоскуты выцветшей парчи, едва подрагивали от лёгких дуновений ночного ветра. Их движение было похоже на агонию — как у подбитой птицы, что всё ещё пытается взлететь, хотя крылья сломаны. Аниматроников на сцене не было уже много лет. Остались лишь потёртости от двух пар ног — аккуратные, въевшиеся в дерево следы. Фрадбер и Спрингбони, имена, которые когда-то значили радость и праздник. Теперь они значили только пыль. Пол устилала мозаика из разбитого стекла — осколки отражали луну тысячей крошечных ледяных зеркал. Местами валялись мягкие игрушки, покрытые таким плотным слоем пыли, что под ним едва угадывались первоначальные цвета. Мишка с оторванным ухом, заяц с выдранными глазами. Остатки воздушных шаров. Сдувшиеся, сморщенные латексные лоскутки, похожие на сброшенную кожу змей, все еще держатся за нитки, привязанные к спинкам стульев. На стенах висели полуразорванные плакаты. Улыбающиеся аниматроники смотрели стеклянными глазами в пустоту, их краски поблекли, уголки губ всё ещё были вздёрнуты в застывшем, неестественном восторге. Рядом — детские рисунки, приколотые кривыми гвоздями или приклеенные пожелтевшим скотчем. Бумага истончилась, края обветшали, но изображения всё ещё можно было разобрать: солнце с лучами-палочками, семья, держащаяся за руки, огромный жёлтый медведь в центре. Под одним из рисунков корявыми печатными буквами было выведено: «МОЯ ЛЮБИМАЯ ПИЦЦЕРИЯ». Подпись почти стёрлась, но буква «Б» в слове «любимая» всё ещё отчаянно цеплялась за бумагу. На самом краю сцены сидел Майкл. Его фигура казалась невероятно тощей, почти бесплотной — кожа обтягивала кости так туго, словно вот-вот лопнет. Цвет её давно утратил человеческий оттенок, сменившись неприятным, грязно-фиолетовым тоном, каким становятся лепестки цветов, зажатые между страницами книги и забытые на десятилетия. Под глазами основательно залегли синяки — глубокие, въевшиеся, как следы от многолетней бессонницы. Впрочем, слово «как» здесь было лишним. Он действительно не спал. Он вообще ничего не делал из того, что положено делать живым. Он не дышал — грудь оставалась неподвижной. Не моргал — веки застыли, лишь изредка опускаясь с механической, неестественной периодичностью. Его глаза — некогда юные, ясные, голубые, как майское небо — потускнели, выцвели. Стали водянистыми, стеклянными, как у старой, забытой на чердаке куклы. От прежнего блеска не осталось и намека. Он больше не был живым. Но и уйти окончательно у него не получилось. В руках Афтон держал мягкую игрушку Фредбера. Плюшевый медведь выглядел почти новым — по крайней мере, на фоне окружающего разложения. Его мех когда-то был золотистым, теперь же приобрёл теплый палевый оттенок; на правом ухе виднелась аккуратная заплатка, сделанная неровными стежками — детской рукой, неумелой, но старательной. Глаза игрушки — большие, чёрные, с крошечным бликом — раз в несколько секунд едва заметно подёргивались. Внутри тикал механизм, простой и надёжный, рассчитанный на тысячи часов работы. Он работал до сих пор. Вопреки времени. Вопреки забвению. Вопреки всему. Майкл не смотрел на игрушку. Его взгляд проходил сквозь неё, сквозь сцену, сквозь стены — куда-то туда, где много лет назад ему в голову пришла та злосчастная идея. Куда-то где он лишился важного человека. По своей же вине. Чуть поодаль раздался металлический скрип. Звук был тихим, почти робким — так скребётся о дверь бездомный пёс, не решаясь войти без приглашения. Бывший техник чуть дёрнулся, Не от страха — от неожиданности. Слишком глубоко он заплыл в свои мысли. Движение вышло резким, неестественным. — Ты снова здесь, — произнёс Майкл, даже не повернув головы. Его голос прервал «сон» старой пиццерии. Глубокий, хриплый, с каким-то странным резонансом — словно говорил не человек, а радиоприёмник, настроенный на мёртвую волну. Из тьмы коридора выступил Эннард. Металлические конечности поскрипывали при каждом движении — звук был неравномерным, прерывистым, как кашель курильщика. Разноцветные глаза мерцали в полумраке: один синий, другой зелёный, третий фиолетовый, четвёртый жёлтый. Их свет то усиливался, то затухал, создавая причудливые узоры на пыльном полу. Ситуация в аредном бюро «Циркус Бейби» случилась может 5, а может и 6 лет назад — или вечность? Майкл давно перестал отсчитывать время. Тогда, в лабиринте под землей, Эннард наконец-то обрел контроль. А потом — потерял его. Бейби отделилась первой. За ней, по одному, ушли и остальные фантаймы — Фредди, Фокси, Баллора. Они забрали свои куски кода, свои воспоминания, свои личности. А то, что осталось... Стало новым телом. Эннард стал ниже ростом. Его каркас, лишенный множества модулей, выглядел неполным, обрубленным, почти жалким. Он больше не был тем грозным «сплавом», что охотился в подземельях. Он был лишь тем, что не захотело уйти но так и не смогло. Эннард сделал ещё один шаг. Металл скрипнул — жалобно, устало, как старые половицы в доме, где давно никто не живёт. За месяцы, проведённые в одиночестве, даже его провода и механизмы научились звучать иначе. Не угрожающе. Почти... человечно. Майкл не обернулся. Его пальцы — с заметной синевой под ногтями, которая расползалась по рукам тонкой венозной сеткой — продолжали гладить плюшевое ухо Фредбера. Движения были автоматическими, ритмичными. Игрушка в ответ моргала. Раз в несколько секунд. Размеренно. Как сердцебиение, которого у них обоих не было. — Ты знаешь, что я всегда возвращаюсь, — голос Эннарда шелестел, словно старые, перегруженные динамики, работающие на пределе своих и без того истончившихся мембран. Скрежет, шипение, а под ними — едва уловимая, странная интонация. Он остановился в двух метрах от сцены. Ближе не подходил. Больше не подходил. С тех пор, как они перестали быть одним целым, Эннард словно возвел невидимую границу. И просил разрешения чтобы ее пересечь. Майкл чуть закатил глаза. Жест был таким человеческим, таким привычным, что на миг показалось — перед тобой просто уставший парень, а не разлагающийся труп. Эннарда даже в такой момент не покинуло это странное подобие «чувства юмора». Цитата Уильяма Афтона, произнесенная его же созданием, обращенная к его же сыну. Черный юмор, понятный только им двоим. — Здесь всегда тихо и спокойно, — проговорил робот, пропуская колкость мимо процессоров. — Это единственное место, тишина в котором мне нравится. Не давит. Не требует ответов. — Тишина? — Майкл хмыкнул, и звук вышел сухим, безжизненным — как шорох осенних листьев по асфальту. Он наконец поднял взгляд от игрушки, но смотрел не на собеседника. Сквозь него. На выломанные доски сцены, на следы от четырёх ног, на пыль, которая копилась здесь годами, терпеливо ожидая, пока всё станет прахом. — Здесь никогда не было тишины.Только шум сервоприводов, детский плач и музыкальные автоматы, которые играли одни и те же восемь песен по кругу. —Только крики. И не всегда это были крики радости. Ты должен знать. — Я помню всё. — Эннард поднял руку. Разноцветные провода болтались из стороны в сторону, оголённые концы тускло поблёскивали в лунном свете. С тех пор как Бейби ушла, он перестал пытаться чинить себя. Перестал прятать повреждения, перестал имитировать целостность. — Каждую маску. Каждое имя. Каждый план и каждое тело, которое мы делили. Кроме одного. Майкл замер. Его пальцы сжали игрушку сильнее — Фредбер моргнул чаще, будто почувствовал напряжение. Механизм внутри плюшевой головы зажужжал едва слышно, почти испуганно. — Я не часть тебя. — Нет, — легко согласился Эннард. Он опустился на край сцены — медленно, осторожно, словно боялся раздавить рассохшиеся доски. Они жалобно скрипнули, приняв вес металла. — Но кто ты теперь, Майкл? Ветер качнул рваный занавес. Где-то в глубине здания упала отклеившаяся плитка — глухой, одинокий звук. За ним последовал другой — тонкий, мышиный писк. Здание умирало долго, по частям, и этот процесс не мог остановить никто. Раньше Майк легко ответил бы на этот вопрос. «Сын», «брат», «крутой чел», «техник», да «человек» в конце концов. Теперь все эти слова казались одеждой с чужого плеча — большой, не по размеру, смешной и неуместной. Он и сам не знал, почему остался «жив» и кем стал теперь. — Не знаю, — ответ прозвучал тихо, почти шёпотом. Майкл посмотрел на свои руки. Фиолетовые прожилки поднялись выше локтя, вились по предплечьям замысловатым узором, напоминающим карту вен, какой учат студентов-медиков. Гниение замедлилось, но не остановилось. Оно всегда будет замедляться, никогда не кончаясь. Бесконечный процесс распада, замороженный в самом начале. — Я думал, что найду ответ здесь. Или хотя бы смогу уйти. — И? — И я здесь. С игрушкой, которая помнит голос, который я почти забыл. — Он повернул голову, и впервые за этот разговор их взгляды встретились. Мутные голубые глаза с одним тоже голубым глазом — но оттенок его был совсем другим. Более ярким, насыщенным, почти живым. — Ты ведь тоже не вопросы задавать сюда приходишь? Эннард молчал долго. По меркам человека — вечность. По меркам машины — несколько тактов процессора, потраченных на перебор архивных данных, на поиск нужного файла, на сборку ответа из обрывков чужих воспоминаний. — Бейби сказала, что я — ошибка. Набор чужих воспоминаний, характеров и деталей, который пытается стать личностью. Она сказала, что во мне нет ничего настоящего. И когда они покинут меня, я просто исчезну. — Они ушли? — Да. — Пауза. Механизмы внутри грудной клетки издали странный звук — не скрежет, не скрип. Что-то похожее на вздох. — Но я всё ещё здесь. Майкл отвёл взгляд. Его пальцы снова расслабились, и Фредбер моргнул в своём спокойном, бесконечном ритме. Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать. — Мой отец создавал вас, чтобы убивать. — Голос Афтона звучал ровно, без гнева. Устало. — Чтобы забирать души и удерживать их внутри проводов. Он думал, что это бессмертие. Он ошибался. — Тогда что это? Майкл не ответил. Он и сам не мог дать определение. Самое близкое по смыслу слово — «существование». Но в этом слове не было ни надежды, ни цели. Только факт. Голый, беспощадный факт. Он взглянул на выцветшую игрушку. Фредбер моргнул в пятнадцатый раз. Чёрные глаза-пуговицы смотрели на него с той же безусловной преданностью, с какой смотрели много-много лет назад на другого ребёнка. Надеюсь, он уже где-то в лучшем месте. В голове вспыхнули воспоминания — яркие, болезненные, с чёткостью, которую не могут дать обычные воспоминания. День рождения. Плач. Крики. Кровь на полу и его руках. Скорая помощь. Чувство вины — такое густое, что им можно давиться, как переспелыми фруктами, чувствовать, как оно стекает по горлу и заполняет лёгкие, которые уже не дышат. Он потерял их обоих. Не уследил. Был слишком глупым. Слишком наивным. Слишком занятым собственными обидами, чтобы заметить, как тьма подбирается к его семье. Но Майк искренне верил, что хотя бы одному из них сейчас хорошо. Что где-то там, за гранью, которую он не смог переступить, его маленький брат бегает по бесконечному лугу и смеётся. Свободный. Целый. А сестру он обязательно спасёт. — Не все души смогли уйти, — произнёс он после долгой паузы.— ещё одну паузу — Не все захотели. Ветер стих. Пыль медленно оседала на разбитое стекло, на забытые игрушки, на пожелтевшие детские рисунки. На одном из них, приколотом к стене кривым гвоздём, всё ещё можно было разобрать улыбающегося зайца в окружении детей и надпись печатными буквами: «СПАСИБО ЗА ВЕСЕЛЫЙ ПРАЗДНИК». Буквы были выведены красным фломастером — выцветшим, но всё ещё различимым. Кто-то очень старался. Эннард смотрел на игрушку. На едва заметные движения её век. На то, как осторожно — почти нежно — сжимают её пальцы бывшего техника. — Ты не похож на своего отца, — произнёс он наконец. Майкл дернул уголком губ. Это нельзя было назвать улыбкой. Слишком горько. Слишком криво. Лишь тень того, что когда-то могло стать улыбкой. — Ты не похож на ошибку, — ответил он. Скрип металла. Эннард поднялся, но не ушёл. Его разноцветные глаза на мгновение перестали мерцать — ровный, тёплый свет, как от старого ночника в детской, который боялись выключить, чтобы темнота не забралась под одеяло. — Я могу остаться? С тобой. Пальцы Майкла замерли. Фредбер моргнул в восемнадцатый раз за минуту. Его механическое сердце — простой моторчик на батарейках — тикал ровно, не сбиваясь с ритма. — Здесь не на что смотреть. Только тьма и пыль. — Я могу выжить без них. — Эннард наклонил голову, и этот жест был таким человеческим, таким потерянным, что у Майкла сжалось что-то в груди — там, где раньше билось сердце. — Но я не помню, как это — быть одному. Где-то в темноте, за разбитыми окнами, начинал заниматься рассвет. Серый, холодный, безразличный. Первые бледные лучи просачивались в зал, касались пыли, и она вспыхивала миллионами крошечных искр. Но лунный свет всё ещё держался. Цеплялся за края сломанной сцены, за покосившиеся стулья, за пёстрые скатерти и за плюшевое ухо медведя, который продолжал моргать. Двадцать. Двадцать один. Двадцать два. Майкл посмотрел на Эннарда. На его разноцветные глаза, в которых больше не было угрозы. На оголённые провода, которые он не удосужился спрятать. На металлические пальцы, сжавшиеся в кулаки — от напряжения, от страха, от надежды, которую он боялся признать. — Садись, — сказал Майкл. Эннард опустился на пол. Металл скрипнул, но он поправил конечности, стараясь не шуметь. Рядом с собой заметил что-то, припорошённое пылью. Его пальцы — аккуратно, чтобы невкоем случае не сломать — подняли с пола маленького плюшевого жёлтого зайца. Один глаз отсутствовал, из уха торчал клок ваты. Эннард осторожно положил игрушку рядом с собой. Просто чтобы она была. Майкл не сказал ни слова. Его пальцы возобновили своё ритмичное движение по уху Фредбера. И двое существ, забытых временем и смертью, остались ждать рассвета в пиццерии, где когда-то звучал детский смех. Пыль танцевала в лунных столбах. Где-то в темноте тикали старые часы, отсчитывая минуты, которые никому не были нужны. Фредбер моргал. Двадцать три. Двадцать четыре. Двадцать пять. Рассвет приближался. Но они не боялись. Теперь они не одни. Двадцать шесть. Двадцать семь....